— Направо!

Фонза дал два гудка и стал делать поворот. Я с гордостью взирала на пешеходов, воображая, будто всех их оторопь берет при виде черного блестящего лимузина. Фонза дал еще два долгих гудка, до странности похожих на сигнал тревоги.

Теперь мы ехали по широкой улице. Впереди тащились крестьянские подводы. Фонза просигналил, предупреждая, но те и не подумали посторониться, и он загудел снова, на этот раз более продолжительно. Еще немного — и мы уже на мосту через Драву.

Мы с братом встали. Мы махали пешеходам, шедшим по тротуару, махали возницам и даже лошадям, махали велосипедистам, махали всему свет и всем, кто только мог нас видеть.

А наш добрый черный „форд“ уже катил по Каринтийской улице, по той самой улице, которую я исходила пешком бессчетное число раз. Сейчас я неслась по ней с ветерком, и вот уже позади остались Марибор и Камница, прилепившаяся к крутым Кабанским горам.

Мы ехали по долине Дравы. Справа шло ущелье, слева — вытянутое плечо Похорья, под которым текла холодная и шумливая, такая дорогая нам Драва. За нами вздымался столб белой пыли. Встречный ветер трепал мне волосы.

Нас с Кириллом вез Фонза, сын Петковихи, лучший шофер из всех, каких я когда-либо знала.

По одежке протягивай ножки

Гардероб мой был так скуден, что мне почти не приходилось задумываться над тем, что надеть. Я любила свои платья и носила их с удовольствием. Благодаря маминым заботам они всегда были чистыми и без дыр.

Обувь на мне буквально горела. Раз в месяц мама относила мои башмаки к сапожнику, и он ставил на них новые подошвы. Шутка ли сказать! Поэтому все у нас дома радовались, когда я весной снимала ботинки и до поздней осени ставила их в шкаф. Но больше всех радовалась я сама, ведь так хорошо было всюду бегать босиком: и в школу, и по двору, и по лужам, и по траве.

Однажды, придя домой в обеденный перерыв, отец таинственно объявил:

— А у меня для вас приятная новость!

Мы с Кириллом вскинули на него глаза, полные нетерпеливого любопытства. Это было против обыкновения, потому что за обедом наш папа всегда был не в духе, и мы старались держаться от него подальше. Но сейчас его густые клочковатые брови не хмурились, ему явно хотелось увидеть, как мы просияем.

— Садитесь, пострелята! У меня для всех вас приятная новость.

Мы уселись за стол. Отец не спеша раскурил трубку и выпустил дым.

— Новость вот какая: мы пойдем делать покупки в рассрочку, другими словами, без денег.

Денег у нас никогда не было.

И он стал объяснять, что мы пойдем в магазин, наберем разных разностей, а потом постепенно будем выплачивать. Целый год.

Каждый из нас получит все, что его душа пожелает. Все будет, как в сказке.

На службе отцу выдали справку о том, что он является надзирателем в королевской тюрьме, что имеет ежемесячное жалование и может платить в рассрочку.

Целую неделю мы радовались так, словно жизнь была вечным праздником. А когда я, потеряв терпение, начала было выкладывать отцу свои желания, он прервал меня на полуслове:

— Вечером, дочка, вечером, когда все будем в сборе.

Вечером отец сказал:

— Прошу к столу, потолкуем о рассрочке. Пора уже…

Я устроилась напротив отца. Он взял лист бумаги, разделил его по вертикали на четыре графы и в каждой графе написал:



БРАНКА КИРИЛЛ МАМА ПАПА.



Чтоб получше видеть, как будут заполняться графы, я взобралась с ногами на стул, встала на коленки и оперлась локтями о стол. Брат последовал моему примеру.

Папины глаза улыбались. Он курил трубку и так дымил, что вся кухня пропахла табаком и папиным хорошим настроением. Ему так хотелось хоть раз обрадовать нас по-настоящему, хоть раз выполнить все наши желания.

Мама даже не присела. Она готовила ужин и время от времени недоверчиво косилась в нашу сторону.

— Так, — начал папа. — Все мы здесь значимся. Теперь говорите, кому чего хочется, а я буду записывать ваши желания.

Мы с братом переглянулись и плотно сжали губы, чтобы не рассмеяться. Но это нам не помогло. Ровно через секунду мы уже громко и заливисто хохотали.

Мама укоризненно покосилась на нас и сдержанным, холодным голосом заговорила:

— Чего еще выдумал! И так концы с концами не сводим. Как будем расплачиваться?

Папа пустил в маму дым и тоже засмеялся:

— Не думай о этом. Как-нибудь выкрутимся! Каждый месяц понемножку.

— То-то и оно! Я, дорогой мой, именно об этом и думаю! — сказала мама с ласковым ехидством.

Папа, как и следовало ожидать, не остался в долгу. Он бы в хорошем настроении и не хотел его портить.

— Тогда ты думай о том, как мы будем расплачиваться, а мы помозгуем над своими желаниями. Ну как, ребятки?

— Я хочу платье! — заявила я, перебрав в уме все, чего мне очень недоставало.

— А я рубашку! — чуть не выкрикнул брат.

И отец записал наши желания в соответствующие графы.

— Мне нужны чулки, — сказала я.

— А мне носки, — сказал Кирилл.

— И зимнее пальто, старое уже мало.

Желание было слишком дерзким, и я тут же пошла на попятный.

— Может, я еще в старом похожу?

— Нет нет! — решительно возразил папа. — Мы все знаем, что ты выросла. Слава богу, что подросла. Пальто мы тоже запишем. А тебе, Кирилл?

Кирилл выпалил как из пулемета:

— Зимнее пальто!

Папа и это записал, а потом, все более оживляясь, спросил меня:

— Какое пальто, Бранка?

Я посмотрела на папу, он на меня.

— Зеленое!

— „Зе-ле-но-е“, — по слогам повторял папа, водя карандашом по бумаге, а затем сделал приписку: „С меховым воротником“.

Кирилл пожелал иметь куртку.

— Папа, куртку! Серую!

— Ты что дурачишь ребят? — подала голос мама. — Слушать противно эдакий вздор.

Папа пропустил ее слова мимо ушей и спокойно поинтересовался:

— Ну, а чего хочется тебе?

— Хватит! Ты уже столько всего понаписал, пора и меру знать!

— Мать, ты ведь вроде нашего роду-племени, — заметил отец, обводя всех нас лукавым взглядом.

Мамины синие глаза засверкали, лицо ее просветлело, она тоже поддалась нашему общему настроению.

— Чего мне хочется? Чего мне надо? Мне нужно все для дома! Вот что мы должны купить в первую очередь! — вздохнула она.

— Да, да, — поддакнул папа, — про дом-то мы совсем забыли. Стало быть, надо сделать еще одну графу — ДОМ.

Мама облокотилась на стол и начала перечислять:

— Пиши — простыни! На наших уже и заплаты негде ставить. Дальше — четыре шерстяных одеяла. Покрываемся старыми пальто! Дальше — занавески! Чтоб никто по ночам не пялил глаза на наши окна!

Папа, кивая в знак согласия, записывал все подряд. Последними в графе „ДОМ“ значились ложки и ножи.

— А что тебе самой? — с расстановкой спросил папа.

— Мне? Мне? Ничего!

И мы втроем сами выбрали для мамы то, в чем она нуждалась в первую очередь. Я вспомнила про зимнее пальто, Кирилл про летнее папа — про юбку и кофту.

Теперь была папина очередь. Кирилл считал, что ему нужны два галстука, один непременно бабочкой, я предложила купить ему шляпу, а мама — костюм и две сорочки.

П добросовестно записал, потом провел толстую черту и сказал:

— Теперь мы знаем, кому чего хочется. И это уже кое-что.

Папа назначил день, и когда он наступил, мы всей семьей отправились в тот самый магазин, где обычно делали покупки.

За прилавком стояли продавцы, за ними на полказ громоздились различные товары.

— Тут написано, на какую сумму мы можем взять в долг, — сказал папа, кладя на прилавок кредитную книжку, и повернулся к нам: — Из всех желаний выберите по одному.

Я разинула рот.

— Почему так мало?

— По одежке протягивая ножки! — ответил папа, и это уже было совершенно в мамином духе.

Первым в очереди оказался дом. Последними — мы с Кириллом. Брату купили вельвет на штаны, мне — клетчатый материал на платье. Ничего не попишешь — на нет и суда нет.

Продавец все подсчитал и выписал чек. Папины галстуки до конца исчерпали наш лимит. Папа взял под мышку объемистый сверток, и мы вышли из магазина.

По дороге домой мы завернули в харчевню „Золотая рыбка“. Папа считал, что такое событие надо отметить.

Кирилл, папа и я заказали жареную рыбу, мама, не любившая рыбы, съела бутерброд с сыром. А еще мы распили литр далматинского вина. Красное далматинское вино было самым дешевым.

Домой мы вернулись довольные и счастливые.

— Желания человека — это уже кое-что! — утешал нас папа.

Электричество в доме

Наша хозяйка Петковиха жила на доходы от своего дома. В нем не было никаких господ, да и сама Петковиха, владелица дома, на барыню ничуть не походила.

Дом этот напоминал большую коробку с окнами, обращенными на улицу, где проходила железная дорога, и во двор, из которого виднелось Похорье.

На каждом из его двух этажей было несколько квартир, больших и маленьких, а также квартир, состоявших из одной-единственной комнаты. В таких квартирах без кухни ютились, как правило, целые семьи.

Хозяйка из-за своих больных ног жила внизу.

Каждый месяц первого числа все жильцы должны были вносить квартирную плату. На квартиру уходила ровно треть отцовского жалования.

Когда в городе начали проводить электричество, Петковиха, женщина практичная, решила не откладывать дела в долгий ящик.

Без промедления собрала она своих жильцов и объявила, что намерена провести в доме электричество. Предвидятся большие расходы, и потому она повысит квартирную плату. Последнее было для нас горькой пилюлей.

Однако все хотели иметь у себя это чудо. Один Муси решительно воспротивился:

— Ни к чему мне ваше электричество!

— Муси! Вы только повернете выключатель, и сразу станет светло! — пытались вразумить его собравшиеся.

— Не надо мне никакого электричества! — упрямо твердил он.

— Решили сидеть впотьмах?

— У меня есть керосиновая лампа!

Петковиха, восседавшая в кресле, стукнула палкой по столу.

— Не тратьте попусту слов! Не стоит его уговаривать! Муси, уж не думаете ли вы, что я вам позволю нарушать порядок? Дорогой Муси, в вашей комнате тоже будет гореть электрический свет.

Муси заволновался. Губы у него задрожали, на лбу выступила испарина.

— А кто будет за него платить?

— Поймите, Муси, — уже спокойнее заговорила Петковиха, — я вас не спрашиваю, хотите вы электричество или не хотите! Оно придет в дом и в каждую квартиру. Так я решила, и баста! И вы будете за него платить. А дальше дело хозяйское — жгите себе на здоровье керосиновую лампу, карбидный фонарь или свечку — меня это не касается. Это ваше дело, господин Муси!

— Оставьте меня в покое!

— Покой у вас будет и электричество тоже!

— А если я съеду?

Тут уже пахло угрозой!

— Съезжайте хоть сейчас! Комнату с электричеством сегодня же снимут.

Собрание закончилось. Все радовались электричеству, один Муси негодовал.

Дома у нас только и разговору было, что об электричестве. Казалось, мы скоро попадем в волшебную сказку. У нас будет электрический свет! С помощью электричества будем гладить! Ни карбида, ни керосина, ни углей, ни угара, ни чаду! Плита тоже будет электрическая.

По вечерам у нас горела керосиновая лампа. И как ни выкручивали мы фитиль, как ни намывали стекло, свет все равно был скупой и тусклый.

Один Муси и слышать не хотел об электричестве. Он сидел на скамейке во дворе и молча ждал неминуемого.

— Муси! Когда вы уезжаете? — крикнула Петковиха, высовываясь из окна.

— Я не уезжаю!

— Тогда доплатите за квартиру…

— Доплачу, чтоб вам подавиться…

Пришли электромонтеры. Они долбили стены, протягивая разноцветные провода. Все с нетерпением ждали, когда загорится электрический свет.

И вот этот радостный день наступил. Электрические лампочки разом вспыхнули в обеих комнатах и в кухне, где вместо выключателя у двери висел шнурок. Дернешь его раз — лампочка над столом загорится, дернешь еще — погаснет.

Поначалу все в доме только и делали, что по очереди зажигали и тушили свет. Похоже было, что жизнь жильцов нашего дома превратилась в чудесную увлекательную игру.

Мы с братом зашли к Муси. Он был нашим ближайшим соседом и единственным в доме, кто не радовался вместе с другими.

Муси сидел за столом, как божья коровка. По его комнате тоже тянулась проводка, а у двери, как и положено, был выключатель. Посреди потолка висел на проводе эмалированный абажур, не хватало лишь лампочки.

— Зачем пожаловали? — спросил он каким-то замогильным голосом.

— Пойдемте к нам! У нас уже горит!

— Никуда я не пойду. У меня есть керосиновая лампа…

Пришел отец. Он был в хорошем настроении, как и все в доме.

— Муси, — сказал он, — мы вам купим лампочку.

Муси поднял на него глаза и уже в тысячный раз заявил, что до самой смерти не расстанется со своей коптилкой.

— А деньги приберегите для себя. У меня свои есть.

На столе стояла керосиновая лампа с закопченным стеклом. Мы растерянно переминались с ноги на ногу, косясь то на него, то на чадящую лампу.

— Бранка, почисть мне стекло, — внезапно попросил Муси.

Я сняла стекло и, вооружившись обернутой в газету ложкой, приступила к работе. Через некоторое время я поднесла его к свету — оно было чистым, как слеза. Тогда я привернула фитиль, сняла ножницами нагар, зажгла огонь и вставила теперь уже прозрачное стекло.

Мягкий свет падал на Муси — он остался верен этому теплому свету керосиновой лампы.

И не изменил ему до самой смерти — при свете керосиновой лампы он навеки закрыл глаза.

Я переплыла Драву

Плавать нас никто не учил. В школе не было бассейна, а наши родители и близко не подходили к бурной Драве. Отец частенько говаривал, что в этой холодной и грязной реке купаются только дураки. Если его донимала жара, то он охлаждался и утолял жажду бевандой.[8]

А мне очень хотелось купаться в Драве, и я дала себе слово научиться плавать.

Научусь сама!

Но где?

Откровенно говоря, я тоже боялась холодной и быстрой Дравы — в такой реке учиться нельзя.

На пруду? В Бетнаве?

Нет, ни за что не полезу в стоячую воду. К тому же пруд этот довольно глубокий, и каждое лето из него извлекают утопленников.

Как-то знойным летним днем Кирилл открыл Песницу.

— А далеко она?

— Ну, за часок, пожалуй, дойдешь, — засмеялся Кирилл.

На Песнице не было водоворотов, и была она не очень холодной и не слишком глубокой. Как же мы раньше о ней не подумали!

В тот же день после обеда Кирилл, Дольфи, Мина, Драгица и я отправились на Песницу. Пройдя через весь город и миновав Кошаки, мы спустились на поемный луг, по которому тихо и неспешно текла Песница. Было время когда на месте скошенной травы уже начинала подниматься мягкая, нежная отава. В многочисленные омуты смотрелись ивы и орешник. По мирной спокойной воде медленно скользили тонконогие сережки, а над прибрежными кустами кружились пестрые стрекозы. Солнце палило нещадно.

В кустах мы переоделись. Мина, Драгица и я надели черные сатиновые купальники с глубоким вырезом и пышными короткими рукавами, мальчишки вырядились в длиннющие черные трусы.

Плавать никто не умел. Кирилл, обладавший кое-какими познаниями в этой области, авторитетно заявил, что сперва надо научиться плавать по-собачьи.

— Это проще простого. Нужно только брыкаться и отгонять от себя воду!

Дольфи помогал мне в моих „брыкательных“ упражнениях. Он держал меня за купальник, а я отчаянно колотила по воде и руками и ногами. Вода была приятная, не холодная и не теплая, не очень глубокая и не слишком мелкая. Она разве что мутнела от нашей возни и барахтанья.

Вдруг Дольфи отпустил меня. От неожиданности я сразу забыла все собачьи движения и начала погружаться в реку. Ну и нахлебалась же я воды!

Высунув из воды мокрую голову, я увидела смеющегося Дольфи. „Ну погоди, негодник!“ — в бешенстве подумала я, сжимая кулаки. Но только я собралась воздать ему должное, как он шарахнулся в сторону и прямо по воде махнул прочь. Я бежала за ним, обдавая его фонтаном брызг. Тогда он плюхнулся в воду и поплыл.

— Дольфи плывет! — закричали ребята.

Гнев мой сразу прошел. Дольфи поплыл!

Дольфи плыл и плыл. И — чудо! — у нас на глазах пловец внезапно сменил стиль — теперь он плыл не по-собачьи, а точь-в-точь как лягушка.

Учение продолжалось до тех пор, пока на окрестные луга не опустился серый туман.

Каждый божий день чуть не дотемна плескались мы в Песнице и наконец добились своего. К концу лета мы так хорошо плавали, что дерзнули перебраться на Драву.

Обычно мы отправлялись купаться сразу после обеда и возвращались домой под вечер. Все время мы плавали на Драве вниз по течению, в сторону города. В городе мы выходили на берег и шли назад пешком. А потом — опять в воду.

Быстрая, холодная Драва вызывала у нас и страх, и восхищение. Ее стремительное течение увлекало меня за собой, и мне поневоле приходилось плыть.

Как-то во время купания, вглядываясь в противоположный берег, я с горечью думала о том, что мне никогда не переплыть эту широкую реку.

Однако тем же летом я ее переплыла!

Брат переплыл ее днем раньше. И чувствовал себя героем. Как я ему завидовала!

На следующий день я тоже поплыла к середине реки. Кирилл увидел, как я плыву наперерез бешеному течению, и бросился за мной вдогонку.

— Хватит, Бранка! Плыви назад! — кричал он сквозь волны.

— Нет! — крикнула я в ответ.

— Ты с ума сошла! Я плыву назад!

И Кирилл повернул к берегу, а я продолжала разрезать Драву.

— До свидания, Кирилл!

Он ужасно злился, но все равно опять поплыл за мной. Представляю, с каким удовольствием надавал бы он мне сейчас тумаков и подзатыльников.

— Дура! Чокнутая!

— Я переплыву Драву!

— Ты?!

— Я!

— Бранка, назад!

— Погляди на меня!

— Я скажу маме с папой.

Кирилл повернул назад, а я по-прежнему плыла к середине стремительной реки.

Сказать по правде, я немножко трусила. Только бы не выбиться из сил.

Но я победила!

Правый берег был еще далеко, левый не ближе. Позвать на помощь? Ни за что на свете!

Наконец берег стал приближаться, теперь я знала, что доплыву до него. И доплыла!

Когда я выходила на берег, коленки у меня тряслись, губы были синее сини, но сердце так и пело от радости.

Как мы пришивали пуговицы

Как ни экономно вела мама хозяйство, ей никак не удавалось дотянуть до конца месяца. Мы всегда с нетерпением ждали первого: в этот день отец приносил получку.

Мы с братом просили у мамы денег, нисколько не думая о том, где она их возьмет. Для мамы дни безденежья тянулись как вечность, как жизнь в неурожайный год.

Сто раз давала она себе зарок не занимать и тем не менее вновь и вновь ступала на этот тернистый путь.

— Делать нечего, пойду, — вздыхала она в конце каждого месяца. — По совести говоря, бить меня надо за то, что влезаю в долги.

Деньги она одалживала или у Скоков, которые приходились нам родней, или у хозяйки дома — Петковихи.

К Скокам мы обычно отправлялись втроем: мама, брат и я. Изредка мы наносили друг другу родственные визиты, однако Скоки навещали нас реже, нежели мы их. Они в нас не нуждались, а нам без них хоть в кулак свисти.

Франце Скок преуспел в жизни гораздо больше, чем мой отец. Он служил в полиции, и семья его не знала нужды. Жили они в барском доме за Дравой. Квартира у них была несравненно лучше нашей, и там, разумеется, не водились тараканы. И обставлена она была куда как хорошо. Кругом чистота и порядок. Нашу маму просто оторопь брала при виде всего этого благополучия.

Мы садились за стол, и на нем тотчас же появлялись разные разности. У нас для всех было одно угощение: ячменный кофе с молоком и с черным хлебом, здесь же подавали горячий шоколад и печенье, которое таяло во рту.

Маме неудобно было сразу же заводить разговор о деньгах, ради которых мы, собственно, и пришли.

Двоюродные сестры, моя мама и Малия Скок, переберут, бывало, всю родню с Краса, поговорят о детях и погоде, которой мы никогда не были довольны, и только под конец, перед уходом, мама дрожащим от волнения голосом просила взаймы.

Красивые карие глаза кузины делались круглыми. Изобразив на лице удивление по поводу того, что у нас так скоро кончились деньги, она в который уже раз похвалялась:

— Слава богу, мы жить умеем. Денег нам хватает, но лишних не водится. Хотя погоди, я сейчас посмотрю, может, на твое счастье…

С этими словами Скоковиха удалялась в комнату, а мама в сердцах ворчала.

— Любит она меня учить! Будто я сорю деньгами. Будто я мотовка какая!

Скоковиха возвращалась, неся на ладонях деньги.

— Бери, — говорила она, без всякого стеснения коря себя за легкомыслие и неосмотрительность. Они-де копят на машину, и ей хотелось бы знать, когда мама вернет долг.

— Первого. Можешь не беспокоиться. Я всегда держу свое слово. Ты меня знаешь. Скажи, когда я тебя подвела? — уверяла ее мама, уже берясь за дверную ручку. Голос у нее срывался, губы подрагивали, а на лбу сверкали росинки пота. И дышала она так, словно ей не хватало воздуха.

— Уж так и быть, — вздыхала Скоковиха, — только в другой раз старайся обойтись тем, что имеешь!

По дороге домой мама была как неживая, будто эти деньги умертвили в ней все, кроме одной неотвязной мысли: „Почему Скоки могут одалживать, а мы не выходим из долгов?“

Это был заколдованный круг, из которого мы никак не могли выйти.

Первого числа отец приносил получку, и мама разносила ее, как ветер высевки. У отца вычитали за хлеб, молоко и продукты, которые мы забирали в тюремной лавке, а также за наши подметки. Обувь нам чинили заключенные в тюремной мастерской. Мама платила хозяйке за квартиру, возвращала долг Скоковихе, и от получки оставался пшик.

Месяц тянулся нестерпимо долго, казалось, ему не будет конца.

— Когда же наступит первое? — горестно вздыхала мама.

Ей претила показная доброта ее родственницы Скоковихи, а еще больше ее вечные поучения, и она стала одалживаться у нашей хозяйки — Петковихи.

Но Петковиха брала проценты, и поначалу мама сердилась и негодовала, но со временем привыкла к этому и уж больше не возмущалась.

К Петковихе она ходила без свидетелей. Хозяйка никогда не отказывала, но, ссужая деньги, как шарманку, крутила свои добрые советы:

— Ежели одеяло тянуть, оно скоро порвется. Лучше ноги подожмите, чтоб не замерзнуть.

От этих наставлений маму бросало в дрожь и краску.

Женщина гордая, она не могла спокойно слушать слова, унижающие всю ее семью.

— Хорошо ей, — ворчала мама, возвращаясь от Петковихи с деньгами в руках. — Сидит себе на печке, деньги сами к ней так и текут. А от нас они только утекают, тают, как вешний снег.

Отец приносил получку, и все повторялось сначала.

— Хватит с меня этого сраму, — сказала она как-то после очередного нранравоучения. — Больше я ей не поклонюсь!

Мы с братом обратились в слух.

Интересно, что же такое придумала наша мама — ведь она слов на ветер не бросает.

„Как же мы будем?“ — вопрошали наши глаза.

— Найдем работу, — сказала мама так твердо и уверенно, что у нас сразу отлегло от сердца. — Будете помогать.

Мы обещали, живо представляя себе, как спасаем маму от всех забот и унижений.

Мама нам поведала, что фабрике „Доктор и К“ нужны надомники и мы там получим работу.

С этой минуты мы с нетерпением ждали того дня, когда пойдем за работой. Так бы и полетели на эту огромную фабрику, где нас ждет заработок.

В Мариборе в то время, как грибы после дождя, росли текстильные фабрики. Государство широко открыло двери иностранному капиталу, и прядильные и ткацкие станки, уже списанные в Европе, потекли к нам из Чехии, Австрии и Германии.

У нас было много безработных, и иностранные капиталисты надеялись получить здесь большие барыши.

Итак, в один прекрасный день мы отправились на фабрику с тележкой.

— Вам куда? — спросил вахтер у фабричной проходной.

— Мы за палатками, — ответила мама. — будем пришивать пуговицы.

Фабрика „Доктор и К“ выпускала плащ-палатки для армии. На солдатских плащ-палатках бывает множество пуговиц, и пришивают их вручную. Самыми дешевыми руками были те, что находились дома — рабочие на фабрике обходились хозяевам дороже, они уже завоевали себе кое-какие права.

Но тогда мы всего этого не знали. Мы только хотели работать, хотели палаток и пуговиц и платы за работу.

В большом складском помещении высились горы палаток! Но и жаждущих работы тоже было немало! Я даже боялась, что нам не хватит этих самых палаток. Но вот подошла мамина очередь. Она получила палатки, пуговицы и нитки, хорошенько их пересчитала и расписалась в какой-то ведомости.

Мы с братом водрузили все эти сокровища на тележку и повезли их домой.

Наша кухня превратилась в настоящую мастерскую. В одном углу лежали палатки без пуговиц, в другом те, что уже побывали в наших руках.

Работали мы втроем: мама, брат и я. Папа только смотрел на нас и радовался, что мы сами нашли себе работу.

Сказать по правде, было совсем не просто пришивать пуговицы к брезентовым плащ-палаткам какого-то невообразимо бурого цвета. Они поглотили у нас все свободное время, сразу вытеснив из нашей жизни игры, драки, прогулки, хождение в гости и чтение книжек. Едва покончив с неотложными делами, мы садились на низенькие скамейки подальше друг от друга, расстилали на полу плащ-палатку, надевали на средний палец наперсток и начинали пришивать пуговицы. Приходилось изо всех сил давить на иголку, чтоб протащить ее сквозь плотный брезент и сквозь дырочку в пуговице.

За работой мы обычно подсчитывали свой будущий заработок, и если цифра получалась несообразно большая, мама тут же остужала нашу радость:

— Кто знает, как нас обмишулят!

По утрам, когда мои одноклассницы еще спали, я старательно пришивала пуговицы. Встав чуть свет, я садилась на скамейку, брала на колени плащ-палатку и начинала усердно орудовать иглой.





Эта стальная блестящая иголка грезилась мне даже во сне. Однажды я уснула с шитьем в руках, и вдруг — о чудо! — игла сама собой заходила туда-сюда, с поразительной легкостью протыкая толстый брезент. Груда палаток с пришитыми пуговицами становится все выше и выше. Она уже такая высокая, того гляди, рухнет и придавит меня. Объятая ужасом, я закричала… И тут сквозь сон услышала над самым ухом ласковый голос мамы:

— Ложись, доченька. Не надо больше шить. Сегодня ты славно поработала.

Назавтра мы отвезли готовые плащ-палатки на фабрику. Перед нами громоздились горы палаток для нашей армии — с пуговицами и без пуговиц.

Мама расписалась в ведомости в получении денег и новой партии палаток.

Мы с братом опять погрузили их на тележку и, дружно взявшись за дышло, пошли домой. По дороге мы старались выяснить, сколько нам заплатили.

— Сколько? — воскликнула мама, вся кипя от гнева и возмущения. — Чтоб им пусто было! Даже на соль не хватит! — Слезы обиды застилали ей глаза.

Тележка подпрыгивала по булыжной мостовой.

— Мама, теперь ты не будешь брать взаймы? — спросила я.

Она посмотрела на меня и горько усмехнулась.

Отец был огорчен пуще нашего. Он потребовал, чтоб мы сразу же отвезли палатки обратно на фабрику. Но мама воспротивилась:

— Нет, назад не повезем. Раз уж привезли, то сделаем, но больше не возьмем. Я же говорила, что они хуже цыган!

На том и кончилась наша надомная работа. Но все-таки мы немного подработали.

Спасибо, я не хочу

Столовые приборы не доставляли нам хлопот.

Прибор был нам так же чужд, как чуждо было и само слово. Мы знали только добрые старые ложки да еще вилки.

На обед мама круглый год готовила минештру. Зимой она кормила нас минештрой из кислой капусты, картошки и фасоли, а еще из квашеной репы, картошки и фасоли, летом — из стручковой фасоли и картошки, но с особенным удовольствием уплетали мы минештру из молодой дробленой кукурузы — мама сама толкла ее в ступке, — картофеля и фасоли.

Минештры, все до одной, были такими вкусными, что мы, навернув по полной тарелке, редко когда не просили добавки, и уж без добавки не обходилось вовсе, если в минештре варилась поросячья ножка.

Минештру мы ели ложкой. Но ведь мы питались не одной минештрой. По вечерам нас часто ждал салат: большая миска с салатом и кусок черного хлеба. Салат мы ели вилками. Стало быть, вилка являлась второй важной частью нашего прибора.

Не думайте, что мы ели салат ради витаминов. Ничего подобного! О витаминах в те годы и понятия не имели, врачи и те вряд ли о них знали, а уж про нашу маму и говорить нечего.

Мы съедали ровно столько овощей, сколько их росло на нашем огороде за железнодорожным полотном. Этот огород, который мы сами обрабатывали: пололи, окапывали, поливали — снабжал нас овощами с ранней весны до поздней осени; овощи были свои, и потому на ужин мама обычно делала салат.

В первый день недели мы ели картошку с цикорием, на второй — фасоль с цикорием, на третий — фасоль с салатом, на четвертый — картошку с салатом, на пятый — шинкованную капусту с фасолью, а на шестой, на загладку, — крутые яйца с цикорием.

Для салата нужны были вилки Ножом мы не пользовались, во вском случае я и брат.

По воскресеньям мама варила мясной суп. Говядину они разрезала на куски и делила ее между нами, по справедливости давая отцу кусок побольше — как-никак кормилец семьи заслуживал этой небольшой привилегии.

Без тени сомнения я пользовалась дома ложкой и вилкой, пока однажды не узнала, что за обедом принято разрезать мясо ножом а пирожные и компот есть маленькой ложечкой.

Все эти столь ценные сведения я незамедлительно выложила дома, требуя от родителей соблюдения правил, но они в ответ только посмеялись и посоветовали мне подождать, пока стану барыней.

С прибором я столкнулась в тот чудный майский день, когда нас повели на Рогашские Воды. Экскурсия должна была увенчаться обедом на открытом воздухе, и в классе собирали деньги.

Узнав про обед, я страшно испугалась и, даже не спросив у мамы денег, поспешила от него отказаться.

Классная руководительница, учившая нас математике и по-матерински относившаяся ко всем своим ученицам, просмотрела список и, не найдя в нем моей фамилии, поинтересовалась, не из-за денег ли я отказываюсь от обеда.