Только и делают, что берут, берут и берут.

От волнения я еле сидела на месте, но боялась открыть рот. Бог знает, какие слова из него вылетят. Дети, похоже, нашли занятие поспокойнее – больше не было слышно ни голосов, ни беготни.

– Мне сказали, ты теперь на фабрике солений работаешь, – обратился к Мэйсу Тим.

– Да, вот она подсуетилась. – Не глядя на меня, Мэйс кивнул в мою сторону. – И Эрику снова в школу устроила. Только у нас впереди замаячил свет, и тут… Господи, что я тебе сделал?

– Не приплетай Господа, – велела миссис Уильямс. – Кто-кто, а Господь тут ни при чем.

– Это уж точно. – Нелли поставила в центр стола блюдо с пирогом. – Стоит белым помочь нам, они начинают считать, что мы их собственность.

Повисла тишина.

– Можно мне посмотреть? – тихо спросила я.

Тим переложил газетную вырезку ближе ко мне, и я начала читать. Лу Фельдман все сделал как надо. В иске упоминались не только клиника и миссис Сигер, но и врач, который провел операцию. В заметке подробно пересказывали исковое заявление: девочек забрали из дома, а отец и бабушка подписали бумаги, не понимая, на что дают согласие, поскольку не владеют грамотой.

Фигурировала в тексте и я – как медсестра девочек. Господи. Люди могут подумать, что я тоже приложила к этому руку, что свидетелем была я, а не Вэл.

– Так им что-то выплатят или нет? – спросил Тим.

Он пристально смотрел на меня. Все остальные тоже.

– Не знаю, – с дрожью в голосе ответила я. – По-моему, сейчас мы пытаемся добиться, чтобы подобное не повторилось ни с кем другим.

– Что толку, если моих племянниц уже покалечили? Кто-то должен за все ответить!

– Хватит, Тим. – Леотис, муж Нелли, единственный в семье был немногословен. Когда он заговорил, все притихли. – Нас с вами этот иск не касается. Просто белые в который раз лезут в чужие дела.

Я попыталась возразить, но никто не обратил внимания.

– Что должны делать мы, – продолжил Леотис, – так это помогать друг другу. Девочки уже достаточно натерпелись. Патриша, в любое время отправляй их к нам погостить. Мы с Нелли теперь остались вдвоем. Все, что у нас есть, это крыша над головой да пенсия. Бог свидетель, мы уже староваты и растить их не можем, зато способны прокормить. И давать любовь. Надо было давно предложить, еще когда умерла Констанс. Но лучше поздно, чем никогда.

– Леотис, не нужно себя казнить, – сказала его жена. – Никто из нас не мог и предположить, что случится такое.

– Это я подписала бумаги, – сказала миссис Уильямс.

– Я тоже их подписал, ма.

– А я была их медсестрой, – тихо произнесла я.

– Может… может… – начала Доу.

– Может, стоит просто подождать, чем все кончится, – договорила Патси.

Я подумала о Лу, вспомнила его такое юное лицо и наивный энтузиазм. Вряд ли он понимает, что в его руках надежды не только одной семьи, но всех чернокожих. Мне искренне хотелось верить, что он не просто лезет в чужие дела, как выразился Леотис. Если он не выиграет в суде, значит, я зря заставила семью через это пройти. Да и его победа может не принести пользы. Вполне вероятно, что никакой компенсации Уильямсы не получат. Возможно, их жизнь никак не изменится.

В обратный путь мы выехали рано утром, чтобы Мэйс успел на работу. Девочки с бабушкой спали на заднем сиденье, привалившись друг к другу. Мэйс смотрел перед собой. Я не знала, что сказать, поэтому не говорила ничего. Он долго молчал – наверное, задремал, подумала я и сосредоточилась на дороге – и вдруг, напугав меня, он тихо произнес:

– Может, если девочки научатся читать, им будет легче, чем мне.

Впервые на моей памяти Мэйс коснулся темы их образования. Я всегда думала, что он считает школу пустой тратой сил, блажью, от которой беднякам в Алабаме пользы немного.

– Это не твоя вина, Мэйс, поверь мне. Ты делаешь ради семьи все, что можешь.

– Да ну? – Он посмотрел на меня, но я продолжала следить за дорогой, избегая его взгляда.

– Да.

– Ну, иногда даже этого оказывается мало. – Мэйс помолчал. Мы одновременно повернулись друг к другу, и фары проезжающего мимо грузовика осветили его лицо. – Так ведь, мисс Сивил?

27

Встречу назначили на восемь утра, но Индия собралась гораздо раньше, чем мы планировали выехать. Просидев два месяца дома, она хотела скорее вырваться из четырех стен. Я с волнением ждала возможности показать ей новую школу. Когда мы приехали, в вестибюле нас встретила служащая церкви, сестра Латарша. Я не поверила глазам: она была черной. Голову покрывал убор, но в остальном сестра Латарша была одета непримечательно, в джинсы на резинке и простую розовую блузу. Ее гладкая кожа поблескивала от пота.

– Не смотрите на меня так, мисс Таунсенд.

– Простите. Я думала…

– Не вы одна. Черные сестры существуют. Пойдемте, я вам все покажу.

Школа размещалась в подвале больницы Святого Иуды Фаддея – четыре классные комнаты и кабинеты учителей. Спортзала не было, но во дворе оборудовали детскую площадку. Сестра сказала, что столовой тоже нет. Дети обедают в классах.

– У нас пятьдесят пять учеников, все с особыми потребностями, – объяснила нам сестра Латарша, когда мы заглянули в один из классов.

Дети еще не собрались. Я заметила, что одиночных парт в кабинете нет, только столы на несколько человек. На полу лежал круглый ковер с изображением радуги, у стены рядом с низкими книжными шкафчиками стояли корзины с игрушками. Был и уголок для чтения с картонными книжками.

– Мы разделяем детей не так, как это принято в обычных школах. Учитываем множество факторов: темперамент, возможности, индивидуальные задачи развития. Наша цель – достойно адаптировать их к взрослой жизни.

– В каком смысле?

– Для разных детей это означает разное. Кому-то нужно развить моторные навыки. Кому-то необходим логопед. Бывают и конкретные задачи – например, научиться делиться игрушками, или чистить зубы, или держать в руках вилку.

– Вы сказали, у всех учеников здесь особые потребности?

– У некоторых, помимо когнитивных трудностей, наблюдаются и физические ограничения. Одна из наших задач – понять, как мы можем помочь этим детям. В большинстве школ их сразу списывают со счетов. Многие просто присутствуют там на уроках, но ничему не обучаются. Иногда к нам приходят даже подростки с весьма небольшим набором навыков. Но вы удивитесь, мисс Таунсенд. Некоторые из наших учеников способнее детей, не имеющих особых потребностей.

– Ого.

Сестра Латарша уже мне нравилась. Она, по-видимому, была старше меня, но моложе моей мамы. Лицо спокойное, глаза будто улыбаются.

Она повернулась к Индии и ласково сказала:

– Мы очень рады тебе, Индия. Садись, пожалуйста.

Сестра Латарша указала на стулья, расставленные вокруг стола, и достала деревянную головоломку, к которой прилагались три разноцветных колышка. Она попросила Индию поместить их в отверстия нужного цвета. Индия проворно вставила колышки, но промахнулась с цветами. Сестра Латарша похвалила ее за скорость. Индия захлопала в ладоши. Последовало объяснение: каждый колышек должен совпасть по цвету с отверстием на доске. Сестра Латарша показала, как это делать: красный к красному, синий к синему, желтый к желтому. Индия сосредоточенно наблюдала, но и со второй попытки перепутала все цвета.

– Попробуем еще раз, – сказала сестра.

Они повторили упражнение раз шесть или семь. Наконец у Индии получилось.

– Молодчина, Индия! – не удержалась я.

Сестра Латарша убрала головоломку, взяла Индию за руку, отвела в игровой уголок, показала ей разбросанные по полу детали поролонового конструктора и сложила их друг на друга.

– Видишь? Из них можно строить что хочешь.

Индия соорудила из поролоновых кубиков высокую башню и опрокинула ее. Затем выложила кубики в ряд и попыталась пройтись по ним, но с трудом удержала равновесие. У нее никогда не было таких хороших игрушек, подумала я.

– Вы очень терпеливая, – сказала я, когда сестра Латарша вернулась и села напротив.

– Ей хочется вас порадовать.

– Меня? Почему вам так кажется?

– Я занимаюсь этим четырнадцать лет. Вижу, как она на вас смотрит. Надеюсь, я тоже смогу завоевать ее доверие.

Я отвела взгляд, стараясь не дать волю чувствам. Девочки доверяли мне, но я их подвела, и эта мысль продолжала меня мучить.

– Как долго дети у вас обучаются?

– Почему вы спрашиваете? Вам кажется, для Индии это временная мера?

– Напротив, ей нужна стабильность в жизни.

Я читала, что миссия получает субсидирование от частных лиц, и невольно беспокоилась, не оказывают ли влияние на школу ее покровители. Что, если они видели заметку про иск и узнают о зачислении Индии? В обмен на добрые дела люди могут выдвигать неожиданные требования. На долю девочки и так выпало слишком много разочарований.

– Все зависит от ребенка. – Сестра Латарша открыла личное дело Индии. – Вижу, тестирование она прошла хорошо.

– Иногда я что-нибудь ей говорю, и она отлично меня понимает. Вне всяких сомнений.

Мне хотелось понять, что сестра Латарша о ней думает. Я была готова разбросать людей, если они будут мешать, – в точности как Индия раскидывает поролоновые кубики.

Сестра Латарша закрыла личное дело и отодвинула папку.

– В прошлом мы сталкивались с прогулами. Если Индия будет пропускать занятия, то потеряет место в школе. Насколько я знаю, вы не опекун девочки, так что ее родным нужно приехать сюда и подписать документы.

И ни слова о скандале, хотя в городе про него слышали все. По крайней мере, мне так казалось. Я мало знала о сестрах, служивших в церкви Святого Иуды Фаддея, и плохо представляла, следят ли они за новостями.

– У девочки только папа и бабушка. И оба неграмотные. Если вы не против, я буду сопровождать их и объясню, что написано в документах.

Индии придется иногда добираться одной на автобусе. Это немного меня беспокоило.

Сестра Латарша посмотрела мне в глаза.

– Нашей школе двадцать шесть лет, мисс Таунсенд. Я здесь четырнадцать. Мы чего только не повидали. Помните об этом.

Я попыталась расслабиться, но ощущение тяжести в груди не уходило. Меня одолевали новые опасения. Каково будет Индии среди других детей? Она не ходила в школу уже несколько лет. Единственной подругой по играм была Эрика.

– С ней все будет хорошо, мисс Таунсенд.

Сестра Латарша излучала доброжелательность. Я хотела честно с ней все обсудить, но не знала, с чего начать. У меня не было опыта общения с католиками нигде, кроме как в этой больнице, так что я сомневалась даже в том, что называю сестру Латаршу правильно.

– Расскажите, как продвигается иск? – мягко спросила она.

Значит, она все-таки в курсе новостей. Отвечать на такой вопрос было неловко.

– Если честно, я плохо понимаю тонкости. Знаю только, что Лу Фельдман, их юрист, делает все возможное. Это очевидно.

– Многие из горожан в ярости.

– Из-за операции или иска?

– Хороший вопрос.

– Думаю, кое-кому хотелось бы, чтобы проблема растворилась сама собой.

– Сивил, могу я дать вам совет?

– Конечно.

– Будьте осторожны.

– Что вы имеете в виду?

– Иногда любовь убивает точно так же, как ненависть. Если слишком сильно любить, можно потерять себя в чужом горе. А если слишком сильно ненавидеть, случается сами знаете что. Позаботьтесь о самой себе. Не получится помочь другим, если ты сам измотан до предела. Я постоянно себе об этом напоминаю.

– Никогда не думала, что сестра в церкви посоветует мне не любить слишком сильно.

– Только Христос может любить безгранично, мисс Таунсенд.

Сестра Латарша вдруг показалась мне старше тех лет, что я дала ей сначала.

Индия торжествующе замычала. Мы обернулись. Девочка построила пирамиду, и та, пошатавшись несколько мгновений, обрушилась на пол.

* * *

Контора Лу находилась этажом выше кафе, из которого проникал неистребимый запах жира. Мусорное ведро было доверху набито контейнерами из-под еды навынос. Готова поспорить, без этого кафе Лу наверняка умер бы от голода. Контора состояла из одного-единственного кабинета и зоны для ожидания, отгороженной складной ширмой. За ширмой стояли два заваленных бумагами стола. Я плюхнулась на стул перед Лу.

– Она меня уволила.

– Кто?

– Миссис Сигер. Даже не потрудилась сказать это лично. В понедельник утром мне принесли письмо.

– Сочувствую, Сивил. Наверное, такой исход был неизбежным.

– Тебе кто-нибудь помогает с делом?

– Конечно. На меня работает дюжина юристов.

– Правда?

Лу издал странный гортанный звук, и я догадалась, что так он смеется. Значит, это была шутка. Он принялся копаться в документах.

– Что ищешь? – спросила я.

– Кое-какие заметки.

– Хочешь, помогу? Раз уж я теперь безработная.

Он поднял взгляд:

– Мне жаль, что тебя уволили, Сивил. Нам надо было к этому подготовиться.

– Ты тут ни при чем. Возьмешь меня к себе?

– Спасибо за предложение, Сивил, но ты медсестра. Тебе бы в больницу устроиться.

– В старших классах я помогала папе вести архивы. У меня хорошо получается.

– Что, решила стать моей ассистенткой?

Застрекотала пишущая машинка. Секретарша печатала быстро, мерные щелчки клавиш перемежались звонком каретки. Я печатать не умела вообще.

– Нашел.

Лу достал желтый лист и, похоже, тут же про меня забыл. Сдвинув брови, он начал что-то записывать. Лишь через какое-то время он снова посмотрел на меня. Было неловко, что я так и сижу здесь, но заставить себя уйти я не смогла. Еще рано.

– Хочешь посмотреть заявление? Вот, почитай. – Он протянул мне несколько скрепленных вместе страниц.

В заявлении Лу описал, как миссис Сигер вместе с медсестрой приехали домой к девочкам, предварительно приняв решение о необходимости стерилизации, как Мэйс и миссис Уильямс поставили крестики в бланке согласия и как Вэл расписалась в качестве свидетеля. Надо бы спросить у Алиши, знает ли она о предательстве Вэл. Я не видела подругу уже несколько дней. Она даже не удосужилась позвонить после моего увольнения. Ни привет, ни как дела. Ничегошеньки. Миссис Сигер откуда-то выяснила, что я перевезла семью в Дикси-корт и перестала давать девочкам контрацептивы. По-видимому, проговорилась как раз Алиша.

Вэл тоже замешана. Мать Мэйса доверилась миссис Сигер еще и потому, что ту сопровождала Вэл. Миссис Сигер не просто так взяла с собой медсестру – она понимала, что с чернокожей помощницей ей будет легче добиться цели. Форма у Вэл была такая же, как у меня.

– Что думаешь?

– Больно читать.

Лу зажег сигарету.

– Прости, Сивил. Я не хотел…

– Лу, ты так и не объяснил, зачем тебе это, почему ты взял дело?

– Не все белые в Монтгомери ненавидят черных, Сивил.

– Я такого не говорила.

– Отношения между белыми и черными в нашем городе всегда были напряженными, признаю. Да чего уж там, во всем штате.

– Напряженными, – повторила я.

– А ты бы как выразилась?

Я помолчала. А потом рассказала историю. Начала с вопроса, помнит ли он, как обстояли дела в Монтгомери в 1963 году. Мне было тринадцать. В тот год Джордж Уоллес стал губернатором и объявил, что сегрегация всегда будет неотъемлемой чертой Юга. В тот год в Бирмингеме протесты чернокожих студентов разгоняли с помощью брандспойтов. Тысячи людей прошли маршем на Вашингтон, требуя равноправия. Президент Кеннеди пообещал внести законопроект о гражданских правах, но вскоре был застрелен на глазах у жены. А еще в том году к нам в дом постучали. Громко. Так громко, что папа разбудил нас с мамой. Трое его друзей внесли к нам в гостиную белую женщину и положили ее на диван. У нее шла кровь, лицо опухло. Мужчины в ужасе переговаривались. Кто это? Вы что, нам смерти хотите? Они же все свалят на нас. Ладно, я проведу осмотр, но здесь ее оставлять нельзя. Папа принес аптечку, зашил рану на голове, приложил к лицу лед, обработал глаз мазью. Рука у незнакомки, судя по всему, была сломана, но папа сказал, что нужен рентген. Все, что в его силах, он сделал.

Лу сосредоточенно смотрел на меня. Одно было точно: он хорошо умел слушать. Неудивительно, что в день, когда мы познакомились, он выдал мне столько фактов об Уильямсах.

– Они нашли эту женщину на обочине – видимо, ее избил муж или любовник. И помогли, хотя знали, что рискуют жизнью. Я не думаю, что все белые ненавидят черных, но ты подвергаешь себя серьезной угрозе. У нашего иска будут последствия, Лу. Монтгомери сильно продвинулся вперед, но межрасовые отношения здесь по-прежнему далеко не идеальные.

Лу сидел в черном виниловом кресле на колесиках, с металлическими подлокотниками. Глядя, как резко он откинулся на спинку, я испугалась, что оно сейчас опрокинется.

– Тебе ведь даже не платят, – добавила я.

– Ты говоришь совсем как моя мама.

– Лу, как далеко ты готов зайти? Что, если сам попадешь под удар? Будешь ли стоять за девочек до конца?

Он выпрямился.

– Если ты спрашиваешь, можно ли на меня положиться, то отвечу тебе, что да.

Этот белый мужчина все еще верил, что миром правит добро. Я была моложе, но утратила эту веру в тот самый день, когда вошла в палату и увидела двух рыдающих девочек. Мне безумно хотелось обрести ее вновь. Возможно, человек с таким оптимизмом как раз и нужен Эрике и Индии. Отчаянный боец, остающийся на ринге, даже когда его вот-вот отправят в нокаут.

28

Монтгомери

2016

Я знаю, о чем ты думаешь. Очередная история о белом спасителе. Белый человек спускается с небес, выручает всех черных на свете и тем самым искупает грехи. С нашей помощью белые спасают души, тогда как мы, черные, не в силах спасти свои. Я читала в детстве «Убить пересмешника». Я знаю все эти клише. И не могу сказать, что осуждаю твой скептицизм. Но сейчас я всего лишь пытаюсь раскрыть тебе правду. И если мой рассказ складывается во что-то до боли знакомое, то извини.

Я уверена вот в чем: мы сами хозяева своих судеб. Так было всегда. Да, когда-то в этой стране нас пытались уничтожить, но мы не давали вытирать о себя ноги. О нет. Мы боролись, используя любые средства. Лу Фельдман тоже был подобным средством. И хотя постепенно я прониклась к нему симпатией, главными в этой истории всегда были сестры Уильямс. Именно из-за них я сейчас обращаюсь к тебе. Предполагать, что Лу, или я, или кто-либо другой в ходе этих событий обрел искупление, значит игнорировать противоречия, выпускать из виду, какими мы были до произошедшего и какими стали.

В Монтгомери я приезжаю поздно, смертельно уставшая. Сил хватает только на регистрацию в гостинице. Я впервые снимаю номер в Монтгомери. Когда сотрудница спрашивает, какова цель моей поездки, отдых или дела по работе, я отвечаю «Ни то ни другое» и в подробности не вдаюсь.

Наутро я звоню Лу в офис, и меня соединяют с его женой. Она спрашивает, как дела, диктует номер его мобильного. Я пишу сообщение, он отвечает, что освободится в полдень. Договариваемся встретиться у южного фасада суда.

Прошло много лет, но меня все равно удивляет, до чего он изменился. Я даже думаю, что не узнала бы его, если бы мы случайно где-то столкнулись. Его мальчишеский вид, из-за которого я когда-то отнеслась к нему с недоверием, исчез. Как и его шевелюра. Немногочисленные остатки волос тонким слоем зачесаны на макушку. Он сразу же шутливо говорит:

– Знаю, знаю. Когда мы в прошлый раз виделись, волос у меня было больше.

Я смеюсь.

– Как ты, Лу?

– Потихоньку. Пойдем. Тут недалеко вегетарианское кафе.

– Вегетарианское?

Он похлопывает себя по животу:

– Жена хочет, чтобы я прожил еще парочку лет. Но там и правда лучшие картофельные оладьи в городе.

Пьер Буль

Когда мы с Лу садимся друг напротив друга за стол у окна, он изучает меню так внимательно, будто впервые сюда пришел. Но он определенно частый гость: официантка сразу приносит чашку кофе с одним кубиком сахара и порционную упаковку сливок, а он спрашивает ее о муже, называя того по имени. На Лу очки в оправе без ободков – не похожие на прежние массивные. Очки прочно сидят на переносице, лицо в морщинах. После того как мы делаем заказ, он сплетает пальцы в замок, упирает в них подбородок и принимается рассказывать о своей практике. Лу горит тем, чем занимается, это не изменилось. На него теперь работает команда юристов, но, по его словам, по-прежнему нет ничего лучше азарта от выступлений в суде. Недавно он защищал мужчину, которому грозила смертная казнь, и выиграл дело.



Я спрашиваю о семье. Его дети – их двое – тоже стали юристами, хотя он, посмеиваясь, добавляет, что оба выбрали этот путь ради денег. Один – штатный консультант в технологической компании в Кремниевой долине, другой занимается налоговым правом в Монтгомери. Лу интересуется моей работой, и я рассказываю о буднях акушера-гинеколога, говорю, что изучаю способы снизить риск осложнений при беременности среди чернокожих женщин.

– Но сейчас ты в Монтгомери, – говорит он. – По телефону сказала, что хочешь повидать Индию.

Просчет финансиста

– Да. Она больна. Ты что-нибудь слышал про это?

(Интерференция)[9]

– Я уже пару десятков лет ничего не слышал про их семью. Работа занимает все время.

Новелла

– Как и у меня.

Было десять часов вечера. Померкли последние отсветы длинного летнего дня, и лес, окружавший виллу, превратился в размытую черную массу. В одной из комнат первого этажа, которая служила кабинетом, Малерт в рубашке, без пиджака, сидел за письменным столом спиной к окну, выходящему в сад. Скромно обставленный кабинет его сверх обыкновения был ярко освещен люстрой и еще несколькими маленькими лампами, расставленными в разных углах: в эту ночь хозяину дома требовалось очень много света. Окно было приоткрыто, и каждый, окажись он сейчас в этом темном саду, смог бы без труда разглядеть, что происходит внутри залитой светом виллы. Именно это и нужно было ее владельцу.

Мы киваем друг другу – два профессионала, которые всегда могут оправдаться работой.

– Я иногда узнаю кое-что от Алиши, – говорю я. – Она до сих пор с ними общается.

Малерт довольно часто приезжал сюда, чтобы проводить свои уик-энды в этом уединенном загородном доме, где ему удавалось поработать в полной тишине. Сегодня вечером он уже начал одно письмо, но теперь на какое-то время вдруг прервался, откинулся назад, на спинку стула. Держа ручку, он смотрел на лежащий перед ним лист бумаги, не видя его, и размышлял, перебирая в памяти одну за другой подробности истории, в которую оказался невольно втянутым.

– Алиша?

Он никогда ничего не боялся. Малерт был смелым человеком. И доказывал это неоднократно в разных обстоятельствах. Вот и нынешней ночью он приготовился в очередной раз сделать блистательное тому подтверждение. Разве что чувствовал себя слегка взвинченным и в общем озабоченным мыслью о том, что может упустить какую-то существенную деталь в сцене, которая должна будет разыграться здесь, то есть в спектакле, который собирается ставить он сам.

– Медсестра из клиники. – Лу не помнит ее. Меня это удивляет, но я напоминаю себе, что прошло больше сорока лет. – По ее словам, у Индии рак.

Малерт был финансистом. По-разному шли дела его фирмы, и он привык к превратностям судьбы. Но в последние несколько месяцев стало очевидно, что он приближается к краху с неизбежностью, приводящей в отчаяние. Оказавшись по уши в долгах, атакуемый со всех сторон конкурентами, на снисходительность которых нечего было и рассчитывать, он чувствовал себя на краю гибели. Что привело его к этому? Невезение, неуверенность в своих силах, чрезмерный риск? Когда-то прежде он допускал разумный риск в делах, но нынче любые начинания Малерта оборачивались против него же.

– Господи. Это ужасно.

Этот роковой период начался с тех самых пор… он помнит тот злополучный вечер, когда внезапно обнаружил, что утратил любовь Сильвии, своей жены. Болезненная гримаса исказила его рот при печальном воспоминании о безумной ярости, которая тогда захлестнула его, едва он получил доказательства того, что Сильвия обманывает его, впутавшись в банальную историю: постыдную, как полагал Малерт, связь с Виаром, молодым человеком без определенной профессии, которого он взял к себе на службу сначала в качестве секретаря, а затем сделал споим доверенным лицом. И ведь только из чистой симпатии, потому как не считал его способным даже к такого рода работе.

– Ты помнишь их, Лу? Уильямсов?

Из чистой симпатии… Вот и Сильвия попалась на тот же крючок. Закрутила пошлый любовный роман с этим беспутным Виаром. И надо же было Малерту еще и частенько приглашать его в гости! Это ничтожество, эту посредственность, этого человека, не сумевшего добиться хоть какого-нибудь положения в обществе. Было, правда, у Виара одно недосягаемое для Малерта преимущество — молодость: Виар оказался ровесником Сильвии, которая была на двадцать лет моложе своего мужа.

Значит, это судьба. Финансист снова обмяк лицом — злость прошла. И все же он корил себя сегодня за свой необузданный гнев, которому дал волю, когда почти в безумном состоянии расправился с любовником, вышвырнув его за дверь. Теперь он простил его. Малерт решил, что должен был сделать это, — а он никогда не менял своих решений. К тому же сегодня вечером, именно сегодня вечером, более чем когда-либо ему хотелось помнить только те дни их нежной любви с Сильвией, когда они поженились: ее совсем юную, себя — в расцвете сил…

– Конечно, помню, Сивил. Помню, как добр был к ним сенатор Кеннеди. Помню, как их бабушка пекла кукурузный хлеб. Помню отца. Боль в его взгляде, которая не давала мне спать.

Воспоминания нахлынули с такой силой и отчетливостью, что Малерт не смог подавить в себе страстное желание снова увидеть ее такой, какой она была в ту пору: он поднялся и направился к старому секретеру, на котором стояла фотография прежней, юной Сильвии. Проходя мимо окна, он инстинктивно украдкой глянул в ночную тьму и неожиданно еле заметно вздрогнул. Потом, слегка взволнованный, схватил снимок Сильвии и долго всматривался в него. Финансисту захотелось вдруг перенести фото на письменный стол, чтобы поставить перед собой. Но, опомнившись, он тут же водрузил его на обычное место и живо вернулся к своему стулу.

— Глупо, — подумал он вслух. — Это может вызвать подозрения.

Я не ожидала от Лу таких слов; перед глазами встает лицо Мэйса.

Он собрался было снова сесть, но, спохватившись, решил, что следовало бы в последний раз внимательно осмотреть комнату.

– А сестры? Какими ты помнишь их?

В углу ее, хорошо освещенном, стоял распахнутый настежь сейф, который не мог не привлечь внимания любого случайного бродяги, отважившегося заглянуть в ярко освещенное окно. Хотя ничего противоестественного в этом факте вовсе не было: все секретари Малерта знали его привычку к беспорядку. В сейфе лежала довольно толстая пачка кредитных билетов. Он еще раз пересчитал их: сумма была приличной — двадцать пять тысяч новых франков. Такую он уже погасил. Эта составляла сальдо, разницу, которую ему удалось урвать в результате последней финансовой операции… Он должен был красть, причем, нисколько не смущаясь, чтобы раздобыть себе такую сумму. Да, он вор! Но ведь не какой-то там взломщик-грабитель, а вор тонкий и умный — злоупотребляющий доверием, занимающийся подделкой документов. Завтра, должно быть, его махинации откроются всем. Но это уже неважно. Главное для него было в том, чтобы обеспечить будущее Сильвии, ее безбедное существование и счастье, пусть даже с Виаром. Он решил так однажды и навсегда.

– Если честно, я жалею, что не узнал их получше. Старался держать дистанцию, поскольку они были совсем детьми. Для меня это имело значение. Видимо, я решил, что общение с девочками – твоя задача.

– Понимаю.

Когда улеглась его первая ярость, вызванная изменой жены, случилось так, что неожиданно для самого себя Малерт стал испытывать к ней необъяснимо трогательные чувства; и день за днем, чем больше он мрачнел, думая о ее будущем, тем сильнее его пронзала неуемная жалость к жене. Он разбирался в людях. Так он, по крайней мере, считал, и потому был уверен, что Виар никогда не сможет добиться блестящего положения в обществе (во всяком случае, с тех пор, как Малерт пристрастно следил за ним, тот находил себе лишь малопривлекательные, непрестижные должности), то есть Виар просто не способен заработать достаточно денег, чтобы сделать жизнь Сильвии счастливой. Мысли о счастье по-прежнему любимой жены стали до такой степени навязчивыми, что вытеснили все другие желания. В женщинах он как будто тоже разбирался. И был уверен, в частности, что прекрасно изучил нрав и вкусы Сильвии. Он знал о ее любви к роскоши — и немало средств вложил в то, чтобы окружить ее великолепием, достойным ее красоты, особенно в пору расцвета.

– Помню, какой была ты, – говорит он негромко. – Твою решительность. Твою жесткость. С тобой были шутки плохи, даже тогда.

Не мог он и теперь оставить ее без единого су. Хотя, конечно, это было бы концом ее связи с Виаром, концом их любви. Недостойная, — убогая месть. Что с того? Эта месть погубила бы ее. Потому он должен был помочь ей. Когда Малерт принял это решение, потемневшее и осунувшееся от бессонных ночей лицо его постепенно приобрело прежнюю выразительность и энергичность. Вот и сегодня вечером уже не было синевы под глазами, а на безмятежном лбу Малерта даже, казалось, слегка расправились морщины.

– Ты правда считал меня жесткой? А я считала, что ты чокнутый.

Пересчитав, он снова положил деньги на место, в сейф. Наличие такой значительной суммы здесь, на вилле, вряд ли могло показаться правдоподобным, но денег и не найдут. Обнаружатся, однако, следы кражи: распахнутый опустошенный сейф и один валяющийся, на паркете банкнот, будто нечаянно выскользнувший из рук взломщика, поспешающего скрыться. Кредитка была уже на полу — Малерт позаботился об этом, и теперь он лишь слегка поправил ее положение. Затем он еще раз удостоверился в том, чтобы входная дверь оставалась немного приотворенной, окно приоткрытым; на нужном месте стоял стул, а на бюваре лежало неоконченное письмо. Как будто бы все верно. Никакой ошибки он не нашел. В Париже он успел навести кое-какой порядок в своих личных бумагах. Однако совсем небольшой: потому как ничто не должно было выдать задуманный им план. Важно только, чтобы Сильвия легко нашла страховой полис (два миллиона новых франков), оформленный на ее имя в последние месяцы. Он вынужден был влезть в новые долги, чтобы внести страховые взносы, но зато с этими деньгами Сильвия могла продолжать вести привычную для нее жизнь в течение немалого времени. С Виаром? Или, может, позже с кем-то другим? Не все ли равно, главное — ближайшее будущее ей он обеспечил. Что же касается кредиторов, с этой стороны неприятностей не последует: они не вправе посягнуть на ее собственность.

Он смеется.

Итак, мизансцена подготовлена им безукоризненно. Оставалось лишь снова сесть за стол спиной к окну, в центре искусно воссозданной им декорации, в соответствующей позе — с подставленным для выстрела затылком. И ждать последнего акта спектакля. Убийца мог приступать к делу.

– В те времена мне казалось, что справедливость – это естественное право.



– А сейчас?

Убийца был недалеко: во тьме леса, рядом с виллой, светящееся окно которой он заметил сквозь чащу деревьев. Он ждал только часа, когда ночной мрак целиком опустится на землю, чтобы действовать в полной безопасности. Все было продумано так тщательно и детально, что его «миссия» казалась ему совсем пустяковой, к тому же место было уединенным и безлюдным (прислуга и садовник жили в деревне, в нескольких километрах отсюда и появлялись только по утрам), да и со стороны жертвы никакого сопротивления не предвиделось. Благоприятное сочетание этих условий заставило его, вопреки принятым в его кругу расценкам, согласиться на довольно низкую плату за такого рода услугу.

– Я все еще верю в добро и зло, иначе давно бы ушел из юриспруденции. Но теперь знаю, что справедливость – сложная штука, как и вся наша жизнь.

Сделка была заключена на террасе одного кафе, где они назначили друг другу свидание по телефону через посредника, человека, с которым Малерт познакомился еще в годы войны и чья порядочность не вызывала сомнений. Информация о Малерте пришлась убийце по душе: известный финансист, конечно же, не имел никаких дел с полицией. И потому, недолго думая, решился на встречу с ним. Он сам выбрал кафе, зная, что там наверняка нет записывающих разговоры устройств.

Взгляд у Лу становится отстраненным. Его восприятие того времени отличается от моего.

Малерт понравился ему своей непосредственной манерой вступать в переговоры. Без всяких лирических отступлений финансист напрямую повел речь об убийстве человека за пятьдесят тысяч франков — и ни на су больше. Просто пятьдесят тысяч представлялись Малерту самой крупной суммой, какую он смог бы собрать путем финансовых махинаций. Убийца тотчас понял это.

– Сивил, послушай. За все эти годы через мои руки прошло множество дел, но я никогда не забывал то, самое первое. Никогда, веришь? Мы тогда смогли кое-что изменить. Да, не все сложилось так, как нам хотелось, но нельзя сказать, что мы ничего не добились. Ты меня понимаешь?

К глазам подступают слезы. Смотрю на царапины на деревянном столе. Официантка приносит еду, но мне хочется продлить этот миг, прежде чем мы приступим к прозаичному приему пищи. Мы с Лу не так уж отличаемся друг от друга. Я проводила серьезные операции, спасала жизни, порой даже не веря в успех. У Лу тоже были взлеты и падения. Но я не сумела тогда уберечь девочек, и эта рана так и не зажила. Мне бы хотелось, подобно Лу, выхватывать из памяти разрозненные фрагменты. Но я помню все. Все до мельчайшей детали.

Тем не менее убийца слегка изумился, когда, не дав возможности поторговаться, финансист обозначил в качестве жертвы самого себя. Он и вправду удивился — немного, но не более того. Случай для него был не новый. В глубине души он даже обрадовался: добровольная жертва упрощала его работу и исключала любую попытку разоблачить его как преступника, окажись он на грани провала, что, впрочем, было маловероятно. Малерт, правда, намекнул еще, что оставляет за собой возможность шантажировать его в случае разглашения тайны сговора. На том и завершена была сделка, очень быстро. После чего убийца уже вполуха слушал объяснения финансиста:

29

— Понимаете, необходимо, чтобы я исчез, но не думайте, что мне не хватает мужества самому покончить с собой. Я не боюсь, уверяю вас. Только… — ему явно хотелось прояснить ситуацию. Убийца с неожиданно пробудившимся любопытством откровенно, в упор рассматривал Малерта, с оттенком одобрения во взгляде. — Только дело в том, что в случае самоубийства жене не выплатят деньги по страховому полису, и контракт аннулируется.

Монтгомери

1973

— А вы, значит, рассчитываете на то, что ваша жена получит деньги по страховке? — совершенно безразличным тоном спросил убийца.

Мы с Таем и Алишей сидели в кабинете, включив весь свет. Мы взяли навынос еды из «Черчис чикен», и вся комната пропахла соусом. Родители были бы недовольны, узнав, что мы здесь ужинаем, но мне хотелось воспользоваться папиным восьмидорожечным магнитофоном. Отиса Реддинга я могла слушать бесконечно.

— Разумеется.

– Мама говорит, Лу пытается выяснить общее число жертв, – сказал Тай, вытирая руки салфеткой.

Убийце казалось, что тема исчерпана. Палача, как правило, мало интересуют личные дела жертвы.

– К нему уже обращались другие женщины из Монтгомерской клиники? – спросила Алиша.

Малерт же, напротив, принялся подробно расписывать мотивы своего поступка.

– Пока нет, – ответила я. – Вообще-то я подумала, что нам могут помочь медсестры.

— Но для этого необходимо либо убийство, либо несчастный случай. Я думал о несчастном случае, но, полагаю, он выглядел бы подозрительно на фоне моих финансовых дел и может повлечь за собой углубленное расследование со стороны страховой компании, — говорил он хорошо поставленным голосом, чеканя каждое слово, как если бы делал доклад о финансовой деятельности.

– Помочь? Ты предлагаешь опросить пациенток? Разве это не против правил?

Убийца был убежден, что Малерт не лгал.

– Эти правила позволили миссис Сигер стерилизовать девочек.

— …Так вот, если вы будете действовать строго по моему плану, повода усомниться в убийстве не будет, — тон Малерта был доверительным, располагающим к себе собеседника, потому приветливое выражение не сходило с лица убийцы: как исполнитель он вовсе не противился тому, чтобы выслушивать четкие инструкции, и даже чувствовал, что проникается симпатией к финансисту.

– Ты больше не работаешь в клинике, Сивил. А я не хочу потерять место. Я не могу вернуться домой и жить с мамой.

Закончилась встреча очень просто: Малерт рассказал в деталях задуманный им план, а затем тут же, в кафе, сразу вручил убийце половину назначенной суммы, вторую половину которой тот возьмет в сейфе на вилле, то есть она окажется в его распоряжении, когда дело будет сделано.

– Кстати, о работе, давно хочу кое-что у тебя спросить. Откуда миссис Сигер узнала, что я помогла Уильямсам переехать в квартиру и перестала колоть девочкам контрацептивы? Это же ты ей сказала, да?

Алиша молча смотрела на меня.

Итак, честная сделка, основанная на взаимном доверии, заключена. Они расстались, скрепив контракт рукопожатием, в данном случае едва ли уместным — отчего, должно быть, ему и предшествовало некоторое замешательство «сторон».

– Так и знала! – Я швырнула коробку с едой на стол. – Во всем виновата ты!



Она поморщилась. Тай подошел к магнитофону, убавил громкость и, обернувшись к нам, сказал:

Убийца прислушался. Никаких подозрительных звуков он не уловил. Лес спал. Он взглянул на часы и решил, что пора пробираться сквозь сад к дому. И хотя он продвигался почти бесшумно, легкий шорох его шагов взбудоражил Виара, который еле удержался от рывка, заметив крадущийся силуэт.

– Сивил, ты не права. Никто из нас не виноват.



– Зачем ты ей рассказала, Алиша?

Виар пришел сюда в этот вечер тоже с определенным намерением. Возможно, он был все же более решительным человеком, чем представлял его себе Малерт, и вполне способным как принимать смелые решения, так и претворять их в жизнь. А может, им руководила страсть, которую он испытывал к Сильвии, и одновременно стремление отстоять свое? Так или иначе, два могучих мотива: любовь и жажда мести — толкали его к тому, чтобы убрать с дороги бывшего патрона.

– Миссис Сигер сама спросила, – сдавленным голосом произнесла Алиша, – а я не смогла соврать. Она и без меня знала про переезд в Дикси-корт. Агентство прислало уведомление об изменении адреса. Она завалила меня вопросами, а я не сообразила, как нужно ответить. Клянусь, я понятия не имела, что за этим последует.

Это желание овладело им еще тогда, в тот день, когда Малерт, нанося побои и оскорбления, вышвырнул его на улицу, к тому же сделал это в присутствии свидетелей, его коллег. У финансиста сдали нервы и он не смог справиться с собой, когда понял, что обманут, обесчещен, и по улыбкам некоторых догадался, что весь персонал был в курсе амурных дел его жены. Виар был унижен и взбешен, и, попадись ему в тот момент оружие, он, не задумываясь, воспользовался бы им. Позже эта мысль также не раз приходила ему в голову. Только любовь Сильвии, полагал он, способствовала отрезвлению его опьяненного яростью рассудка. Потом и сама она убеждала его, что и после огласки в их отношениях ничего не изменится. Но поддерживать их теперь стало намного труднее, и смутное мимолетное желание убить финансиста появилось вновь, когда он ощутил, какое множество осложнений возникает всякий раз на пути к свиданиям с тех пор, как дом для любовников оказался под запретом. Ненависть к Малерту росла день ото дня. Внешне как будто смирившийся со своей участью, Малерт уже одним только своим существованием мешал Виару всецело обладать Сильвией.

Ее присутствие, а то и просто лишь сознание того, что она есть, живет на белом свете, были для него блаженством. Однако Малерт — вот единственное препятствие для безоблачного счастья двух любящих сердец. Он твердил ей об этом постоянно. Она уже имела объяснение с мужем, но тот наотрез отказал ей в разводе, сказала она Виару. Это было правдой. У него действительно были на то веские причины, влюбленные не могли их себе даже представить: Малерт был занят тем, что вынашивал свой собственный план действий, обдумывал выход из создавшегося положения, выход, который устроил бы всех.

– Почему ты меня не предупредила? И ни разу не позвонила с тех пор, как меня уволили?

Виар же все чаще сжимал кулаки в бессильной злобе, и всякий раз, когда образ соперника возникал в его воображении, мысль о его устранении обозначалась четче.

Я протянула ей носовой платок, сама с трудом сдерживая слезы. Произошедшее больно ударило по всем нам, и я это понимала.

Вскоре она стала настолько отчетливой, что можно было рассматривать ее уже как намерение. И разрабатывать черновик плана для осуществления этого намерения. Самым подходящим местом для этого виделась ему, конечно же, загородная вилла финансиста, расположенная в лесу, стоящая особняком, вдали от деревни. Он знал, что Малерт часто проводил там в одиночестве свои уик-энды. Но как только известные события внесли изменения во взаимоотношения супругов, Сильвия почти ни разу не сопровождала его туда. Пожалуй, трудно отыскать более выгодные условия для осуществления этого намерения Виара. Он хорошо знал виллу и прекрасно изучил окрестности. И потому мог очень просто и незаметно подойти однажды ночью к окну, рядом с которым обычно часто допоздна работал Малерт. Ну а убежать потом отсюда лесом — было сущим пустяком.

– Прости меня, Сивил. Я должна была рассказать, но не знала как.

В общем, убить его, и даже безбоязненно, не составляло труда. Но, скрупулезно анализируя ситуацию, Виар старался предупредить последствия, которые, возможно, поставили бы его в затруднительное положение. То есть необходимо было надежное алиби для него и Сильвии. Это преступление должно принести только счастье, но не разлучить их! А ведь после дикой сцены, разыгравшейся на публике, и отвратительных угроз, высказанных обеими сторонами, любовник Сильвии, без сомнения, будет заподозрен первым, так как служащие Малерта не знали, что его связь с хозяйкой дома продолжалась.

Тай сел рядом со мной на диван и приобнял за плечи.

– Что сделано, то сделано. Теперь нужно понять, как быть дальше.

Обстоятельства, которые способствовали тому, чтобы облегчить убийство: прекрасная осведомленность о привычках его бывшего патрона и детальное знание окружающей обстановки — в равной степени могли сработать и на обвинение Виара. Существовала опасность появления новых улик против него в ходе судебного следствия. Кроме того, что он часто бывал на вилле в качестве гостя супругов, Сильвия еще и выбирала ее иногда местом их любовных свиданий, когда они были уверены, что Малерт занят где-то неотложными делами. Уборка там делалась небрежно, и отпечатки его пальцев нашли бы повсюду, включая спальню. Собираясь совершить идеальное преступление, Виар не пренебрегал ни единой мелочью. Вообще именно дотошливость, свойственная его, Виара, небогатой натуре, подтолкнула некогда Малерта приблизить к себе своего бывшего секретаря.

– Миссис Сигер может продолжать делать это и с другими пациентками, – сказала я. – Вероятно, она перестала стерилизовать детей, но что, если калечит девушек слегка за двадцать? Заставляет подписывать непонятные им документы? Я сама слышала, как она давит на женщин, уговаривая перевязать трубы. – Я потянулась за коробками. Есть уже не хотелось.

Дни и ночи мозг Виара лихорадочно работал, перебирая варианты умозрительно выстроенных планов, стремясь выдать один-единственный, сведенный к минимальному риску. Чтобы почерпнуть опыт в такого рода делах, он даже прибегнул к помощи полицейских романов и разделов криминальной хроники в газетах, давая таким образом пищу своему воображению для поисков достаточно безопасной версии, позволяющей обойти правосудие. Хотя, впрочем, и при отсутствии каких-либо улик против него, Виар все равно не остался бы вне поля зрения следствия, так как сама связь с Сильвией уже бросала на него тень. Надо было искать выход из тупика.

– Вряд ли она продолжит, – сказала Алиша. – Теперь-то, когда выдвинут иск.

– Алиша, ты же знаешь, кто в тот день помогал миссис Сигер? – спросила я, выбросив мусор. – Вэл. Ты общалась с ней с тех пор, как стало известно об иске? Как ты вообще можешь находиться с ней рядом?

Он запасся терпением в надежде на то, что время все же подскажет решение, гарантирующее ему безнаказанность. Он наблюдал соперника издалека и был в курсе всех его дел, благодаря приятельским контактам, которые поддерживал со своими бывшими сослуживцами по конторе Малерта. Инстинктивно Виар чувствовал, что эта осведомленность однажды сослужит ему службу. Так, не без удовольствия для себя, он выяснил, что дела Малерта шли из рук вон плохо. А когда Виар удостоверился еще и в том, что финансист не в состоянии выбраться из сложившейся ситуации, то есть оказался на грани разорения и почти банкрот, которому грозит бесчестие, — в тот день его горизонт засиял триумфальным светом. И тотчас его озарила блестящая идея, простая, как все гениальное, к тому же способная удовлетворить его затаенные желания и исключающая малейший риск.

– Говорю тебе, мне нужна эта работа.

– Хватит собачиться, – сказал Тай. – Сколько, кстати, в клинике медсестер?

Сегодня вечером он пришел сюда, чтобы исполнить задуманное. Внезапное появление в саду неизвестного человека перевернуло все его расчеты, и Виар чуть было не выдал себя, потому как рефлективно хотел броситься наутек, чтобы выждать более подходящий момент для осуществления своего плана. Но поведение неизвестного удержало его на месте. Судя по манере, с какой тот передвигался во тьме, человек этот пришел на виллу с тем же намерением, что и Виар. Скорее всего, бродяга, промышляющий преступным ремеслом. Виар принялся наблюдать за ним, стараясь не обнаруживать себя, что, кстати, было легко: он замирал на месте, когда тот останавливался, и снова трогался вслед за чужаком, когда тот продвигался вперед, к дому. У Виара было такое впечатление, будто он присутствует на репетиции собственного сценария, и как бы раздвоился, став одновременно исполнителем и зрителем преступления, которое замыслил сам.

– Восемь. Точнее, семь, раз больше нет Сивил.

Убийца очутился, наконец, рядом с домом, в последний раз остановился, прислушиваясь, потом подкрался к окну. Виар теперь мог отчетливо разглядеть его и успел заметить, что преступник, как и он, также был в перчатках и с пистолетом в руке.

– Сивил права, Алиша, – заметил он. – Вы действительно можете внести вклад.



– Каким образом?

Малерт сидел не шелохнувшись с того самого момента, как удостоверился в безукоризненности созданной им мизансцены, которая гарантировала ему возможность покинуть этот мир со спокойной совестью, обеспечив будущее той, которую любил. И преисполненным чувства собственного великодушия, опершись локтями на плоскость стола, он слегка склонился вперед, обратив неподвижный и сосредоточенный взор к неоконченному письму.

– Сама подумай, – сказала я. – Пациентка, которой перевязали трубы, придет в клинику контроля рождаемости, только если у нее инфекция. Я уверена, что в Алабаме есть и другие женщины, которых стерилизовали, не получив информированного добровольного согласия.

Он выбрал для него самое пустое и самый банальное содержание, чтобы создать видимость настроения, очень далекого от печальных мыслей в предсмертный час: Малерт писал заказ владельцу питомника, соседствующего с виллой, где обычно покупал саженцы растений для своего сада. Слева от его бювара лежал каталог этого коммерсанта, открытый на странице с индексом «розы». Письмо начиналось так: «Прошу Вас прислать мне саженцы следующих роз…» Далее следовал список их названий и соответствующий номер в каталоге. Заканчивалось оно словами: «Пять саженцев под номером…» Здесь текст обрывался. Это должен быть тот момент, когда убийца сразит его пулей… Кто скажет, что Малерт помышлял о самоубийстве? Помилуйте! И в мыслях ничего такого не было: ведь еще накануне он отдал распоряжение своему садовнику относительно будущих посадок!

– Кому-то могли не сообщить, что процедура необратима, – прошептала Алиша.

Довольный тем, что продумал все до мелочей, он даже изобразил на лице подобие улыбки. В чувстве исполненного долга, в своей исключительной самоотверженности он пытался почерпнуть силы для того, чтобы оставаться неподвижным и поддерживать безмятежное состояние духа до последнего мгновения. Но, несмотря на предельное мужество, его начинал охватывать жуткий страх, вызванный этим изматывающим нервы похоронным ожиданием. И потому всей душой он жаждал быстрого конца.

– Не все способны прочесть бланки, многие подписывают не глядя. В этой системе все строится на доверии.

Легкий шорох в саду заставил его вздрогнуть. «Наконец-то!» — прошептал он. Чувства его, обостренные внутренним напряжением, не изменили ему: он мысленно воспроизводил теперь жест своего убийцы, поднимающего пистолет. И тут Малерт вдруг едва заметно пошевельнулся, потому что не смог удержаться, чтобы не повернуть слегка голову вправо, в направлении фотографии Сильвии. Как раз в этот миг пуля настигла его, угодив рядом с виском, в точку, немного смещенную от середины затылка, куда целился убийца. Но это не меняло ничего в сценарии: боясь промахнуться, тот выстрелил почти в упор, просунув оружие в приоткрытое окно. Голова Малерта рухнула на стол замертво.

– Как нам найти этих женщин? – спросила Алиша.

Убийца не терял времени даром. Едва только смолкло эхо выстрела, он проник в комнату и первым делом принялся рассовывать по карманам пачку кредиток. Затем обшарил взглядом пространство вокруг себя, задержав его на трупе едва ли не на долю секунды. Роль его, совсем легкая, была сыграна. Теперь ему оставалось только исчезнуть отсюда. И этот последний акт не длился и минуты. Вот он уже на пороге двери, которая все это время была открытой.

– Медсестры могут помочь связаться с людьми в границах штата.

— Стойте! И слушайте меня!