Ялмар Нюмарк произнес:
— Веум… Если я умру…
Я кивнул в знак того, что понял его слова, а потом помотал головой из стороны в сторону, чтобы убедить его, что он не умрет.
— Выясни… что же все-таки случилось с Юханом Верзилой… в 1971 году.
После этого он закрыл глаза и снова потерял сознание. А когда мы въехали в открытые ворота больницы, он внезапно вновь открыл глаза и повторил:
— 1971 год. Юхан Верзила. — И опять потерял сознание.
Санитары поспешили в больницу, неся на носилках Ялмара Нюмарка. Им тут же занялся опытный медицинский персонал, я тоже вошел внутрь, поднялся на лифте наверх, при этом никто не обратил на меня никакого внимания.
Ялмара Нюмарка немедленно повезли в операционную. Смуглая доброжелательная женщина с черными волосами и темно-карими глазами проводила меня в маленькую комнатку, которая была обставлена мебелью, очевидно, приобретенной на какой-то благотворительной распродаже; цветы в горшках, казалось, стояли здесь еще со времен первой мировой войны.
На одном из журнальных столиков лежала тощая стопка старых газет. Это очень подходило ко всей обстановке. Я и сам ощущал себя вчерашней новостью.
7
Никто мною не интересовался. Комнатка, в которой я находился, была отделена от коридора тонкой стенкой с застекленной верхней частью. Через стекло мне было видно озабоченных людей в белых халатах, деловито снующих взад и вперед. Изредка кто-то бросал в мою сторону случайный взгляд. Поскольку я ни к кому не обращался, то и до меня никому не было дела. Наверное, так бывает и с пациентами. Если ничего не просишь, а просто тихо лежишь на каталке, пока тебя везут куда-нибудь, то о тебе так никто и не побеспокоится, пока в один прекрасный день ты не превратишься в кучу гнилого мяса, засиженного мухами.
Старший инспектор Якоб Е. Хамре заглянул через стекло, постучал и вошел ко мне.
— Я так и думал, — произнес он. — У тебя новая контора, Веум?
— Что ж, более спокойного места для работы действительно не найдешь, — ответил я. — Располагайся. Позвольте вам предложить что-нибудь выпить? Рюмку медицинского спирта? Дозу снотворного? А может быть, что-нибудь сердечное?
Он пытливо взглянул на меня и с натянутой улыбкой занял свободный стул:
— А ты все в своем репертуаре, старина? Не хватает улик?
— Кое-какие есть.
Одет Якоб Е. Хамре был безукоризненно: светлое двубортное полупальто поверх серого костюма, черные ботинки, голубая рубашка и темно-синий галстук. Он был всего двумя годами моложе меня, но могло казаться, что я старше его на целых десять лет. Якоб Е. Хамре принадлежал к типу полицейских, похожих на бойскаутов, которые в то же время могут быть коварными, как старые сутенеры. Он производил впечатление безлико-симпатичного парня, о таких зятьях мечтают многие тещи, но вот дочерей они не привлекают.
— Я получил твое сообщение, — сказал он. — И решил сам заехать сюда. Тебе что-нибудь известно? — На мгновение он скользнул застенчивым взглядом по носкам своих ботинок, а потом его взгляд, ставший вдруг пронзительным и испытующим, остановился на моем лице.
— Фургон найден? — спросил я. Он кивнул.
— На Сундсгатен, машина явно угнанная.
— Н-да, дело в том, что мы с Ялмаром Нюмарком были, можно сказать, друзьями. Не такими уж давними, но уже успели о многом поговорить, ведь у нас были общие интересы…
— Что ты имеешь в виду?
— Ведь мы, так сказать, коллеги: оба — сыщики. Он много рассказывал мне о старых делах.
Якоб Е. Хамре чуть заметно подался вперед.
— Уж не хочешь ли ты сказать, что, находясь на пенсии, Ялмар Нюмарк ворошил старые дела?
Я задумчиво кивнул.
— Не знаю, насколько ему удалось разворошить эти дела, он много думал о них.
— А о каких он говорил с тобой, Веум?
— Был такой тип, но прозвищу Призрак, ты что-нибудь слышал о нем?
Он покачал головой.
— А о пожаре на «Павлине» тебе что-нибудь известно? В его ясных глазах вспыхнула искорка.
— Постольку поскольку.
— Мне тоже не очень-то много известно. По слухам, во время войны Призрак был осведомителем и убийцей. Кто это был, установить не удалось. «Павлин» — это название фабрики красителей на Фьесангервеен, которая в 1953 году сгорела дотла. Погибло пятнадцать человек, а тот тип, Призрак, работал в фабричной конторе курьером, когда все это произошло.
— Как было его настоящее имя?
— Харальд Ульвен.
Хамре достал записную книжку и сделал в ней пометку.
Я добавил:
— Но его уже нет в живых.
— Ах так? — Он перестал писать. Пристально посмотрел на меня. — Расскажи, о чем вы говорили в последний раз?
— Об этом типе — Призраке. Он нервничал, ему казалось, что кто-то следит за ним. Но он подумал, что у него такое состояние из-за бутылки, которую мы с ним распили накануне.
— Ну а дальше?
— А когда он вышел… Я как раз сидел перед окном, выходящим в переулок, где все это случилось. Я слышал шум взревевшего автомобильного мотора, скрежет тормозов, а потом звук падения его тела.
Он снова наклонился ко мне.
— Другими словами, это не могло быть несчастным случаем?
— Именно, черт побери! Кто-то намеренно сбил его, Хамре, намеренно!
— Почему ты так думаешь?
Я развел руками.
— За свою жизнь следователь уголовной полиции неизбежно приобретает врагов. Может быть, один из них и поджидал Ялмара Нюмарка в переулке…
— Когда его везли сюда на «скорой помощи», он мне кое-что сообщил.
Я немного поколебался.
— Он сказал, что если он умрет…
— Так?
— В таком случае я должен попытаться выяснить, что произошло с Юханом Верзилой зимой 1971 года.
— И это все?
— Да. Только это.
— Мы…
Он не успел договорить. Вошла пожилая медсестра и обратилась к нему:
— Врач просит вас зайти, — произнесла она сухо. На мне ее взгляд не задержался. Ведь мухи еще не облепили меня.
Хамре быстро кивнул и вышел. Я остался сидеть, глядя через стекло на происходящее в коридоре. Силуэты врачей и сестер бесшумно скользили мимо, как персонажи в кукольном спектакле для глухих. До меня доносился лишь тихий стук капель по оконному стеклу, как будто какой-то зверь с мягкими лапами просился войти.
Минут через пятнадцать вернулся Хамре. На его лице было написано облегчение.
— Все идет хорошо, Веум. Он сильно пострадал, но будет жить.
— Что с ним?
Он заглянул к себе в книжку и прочитал: «Перелом черепа, сильное сотрясение мозга, разрыв барабанной перепонки. Перелом лучевой и локтевой кости в типичном месте. Перелом ребра и трещины. Разрывы в правой почке. Перелом левого бедра и правой лодыжки. Различные ушибы внутренних органов, также и наружных. Кроме того, перелом носовой перегородки».
Хамре вскинул глаза:
— Весь перекорежен.
— Он в сознании?
Хамре отрицательно покачал головой.
— Ему нужно много спать, сказал врач. Для его возраста у него довольно крепкий организм, и врач уверен, что все обойдется.
Я встал и посмотрел на дверь.
— Но…
Хамре застегнул пальто.
— Ничего больше ты не можешь сообщить нам, Веум? Уходя из кафе, он ничего не говорил о своих намерениях?
— Только то, что он собирался вернуться домой.
— Вы часто встречались с ним?
— Примерно раза два-три в неделю.
— Тебе доводилось бывать у него дома?
— Только однажды, вчера. Он показал мне кое-какие газетные вырезки, касающиеся пожара на «Павлине».
— Я сам займусь всем этим. Ты можешь заскочить ко мне утром? Скажем, в одиннадцать?
Я кивнул. Потом спросил:
— А ты знал Ялмара Нюмарка?
— Нет. Лично не знал. Он ушел в 1971 году, а я работал тогда в другом городе.
— Где же это?
— Где? — Он иронически поднял брови. — В Ставангере.
— Тогда ты, наверное, знаешь сотрудника полиции по фамилии Бертельсен?
Он насмешливо посмотрел на меня.
— Да уж, знаю. Но боюсь, что это отнюдь не тот человек, который был бы тебе полезным, Веум.
— Это уж точно.
Мы вышли в коридор и направились вниз по лестнице. На мгновение задержались у выхода. Хамре показал на черный «фольксваген».
— Могу подбросить до дому, Веум.
— Спасибо большое, но я уж лучше пройдусь по свежему воздуху.
— Ну, как угодно. — Он пожал плечами. — Тогда до завтра.
— До завтра.
Он пошел к своей машине. Внезапно меня осенила догадка, и я закричал ему вслед:
— Хамре…
Он оглянулся.
— Да?
— 1971 год — это год смерти Харальда Ульвена. Тогда же исчез Юхан Верзила, и в этом же году Ялмар Нюмарк вышел на пенсию.
— В самом деле, — произнес Якоб Е. Хамре задумчиво, рассеянно кивнул, сел в автомобиль и уехал.
«Год, чересчур богатый событиями», — сказал я самому себе.
8
На следующее утро, подобно привидению, стелился по улицам туман. Его серые мутные лапы, похожие на щупальца, тянулись ко мне изо всех углов, и мой переулок насквозь продувался холодным ветром с моря, это было дуновение осени.
Когда я вошел в контору Хамре, он разговаривал по телефону. Хамре кивнул мне, жестом пригласив занять один из неудобных стульев, и продолжал разговор, без конца делая пометки на листке бумаги:
— Два литра молока, бутылку кефира, кило муки и яйца. Заеду. Да, надеюсь, как обычно. Отлично. Пока.
Я огляделся вокруг. Когда я был здесь в последний раз?
Наверное, года два-три назад, и контора совсем не изменилась. Все в ней по-старому. Комната, которую забываешь в ту же секунду, как только выходишь из нее. Безликие стены, выкрашенные краской неопределенного цвета, полки, заваленные папками и юридическими справочниками, все тот же вид из окна — старинное здание банка. Мне часто доводилось бывать в подобных помещениях, которые хочется как можно скорее покинуть.
Узел его галстука был слегка ослаблен, в остальном вид Якоба Е. Хамре казался все таким же безупречным. Его красивое лицо было спокойно, прядь темных, аккуратно подстриженных волос с продуманной небрежностью спадала на лоб с правой стороны. Элегантный облик Хамре свидетельствовал о том, что по духу он принадлежал той, банковской стороне улицы: эдакий исполненный любезности заведующий отделом кредитов, который со скорбной миной отказывает вам в ссуде.
— Ну как там Нюмарк?
— Он уже приходит в себя. Вероятно, у нас будет возможность поговорить с ним сегодня чуть позднее.
— А что, как там с угонщиками?
Он огорченно покачал головой.
— Ничего. Мы располагаем только обычными свидетельскими показаниями, но конкретного в них очень мало. Одной пожилой даме кажется, что она видела какой-то голубой продуктовый фургон, припаркованный у обочины тротуара, за рулем которого сидел шофер, но она его не разглядела и не в состоянии дать хоть какое-то описание. Изучение отпечатков пальцев не дало никаких результатов. Мы, конечно же, направили главные усилия на розыски самого фургона, но…
— Кому он принадлежит?
— Спортивному обществу. По вечерам им не пользовались.
— А как насчет тех фактов, о которых я упомянул?
Хамре откинулся на спинку стула, положил руки на край письменного стола и какое-то время их внимательно рассматривал, будто хотел убедиться, что ногти стричь еще не пора. После этого он задумчиво произнес:
— Я навел тут некоторые справки. Порасспросил людей, знавших Нюмарка. Выяснилось… что Ялмар Нюмарк был замечательным во многих отношениях полицейским. Но у него находили один существенный недостаток. Склонность чересчур уж эмоционально воспринимать некоторые дела, которые он вел. И ему не всегда удавалось успешно завершить их. Как раз в самом конце его пребывания в должности у него было два любимых конька. Один из них — пожар на «Павлине».
Он развел руками и печально посмотрел на меня.
— И кто же, скажите на милость, среди всей нашей текучки будет думать о промышленном пожаре двадцатилетней давности, когда наши возможности и для раскрытия очередных преступлений весьма ограниченны?
— А что представляло собой то, другое дело? Кто такой этот Юхан Верзила?
Он вздохнул.
— Это было последнее дело Ялмара Нюмарка перед выходом на пенсию. В отношении этого дела у него также была своя навязчивая идея.
— Навязчивая идея? — Хамре выглянул из окна. — Сколько подобных дел бывает у нас в году! Внезапно исчезает та или иная заблудшая овца. Кого-то мы находим в поезде, следующем в Осло. Других — в волнах моря после того, как они пробили там несколько месяцев, а то и целый год. Третьи умерли от пьянства и лежат где-нибудь в жалкой меблированной комнате, пока наконец кто-нибудь не спохватится о них. Бывает, дружки изобьют в драке до смерти; условия существования в этой среде суровые. Таких происшествий множество, и их редко относят к делам первостепенной важности. Во всяком случае, если дело не явно уголовное. Дело Юхана Верзилы было именно таким.
— Расскажи мне о нем.
Он достал одну папку из левой кипы на письменном столе и начал ее перелистывать:
— Юхан Ульсен родился в Бергене в 1916 году. Был моряком и докером. Во время войны участвовал в движении Сопротивления. Страдал алкоголизмом. Привлекался за тунеядство в 1960 году. Других правонарушений не имеет. Исчез в январе 1971 года, но впервые о его исчезновении было заявлено в феврале.
— Кто заявитель?
— Женщина. Некая Ольга Сервисен. Он с ней спал, как сейчас выражаются.
— А почему она не обратилась раньше?
Он пожал плечами.
— Она считала, что он просто где-то бродяжничает.
— А что показало расследование?
Листая страницы, он произнес небрежно, Скороговоркой:
— Его так и не нашли. Формально он все еще числится в розыске. Но, насколько нам известно, он пребывает в добром здравии на Канарских островах, где светит солнце и спиртные напитки гораздо более доступны, чем в пределах наших границ.
— Существует ли какая-нибудь его фотография или словесный портрет?
Он снова заглянул в папку. Вынул фото и протянул мне. Типичная фотография, сделанная в полицейском участке, человек на них всегда выглядит испуганным, при ярком свете его фотографируют в фас и в профиль. Такой же испуганный вид у большинства людей и на фотографии в паспорте. Единственная разница, что в первом случае человек уже фактически занял свое место в картотеке преступников.
Лицо Юхана Ульсена, которого звали также и Юханом Верзилой, было вытянутым, как у лошади, и чем-то очень напоминало лицо Харальда Ульвена. Только уши у него были не такие огромные и глаза находились на большом расстоянии друг от друга. Он был небрит, и его губы кривила горькая, презрительная усмешка.
— Вот описание, — сказал Хамре и протянул мне лист бумаги.
Я быстро пробежал его глазами. Рост Юхана Ульсена был 1 метр 76 сантиметров, глаза голубые, а волосы темно-русые. Никаких особых примет, кроме старой раны на колене, из-за которой он хромал.
Последнюю фразу я перечитал дважды. Потом пристально посмотрел ему в глаза, у меня беспокойно сосало под ложечкой.
— Теперь я очень хорошо понимаю, почему Ялмар Нюмарк заинтересовался этим делом, — сказал я.
— Что ты имеешь в виду?
— Разве ты не читал это? Юхан Верзила так же, как и Харальд Ульвен, хромал на левую ногу. И Харальд Ульвен исчез, можно сказать, одновременно с Юханом Верзилой, в январе 1971 года.
9
— Вот материалы, касающиеся Харальда Ульвена, — сказал Хамре и извлек новую папку. Она была несколько более пухлой по сравнению с остальными. Правым указательным пальцем он постучал по третьей папке, которая по толщине превосходила две другие папки, вместе взятые.
— А здесь материалы, связанные с пожаром на «Павлине». Все, что мне удалось выяснить в этой связи.
На углу папки были видны следы паутины. Когда он дотронулся до папки, поднялось целое облачко пыли.
— Как ты понимаешь, мы предприняли основательное расследование.
— Я в этом не сомневаюсь.
— Ладно. Вот…
Он раскрыл дело Харальда Ульвена. Быстро перелистал пожелтевшие документы, связанные с судебным процессом над коллаборационистом.
— Это все старые материалы, — пробормотал он. — А вот здесь… — Он открыл большой коричневый конверт и вытащил из него пачку фотографий. Равнодушно пересмотрел их и передал пачку мне. — Прямо скажем, зрелище не из приятных.
На одной Харальд Ульвен лежал на спине, и было видно, что буквально все его тело испещрено синяками и кровоподтеками. Совершенно очевидно, что он был зверски избит. Еще хуже обстояло дело с его головой. Лицо было буквально растоптано, кто-то превратил его в сплошное кровавое месиво.
Часть снимкой была сделана крупным планом, от них меня буквально чуть не вырвало. Один из кадров показывал кольцо, надетое на палец левой руки. Кольцо весьма характерное: со свастикой.
Я положил фотографии на письменный стол:
— Да уж, зрелище не для детишек из воскресной школы, — сказал я.
— Как же это им удалось опознать его? Хамре заглянул в бумаги:
— Это сделала женщина, с которой он жил. Гм, как ее, Элисе Блом.
Я уверенно кивнул.
— Она работала на «Павлине».
Он оторвал взгляд от бумаг.
— Да, ведь там же работал и Харальд Ульвен. Курьером? Так?
— Точно.
Он продолжал:
— Ну, Элисе Блом опознала его.
— Даже в таком виде?
Он снисходительно посмотрел на меня.
— Женщина, которая жила с ним на протяжении… — Снова заглянул в бумаги. — Двенадцати лет. Есть ведь и другие черты, кроме тех, которые видны на лице, Веум.
— Да-да. Я думаю даже, что… Возможно, на нее было оказано давление.
— А кольцо, оно-то явно принадлежало ему.
— Его могли надеть.
— Да, но ведь не было никаких причин сомневаться в показаниях Элисе Блом. Ее подвергли основательному допросу.
— Это она обратилась в полицию в связи с его исчезновением?
— Она не успела. Харальд Ульвен ушел в кино 13 января 1971 года. Он не пришел ночевать, но, как утверждает фру или фрекен Блом, в этом не было ничего необычного. Его поступки всегда было трудно предугадать. «Нервы никуда со времен войны, — сказал она. — Бывали периоды, когда он совершенно не мог спать, и тогда случалось, что всю ночь бродил по улицам». Но в ту ночь все было иначе.
— Да?
— В семь утра 14 января люди, спешащие на работу, наткнулись на труп. Это там, в переулке у рыбачьих хижин, на север от Нурднеса. На снегу были видны следы борьбы, но никто ничего не слышал. Тебе ведь известно, что это отнюдь не самый тихий район города.
— Я знаю. Там прошло мое детство.
— Во внутреннем кармане лежало удостоверение личности и записная книжка, в которую было вложено 180 крон. В ней мы нашли его адрес, а по адресу — Элисе Блом.
— Ялмар Нюмарк принимал участие в расследовании?
— Само собой.
— Он мог опознать Ульвена?
— Он-то как раз не так уж много сталкивался с Ульвеном и видел его в последний раз лет двадцать назад. Мы пытались найти кого-нибудь еще, кто бы мог подтвердить показания Элисе Блом, но это оказалось совершенно невозможным. Они вели чрезвычайно замкнутый образ жизни, у них совершенно не было ни друзей, ни родственников. Жили как изгнанники.
— Послушай, а когда исчез Юхан Верзила, неужели никто не предложил его подружке опознать труп Харальда Ульвена?
Он покачал головой.
— Для этого не было никаких оснований. Ведь Харальд Ульвен был найден в середине января, а об исчезновении Юхана Верзилы было заявлено не раньше чем через месяц, к тому же дела подобного рода всегда считаются второстепенными. Да и само дело об убийстве Харальда Ульвена к середине января уже было закрыто.
— Так скоро?
— Да.
Он снова перелистал пачку бумаг.
— Мы пытались составить картотеку всех, с кем он был знаком со времен войны, сделать это оказалось не просто. На месте преступления мы обнаружили несколько улик: чьи-то следы на снегу, следы шин автомобиля, который останавливался рядом со старым складом. Но расследование не дало никаких результатов. Кроме того…
— Да?
— Кому-то это, может быть, пришлось по душе, а кому-то и нет. Сам я, как уже говорил, не имел никакого отношения к этому расследованию. Меня тогда не было в городе.
— Что кому-то пришлось по душе, а кому-то нет?
— Это убийство. Оно довольно специфическое, не правда ли?
— Да? Что ты имеешь в виду? Зверскую жестокость?
Он кивнул.
— Все говорило о приступе ярости или о мести. Харальд Ульвен был известный предатель, как следует из различных свидетельств, он и был тем самым Призраком, которого ты упоминал вчера.
— Точно.
— Ну тогда естественно предположить, что один или двое из участников Сопротивления решили в конце концов сыграть роль Немезиды. Ясно, что многие, в том числе и сотрудники полиции, считали, что Харальд Ульвен получил по заслугам.
— И дело закрыли?
— Были использованы все возможности, но после усиленного и оказавшегося безрезультатным расследования мы пришли к выводу, что дело следует отложить. Такого рода дела никогда не закрывают, Веум. Во всяком случае, пока не истечет срок давности.
— Итак, оно значится среди нераскрытых убийств.
— Но об этом деле мало писали в прессе, не в пример другим аналогичным. Ведь в конце концов Харальд Ульвен — это не та жертва, которая вызывает сочувствие.
— А как к этому отнеслась Элисе Блом — близкий человек покойного?
Он пожал плечами.
— Ну-ну, всегда, конечно, есть кто-то, кто сочувствует жертве. Не так ли? По слухам, она знала о его поведении во время войны, ну что ж, не всегда выбор спутника жизни бывает идеальным.
— Где она была в тот вечер, когда убили Ульвена?
— Играла в бинго. — Он быстро добавил: — Заверяю тебя, что у них дома был проведен основательный обыск. В том доме, который они с Ульвеном занимали. Не было найдено никаких, даже косвенных свидетельств, что она имела какое-либо отношение к убийству.
— Ну-ну, — процедил я и развел руками.
— И вот, что я хочу сказать, Веум, я не считаю, что все, что мы знаем о Харальде Ульвене — пожар на «Павлине», исчезновение Юхана Верзилы, — имеет какое-либо отношение к тому, что вчера вечером был сбит фургоном Ялмар Нюмарк. Иными словами, мы считаем, что это обычное дорожное происшествие, какие, увы, то и дело случаются. Отягощает вину преступника то, что, совершив наезд, водитель не остановился, а помчался дальше. Возможно, он был навеселе или просто какой-то лихач.
— Но ведь фургон был угнан?
— Несомненно. Но мы, конечно же, тщательно проверили всех сотрудников спортивного общества. — Он вздохнул. — Да, светофоры вечно не в порядке, а этот переулок между двумя светофорами — особенно опасный участок дороги. Бывает так: водитель, проехав первый перекресток, видит зеленый свет на втором. Тогда он закрывает глаза, жмет на педали и надеется, что все обойдется. Бывает, что обходится, а бывает под колесами оказывается человек.
— И на этот раз им оказался Ялмар Нюмарк?
— Да.
— Есть тут у вас сегодня кто-нибудь, кто занимался расследованием пожара на «Павлине»?
— Только Данкерт. Но он тогда был зеленым юнцом.
— Данкерт Муус, — повторил я.
— Да, ты его знаешь?
Я встал. Хамре привел в порядок лежащие перед ним бумаги.
— Ну, Веум. Если появятся еще трупы…
— Трупы? — переспросил я.
Он обезоруживающе улыбнулся.
— Это всего-навсего такая острота. Извини, если она задела тебя.
Тут я припомнил эту шутку.
— Да нет. Чего уж там. Надеюсь, что счет продолжу не я.
Я кивнул и вышел, а он остался сидеть за письменным столом спиной к окну.
10
Дверь в соседнюю комнату была приоткрыта. И я увидел сидящего за письменным столом Данкерта Мууса. Он углубился в чтение кипы бумаг, как в некую увертюру в бюрократической партитуре, если судить по толщине кипы. Но на музыканта он походил очень мало.
Данкерт Муус был в одной рубашке, его коричневая куртка висела на спинке стула, галстук был завязан так небрежно, что, казалось, вот-вот развяжется. Его внешность могла бы производить совсем неряшливое впечатление, если бы не серая довольно-таки бесформенная шляпа, которую, нахлобучив однажды, он, судя по всему, не снимал, даже принимая ванну. Она как будто приросла к нему. Мне, во всяком случае, не доводилось видеть его без шляпы.
Наверное, Муус почувствовал, что я смотрю на него, потому что я вдруг встретился с его взглядом из-под полей шляпы, пронзившим меня как луч прожектора, и пролаял:
— Чего же это ты, черт тебя возьми, стоишь и пялишься на меня?
Я распахнул дверь, демонстрируя свое намерение войти.
— Кажется, уже давно, как я… Он показал на пол передо мной:
— Ни сантиметра через порог, Веум! Предупреждаю. Я ведь однажды уже объявил во всеуслышание, что не хочу тебя видеть, не хочу тебя слышать, не хочу разговаривать с тобой. Я не скажу тебе ни единого слова. — Голос его стал елейным: — Не успеешь ты, мой голубчик, опомниться, как я тебя так обложу, что из твоей башки сразу выветрится вся та лапша, которую вешают на уши деткам в воскресной школе. Понял?
— Все понял, — сказал я и прислонился к дверному косяку.
Данкерт Муус продолжал неприязненно смотреть на меня. А я спросил:
— Ты помнишь что-нибудь относительно — пожара на «Павлине», Муус?
Я буквально видел, как вопрос канул в извилинах его мозга, как он с грохотом перекатывался там, отдаваясь эхом в пространстве его черепной коробки. Потом он опомнился:
— Я покажу тебе «Павлина», этого разряженного попугая и всяких Других ярких птичек. И не подумаю отвечать на вопросы всяких там второсортных дилетантов. Понял?
С угрожающим видом он встал из-за письменного стола. Я поспешил освободить дверной проем. У него было какое-то сизое лицо с бесцветными глазами, тяжелый подбородок, мышиного цвета волосы под бесформенной шляпой, внешность отнюдь не симпатичная. А когда он зашевелился и приблизился ко мне, то вид его отнюдь не стал доброжелательнее. Прежде, чем решительным пинком ноги захлопнуть дверь перед моим носом, он самодовольно хихикнул, этот его смешок был похож на хрюканье. Я стоял и вглядывался в надпись на его двери: «Служащий полиции Д. Муус». Белые буквы на сине-сером фоне. Вид у этой надписи был такой же гостеприимный, как у хозяина кабинета.
Следующая дверь, в которую я вошел, тоже была полуоткрыта. Как будто бы сегодня в полицейском управлении был день открытых дверей. Оставалось только устроить экскурсию по этому учреждению.
Вегард Вадхейм стоял у книжной полки и листал толстую красную книгу — кодекс законов. Это был худой сутулый человек с черными волосами и седыми завитками около ушей. Когда-то он входил в сборную страны по бегу на длинную дистанцию, а в 1956 году в Мельбурне вышел победителем в беге на 10 тысяч метров и прославился на весь мир. Через несколько лет он издал пару поэтических сборников. С ним у меня никогда не было никаких стычек, я мог говорить с ним как с человеком цивилизованным, во всяком случае, согласно тем нормам, которые были приняты в этом учреждении.
— Привет, — сказал я, и он поднял голову.
Его темные глаза задумчиво смотрели на меня. Вегард Вадхейм всегда казался задумчивым. И хотя он уже в течение двадцати лет ничего не печатал, меня не покидало чувство, что он обдумывает строфу, охотясь за нужными словами, чтобы правильно выразить свою поэтическую мысль. Но по опыту мне было также известно, что он при этом был способен мыслить вполне реалистически.
— Когда ты приехал в Берген, Вадхейм? — спросил я.
Он с удивлением взглянул на меня.
— Когда я приехал в Берген? Ты что же это, берешь у меня интервью, Веум?
— Пока нет. Речь идет о Ялмаре Нюмарке.
Он посерьезнел.
— Да, я слышал, что его сбила машина. Ужасно. Но он, кажется, выжил.
— Да. Послушай…
Он с любопытством взглянул на меня.
— Думаешь, что здесь что-то не так, Веум? Ты считаешь, что на него наехали намеренно?
Я пожал плечами.
— Трудно сказать, но Нюмарку слишком много было известно. Слишком много.
Вадхейм запустил пятерню в волосы.
— Присаживайся, Веум.
Он отложил книгу и присел сам на краешек письменного стола. Рукой указал мне на свободный стул, но я остался стоять, прислонившись к стене.
— Ты хорошо знаешь Ялмара Нюмарка? — спросил я.
— Еще бы. Работали вместе, пока он не вышел на пенсию. Потом я редко видел его. Пенсионеры нечасто заглядывают сюда, Веум. У нас тут всегда такая суматоха. И им это прекрасно известно.
— Вечная нехватка кадров?
— Да, — сказал он коротко. — Я приехал в Берген в начале 60-х годов. Ялмар Нюмарк в течение многих лет был моим ближайшим коллегой. Я у него многому научился.
— Другими словами, можно сказать, что ты… Скажи мне, Ялмар Нюмарк действительно был хорошим полицейским?
Вегард Вадхейм с горечью посмотрел на меня.
— Хороший полицейский? Смотря, что вкладывать в это понятие. На этот счет могут быть разные мнения. Даже у нас в конторе они расходятся, но я могу ответить. Да, по моему мнению, Ялмар Нюмарк, был очень хорошим полицейским. Я привык доверять его мнению. Он был прекрасным психологом и всегда защищал интересы простых людей, если ты понимаешь, что я имею в виду. Слишком многие из нас только следуют инструкциям, но главное ведь — это люди, с которыми мы сталкиваемся. Никто не может избежать ошибок. Даже полиция. И не все наши инструкции являют собой истину в конечной инстанции.
— Так ты хорошо знаешь Ялмара Нюмарка?
— Настолько, насколько можно знать своего коллегу, если не связан с ним личной дружбой. Он был всегда довольно-таки замкнутым человеком. Жил сам по себе, по-настоящему близких друзей у него было мало, никакой родни. Мне кажется, его жизнь была ужасно одинокой, но ведь он сам хотел этого. Несколько раз мы обедали вместе, я приглашал его к себе в дом, но… Мы ценили друг друга, были тесно связаны по работе. Но в другое время виделись редко.
— В период вашей совместной работы он занимался какими-нибудь старыми делами?
— Что ты имеешь в виду?
— Дела военного времени. Например, был такой осведомитель и убийца, которого прозвали Призраком. Пожар на фабрике красителей «Павлин» в 1953 году. Пятнадцать погибших. Дело о пропавшем без вести — это было позднее, в 1971 году. И убийство тоже в 1971 году.
— Мне кажется, ты смешиваешь разные вещи. Взять хотя бы первое дело. Нюмарк кое-что рассказывал мне о событиях военных лет. Кажется, он был одним из руководителей местного движения Сопротивления в наших краях. Это и само по себе интересно, но ты понимаешь, что у него были свои причины вспоминать это. О войне многие любят рассказывать. Постепенно перестаешь обращать внимание на подробности, но я помню это прозвище — Призрак. И то убийство, о котором ты говоришь, в 1971 году. Был убит человек, которого многие, в том числе и Ялмар Нюмарк, отождествляли с Призраком, не так ли?