Но оказалось, что не в бизнес-классе счастье.

– И?

Никитка с самого утра проснулся тихенький. Ни завтракать не хотел, ни ползать, ни играть. Возится, как примерный ребенок, с машинкой и молчит. «Акклиматизация, наверно, началась, – решила Ася. – У детей она вроде через сутки начинается».

– Я просто не знаю. Да и если подумать, разве старшие офицеры, такие как Паркер-Браун, выполняют всю грязную работу своими руками?

А когда уже выехали в аэропорт, малыш вдруг начал чихать. Едва миновали Абрикосовку – закашлял. И на подъезде к Краснодару сопли уже текли рекой, а лоб стал горячим.

– Понятия не имею. Но если ты прав, то разве Паркер-Браун не сам делал свою грязную работу, возможно, мокрую работу в ту ночь, когда умер Коннелли?

– Этого я и боялась. Простудили вы его на рыбалке, – упрекнула Ася Макса.

– Да. Сам.

– Да там жара была! – возмутился брат. И тоже кашлянул.

– Так не может ли сам Паркер-Браун оказаться тем человеком, что напал на тебя?

– Как там дед говорил? – ехидно припомнила Мария. – Он попросил свою чашу, чтоб с Никиткой было все хорошо?!

– Может. Но я не могу этого точно знать. Я говорил тебе. Эта сволочь напала на меня сзади, почти задушила меня. А затем он светил фонариком мне в лицо. Я его так и не увидел. Было совершенно темно…

Ася только вздохнула.

– Думай, Келли. Думай. Почему, кто бы ни был нападавший на тебя, ему понадобилось светить фонариком тебе в лицо? Почему он отступил, убежал в лес?

Шофер свернул с шоссе М-4 на дорожку, ведущую к аэропорту.

– Не знаю. Я все время пытаюсь ответить на этот вопрос…

– Смотри, Никитка: самолетики! – показала Ася.

– Думай, Келли. Я знаю, что тебе сегодня чуть башку не снесли, но твои мозги прекрасно работают, когда ты этого хочешь…

Но малыш лишь равнодушно взглянул на огромных белокрылых птиц и отвернулся. А раньше одного слова «самолет» было достаточно, чтобы он головой начал вертеть.

– Боже правый, комплимент моим мозгам, тебе, что ли, тоже чуть башку не снесли?

Ася еще раз коснулась губами его лба – по ощущениям, температура уже тридцать восемь, не меньше. Как жаль малыша! И страшно, что ей муж скажет. Ведь не зря Мишка не хотел ее отпускать. И получается, он оказался прав. Не стоило ребенка в такую поездку тащить…

– Продолжай, Келли, думай!

– Может быть, нам остаться? – встревоженно спросила Мария. – Куда с таким больным лететь?

– Ну, когда он светил мне фонариком в лицо, это было словно он хотел посмотреть на меня. Но только зачем? В конце концов, можно предположить, что он отлично знал, кто я такой.

– У тебя же студенты! Сама говорила – завтра две пары!

– Но тем не менее человек, который напал на тебя, светил фонариком прямо тебе в лицо, предположительно чтобы посмотреть, а затем он этим фонариком ударил тебя. Как ты сказал? Аккуратно. Он ударил тебя аккуратно. А затем он смылся.

– Плевать на студентов! – отрезала сестра.

– Да. Именно так. И я действительно не вижу в этом никакого смысла.

– Остаться, конечно, можно. А смысл? – пожала плечами Ася. – Возвращаться в Абрикосовку? Это поселок, там наверняка и нормальных врачей нет. А здесь, в Краснодаре, тоже непонятно, где поликлинику искать. Тем более хорошую. Да еще без местной прописки…

– О\'кей. Давай попробуем еще раз. Для начала, ты уверен, что нападавший был мужчиной?

– Подумаешь, проблема! – возмутилась Маша. И обратилась к шоферу: – Вы знаете, где в Краснодаре самая лучшая детская поликлиника?

– Ну да. Я так думаю. – Поначалу Келли немного сомневался, но, когда он заговорил снова, голос его был вполне твердым. – Да. Я уверен. Я просто не могу представить, чтобы женщина была такой сильной. И еще я уверен в том, что это была мужская рука. Тип мускулов и все такое. И я еще смутно припоминаю волосы на теле.

– Не знаю. Но если нужно, найдем. – Энтузиазма в голосе водителя не было. Он затормозил, обернулся назад, к пассажирам, спросил: – Так вы не полетите? Мне разворачиваться?

– Так. Хорошо. Еще раз, это мог быть Паркер-Браун? Какого он был роста? Учитывая, что вы соприкасались, ты наверняка должен был как-то почувствовать рост напавшего на тебя, его комплекцию. Сосредоточься, Келли.

Макс недовольно скривился. Видно было: ему и сестер не хочется оставлять, но задерживаться в Краснодаре не хочется еще больше.

– Да, думаю, я почувствовал. – Голос Келли был задумчивым. Карен видела, что он действительно сосредоточен. – Да. Это был высокий мужчина. Видимо, примерно моего роста. Шесть и два. Но худее меня. Определенно худее и в лучшей физической форме. Это не бред – то, что я так уверен? То, как он двигался, – легкость, сила. То, как он схватил меня. Он был сильный и в хорошей форме, и он знал, что делает. Так или иначе, я убедился, как только он схватил меня, что это профи. Кто-нибудь из военных. Готов спорить на все, что угодно. Так что да. Полагаю, это вполне мог быть Паркер-Браун.

– Подожди, Машка, не части, – задумчиво произнесла Ася. – Ну, останемся мы тут. Покажем Никиту врачу. А дальше-то что? Искать гостиницу? Менять билеты? Или возвращаться в Абрикосовку?.. Может, проще долететь до Москвы? Подумаешь, всего два часа.

– Если с регистрацией, посадкой – все четыре. В лучшем случае. А Никитос твой мне совсем не нравится… – встревоженно произнесла Маша.

– Боже, – сказала она. – Так давай же возьмем этого ублюдка.

Никитка и правда вел себя удивительно. Не ерзал, не хныкал, ладонями по окну не стучал. Сидит и равнодушно глазеет в одну точку. Будто не мальчик, а старичок.



– Вдруг у него что-то серьезное? – понизила голос Мария. – И его в больницу надо?

Карен повезла Келли с собой обратно в участок, как и собиралась, прежде чем Келли сбросит свою бомбу, и организовала встречу с полицейским доктором.

– Ни в какую больницу я его не отдам, – отрезала Ася. – Тем более здесь.

Примерно в половине четвертого утра она поняла, что смысла идти домой спать почти нет. Часто, когда ее ночной сон бывал прерван, она предпочитала поддерживать себя порциями кофе и не ложиться спать, чем возвращаться в кровать для еще двух или трех часов короткого сна.

– Тогда действительно: лучше полетели! – встрял Макс. – Как-нибудь довезем, тем более – бизнес-классом. А дома и стены помогают.

Вместо этого она сразу же приступила к первичному расследованию нападения на Келли. Она отправила группу осмотреть место происшествия на пляже Баббакомба, а когда после медицинского освидетельствования Келли решил, что лучше он продолжит начатое и даст официальные показания, Карен допросила его сама в присутствии молодой женщины-полицейского, дежурившей в ту ночь. К тому времени, когда она это сделала и закончила организацию остальных шагов расследования, время подходило к шести часам утра. Принимая во внимание то, что весь ее ночной отдых был испорчен, она позволила себе редкую роскошь – полный горячий завтрак в столовой, и чуть позже половины седьмого направилась в штабной офис Эксетера, чтобы встретиться с начальником полиции лицом к лицу.

– Ну и чудненько, – с видимым облегчением сказал шофер.

Ему тоже явно не хотелось колесить по Краснодару, пытаясь куда-то пристроить гостей и больного ребенка.

Она знала, что Гарри Томлинсон жаворонок и нередко уже около половины восьмого был за своим рабочим столом в Мидлмуре. Ей также говорили, что часто именно в это время суток он бывает в своем наилучшем настроении. Но Карен казалось, что у Томлинсона никогда не бывает ничего похожего на хорошее настроение. Когда бы ему ни приходилось общаться с ней, какое бы время суток она не выбрала. Они двое были словно рыба и мясо. Карен – импульсивная, доверяет интуиции, не боится ошибок. Томлинсон – дотошный, делающий все по инструкции маленький человечек с колючими манерами, под стать его колючим усикам, трудоголик и бумажная крыса. Вот что думала о нем Карен. И полицейский, продвинувшийся лучше, чем его участок. Она тоже отлично знала, что думает о ней Томлинсон. На самом деле то, что она вообще смогла стать старшим детективом при таком начальнике полиции, по ее мнению, было чудом.

Джип въехал на территорию аэропорта, важно притормозил у VIP-зоны.

Но тем не менее у нее не оставалось никакого выбора. Придется обращаться к Гарри Томлинсону, и, если она хочет добиться желаемого результата в таком тонком деле, как хэнгриджское, ей придется действовать очень аккуратно.

– Одну секунду, я узнаю, идет ли посадка, – услужливо предложил шофер.

Однако она не могла представить себе, чтобы Томлинсон отыскал другой сценарий, кроме дотошного расследования дела Хэнгриджа. Подъезжая к Эксетеру, она была настроена оптимистически. Наконец-то она сможет сделать что-то действительно полезное для разгадки тайны смерти молодых солдат.

Сбегал, вернулся, радостно доложил:

– Все в порядке, вылет по расписанию.

Мысли в ее голове мчались стремительно. С того момента, как Келли сбросил свою бомбу, она старалась не думать о Паркере-Брауне и о том, как едва не попалась на его удочку. Как она подозревала, ей бы не потребовалось много свиданий, чтобы прыгнуть в его постель. В конце концов, он был безумно привлекательным, и она теперь ничуть не сомневалась в том, что он точно рассчитал, как именно очарует ее. Конечно, было бы разумнее отступить сразу же, как только у нее появились какие-то сомнения, но это решение было бы несвойственно ее натуре. Когда речь заходила о делах сердечных, не говоря уж о плотских, Карен редко бывала предусмотрительной.

Шустро выхватил из багажника чемоданы и потрусил ко входу – явно спешил избавиться от своих пассажиров.

– Если завещает нам дед свои богатства – уволим этого парня тут же, – шепнула сестре Мария.

По крайней мере наполовину Карен все еще не верила в то, что Паркер-Браун замешан в серии загадочных смертей в казармах Хэнгриджа, но теперь он, несомненно, был главным подозреваемым.

Ася слабо улыбнулась. Никитка беспокоил ее все больше – голова как кипяток, ручки безвольно свесились вдоль тела… А простуда ли это? Вдруг Машка права, и он подхватил в ледяном море какую-нибудь ужасную болезнь типа пневмонии или менингита?!

Карен приехала в Мидлмур почти ровно в семь тридцать. И в тот момент, когда она закрывала дверь машины, Карен увидела, что черный «ровер» начальника полиции, с водителем в униформе за рулем, останавливается у главной двери.

«Может, дедову чашу о помощи попросить?!» – мелькнула безумная мысль. Впрочем, Ася тут же себя охолонила: «Чушь собачья. Просили уже, чтоб Никита не заболел, дед сам говорил… А толку?!»

Она поспешила через парковку, крича Томлинсону. На гордость и на достоинство времени не оставалось.

Они подошли к стойке контроля, распрощались с шофером, как и положено ВИП-персонам, без очереди прошли регистрацию. Проследовали в ВИП-зал и, едва расположились в мягких креслах, услышали в громкоговорителе равнодушный женский голос:

– Сэр! Сэр! – кричала она.

– Вылет рейса 1140 до Москвы откладывается до пятнадцати ноль-ноль.

Он сразу же обернулся. Глаза широко открыты, что должно было выражать удивление.

– Как?! – вырвалось у Аси. – Говорили же, что по расписанию!

– Боже правый! Что, черт побери, вы делаете здесь в такое время, старший детектив Медоуз? Я обычно имею счастье наблюдать в вас ночную сову, у вас ведь проблемы с утренними встречами. Вы потеряли сон?

– Я сейчас все узнаю, – с готовностью подскочил Макс. Помчался к окошку информации, вернулся не скоро и мрачный, сказал: – Там у них, то есть у нас в Москве, погода изменилась. Говорят, жуткая метель и туман, какой-то очень сильный циклон с юга. С утра по фактической погоде работали, а сейчас и вовсе не принимают.

Она болезненно улыбнулась, проигнорировав его сарказм. Времени на такие мелочи тоже не было.

– Мне необходимо было срочно увидеться с вами, сэр, – сказала она.

– Ё-моё! – Маша явно на время забыла, что является ярой противницей жаргона.

– Неужели? Так срочно, что вы не могли попросить о встрече должным образом?

– И шофер уже уехал… – растерянно произнесла Ася.

Она, конечно же, знала, что это взбесит его. Для такого человека, как Томлинсон, ежедневник – библия.

А бедный Никита прижался к маме и горестно, тонким голоском, захныкал.

– Простите, сэр, – продолжала настаивать она. – Но дело действительно очень срочное.

– Может быть, у них здесь, в аэропорту, врач есть? – предположил Макс.

Маленький ротик начальника полиции искривился. А глаза стали еще больше, чем обычно, казалось, они вот-вот выскочат из орбит.

…Но в медпункте, который и правда имелся, была только медсестра. Она добросовестно измерила Никите температуру – оказалось, что уже 39 с половиной, – и посоветовала дать малышу парацетомол.

– Очень хорошо, – наконец произнес он. – В таком случае вам лучше пройти ко мне в офис. – Он посмотрел на часы. – Я могу выделить вам максимум пятнадцать минут. В восемь часов у меня встреча за завтраком с председателем торговой палаты Эксетера.

– У меня есть, я дам… – закивала Ася. – Но как вы думаете, с ним точно ничего серьезного?!

– Хорошо, сэр.

– Откуда я могу знать, девушка, я ведь не доктор… – развела руками медсестра.

– Скорее бы улететь! – заломила руки Ася. – А врача я из страховой компании вызову. Попрошу, чтобы они в Москве прямо к трапу подъехали, кажется, по нашей страховке так можно…

Она послушно последовала за ним. Когда они оказались в его офисе, он даже не побеспокоился о том, чтобы предложить ей сесть, но она все же села, машинально выбрав прямой стул напротив его стола, точно так же, как она поступила во время ее последней встречи с Паркером-Брауном. И точно так же ей не хотелось, чтобы мистер Томлинсон смотрел на нее сверху вниз. Ведь начальник полиции был ростом всего лишь пять или шесть футов, и его единственный шанс хотя бы приблизиться к тому, чтобы смотреть на нее сверху вниз, был в том, чтобы сидеть на высоком стуле.

В Никитку впихнули парацетомол, микстуру от кашля, закапали в нос… Ребенок покорно вынес экзекуцию, хотя обычно даже из-за витаминки Д царапался и кусался. Но лечение помогло плохо – Никитка все равно сидел вялый, только тоскливо, как брошенный котенок, подвывал. Есть или спать тоже отказывался, поэтому они едва дотерпели, пока наконец объявили посадку.

А в самолете, едва взлетели, малыш наконец уснул. Маша, устало откинувшись в кресле, призналась сестре:

– Ну? – коротко спросил он.

– Это касается Хэнгриджа, сэр, – начала Карен. – Произошли еще…

– Знаешь, Аська… А ведь я, пока мы в аэропорту болтались, как дура, к дедовой чаше обращалась. Просила ее, чтоб вылет объявили как можно скорее… – И, вновь нарушив свое правило не употреблять бранных слов, гневно выдохнула: – Так хрена лысого! Проторчали тут почти до четырех!

– Нет, прошу вас, детектив, – бесцеремонно перебил ее Томлинсон. – Только не это. Опять!

– Маш, но мы ведь с тобой уже решили, – слабо улыбнулась Ася. – Никаких чудес на свете нет. И чаша – это просто забавный сувенир. Не больше.

– Сэр. Все-таки прошу вас позволить мне объяснить. Произошло еще несколько инцидентов, очень серьезных инцидентов. Смерть еще одного девонширского стрелка, которая вполне может быть связана со всеми остальными, и нападение на представителя общественности…

– А зачем дед тогда нас позвал? – встрял в разговор Макс. – Сколько времени потеряли, и Никитка вон заболел…

– Представителя общественности? – перебил Томлинсон. – Кого именно?

– Наверно, дед просто повидаться решил. Старики – они сентиментальные, – предположила Ася.

Черт, подумала Карен. Она не хотела сейчас вдаваться в такие подробности. Но начальник полиции не оставил ей выбора.

– И новеньким домом похвастаться, – закончила Мария. – Он ведь неделю назад только отделку закончил…

– На Джона Келли, сэр…

– Ну и нормально съездили, – подытожил Макс. – Прикольно.

– Джон Келли? – Слова вылетели из его рта подобно выстрелу. – Меня это нисколько не удивляет. Этот человек – источник неприятностей. Ему нельзя позволять вмешиваться в подобного рода дела. Когда же вы наконец усвоите это, детектив?

– Да уж, прикольнее не бывает. – Ася встревоженно коснулась Никиткиного лба, сказала: – Горячий…

– Сэр, Джона Келли едва не убили. И нападение произошло после того, как он открыл чрезвычайную информацию относительно Хэнгриджа, – решительно настаивала Карен.

И тогда она рассказала ему все. Быстро, чтобы не дать ему возможности найти предлог не выслушать ее. Она рассказала ему о Джимми Гейтсе и о его друге Роберте Моргане, которого убили в Лондоне. И о том, что Келли узнал в Джеррарде Паркере-Брауне одного из тех двух мужчин, что пришли искать Алана Коннелли в ночь его смерти.

– Да все нормально с ним будет! – беспечно заверил брат. – Через час уже прилетим, а врачей ты прямо к трапу вызвала!..

– Келли в этом уверен? – спросил начальник полиции. – Я видел эти фотороботы. И я бы не узнал Паркера-Брауна ни в одном из них, это точно.

И будто в ответ на его слова раздался усиленный громкоговорителем голос стюардессы:

– Я знаю, сэр. Келли признает, что они получились очень малопохожими. И потом, дело в том, что на него напали сразу после встречи с Паркером-Брауном. Вполне возможно, что Паркер-Браун тоже узнал в Келли человека, который был в пабе «Дикая собака» в ту ночь, и понял, какую опасность он может представлять…

– Уважаемые пассажиры! Ввиду усилившейся непогоды аэропорты Москвы не принимают. Мы совершим посадку в Санкт-Петербурге. Приносим вам свои извинения.

– Погодите, погодите, детектив. Вы, что, пытаетесь сказать, что это Паркер-Браун напал на Келли прошлой ночью?

– Нет!.. – вырвалось у Аси.

– Понимаете, сэр. Есть такая вероятность…

Маша успокаивающе коснулась ее руки, а Макс, не говоря ни слова, полез под сиденье, достал свой рюкзак, вынул из него заботливо упакованную дедом чашу – и горячо забормотал:

– Вообще-то, детектив, такой вероятности нет. Мы с Джерри вчера ужинали поздно вечером в моем клубе в Эксетере. И было уже за полночь, когда он ушел. На самом деле то, что часы пробили полночь, и заставило нас разойтись. Джерри – приятный собеседник. Так что, боюсь, вам все же придется вычеркнуть его из своего списка подозреваемых, мисс Медоуз.

– Милая! Ну пожалуйста! Сделай так, чтобы мы сели в Москве! Нам это очень нужно, правда! Ты же видишь: малыш совсем разболелся, его уже врачи ждут! Как мы с ним будем, если окажемся в Питере?! Мы там не знаем никого! И где больница, не знаем!

Карен мысленно содрогнулась. Она должна была это предвидеть. Эта сволочь Паркер-Браун оказалась хитрой. Ужин с начальником полиции в его клубе как раз в то время, когда на Келли было совершено нападение. А я и не знала, подумала она, что у Томлинсона есть клуб, или что-то вроде клуба, по его словам находящийся в Эксетере.

– Пожалуйста… – тихо проговорила и Маша.

– Сэр, а вы не думаете, что это было сделано нарочно? – отважилась спросить она.

– Я очень тебя прошу! – дрожащим голосом произнесла и Ася.

– Эта встреча была запланирована в моем ежедневнике почти за две недели, – ответил начальник полиции так, словно это снимало все вопросы.

Все трое с нетерпением глядели на чашу. Вдруг чудо все же произойдет? Вдруг появится то самое, о котором рассказывал дед, таинственное свечение?

Карен ждала, что он продолжит свою мысль и пояснит, что именно это доказывает, но, разумеется, он не стал этого делать. И она решила попробовать еще раз:

Но ничего, решительно ничего не произошло, только малыш проснулся и начал плакать.

– Послушайте, сэр, такой человек, как Паркер-Браун, вряд ли станет сам выполнять всю грязную работу. Намного более вероятно, мне так кажется, что Паркер-Браун поручил кому-то – Келли думает, что настоящему профессионалу, – избавиться от Келли.

А стюардесса – она явно сочувствовала больному ребенку – мягко сказала:

– Неужели? В таком случае почему, если нападающий был несомненным профессионалом, Келли остался в живых?

– Будьте добры, пристегнитесь. Мы идем на посадку.

– Это одна из многих загадок дела.

И громкоговоритель бесстрастно подхватил ее просьбу:

– Да уж, это точно.

– Уважаемые пассажиры, пожалуйста, займите свои места, приведите спинки кресел в вертикальное положение и пристегните ремни. Наш самолет снижается, через десять минут мы совершим посадку в Санкт-Петербурге, аэропорт Пулково.

Начальник полиции встал и подошел к окну таким образом, что Карен видела только его спину.

– Не помогло, – безнадежно произнесла Ася.

– Хорошо, Карен, – наконец произнес он, словно идя на попятный. – Теперь я действительно вижу, что в этом деле имеются кое-какие неснятые вопросы…

– Вот, блин, старый болтун! – раздраженно сказала Маша.

И в самый неподходящий момент, когда Карен уже начинала верить, что она вот-вот получит разрешение, которого она добивалась, на столе начальника полиции зазвонил телефон. Еще один человек, который понимает преимущества общения с боссом по утрам, подумала Карен.

А Макс равнодушно, не утруждаясь упаковкой, вернул дедову чашу в рюкзак.

– Доброе утро, инспектор, – сказал Томлинсон в трубку, поглядывая при этом на Карен, как ей показалось, с некоторым любопытством.

– Да. Да. Понимаю, – говорил он. – Вам поступил анонимный звонок, ведь так? Вы мне не поверите, инспектор Купер, но прямо сейчас у меня в кабинете находится некто детектив Медоуз. Так вот, она поделилась со мной точно такой же историей, с дополнением некоторых изысканных деталей. Разумеется, из другого источника. Но разве это не любопытное совпадение?

Прошло полтора месяца.

Середина января.

Черт, подумала Карен. Еще одно пренеприятнейшее совпадение заключалось в том, что Фил Купер решил позвонить начальнику полиции именно в этот момент. И тогда она вспомнила, что как-то Томлинсон позволил себе некоторый комментарий, из которого следовало, что он был в курсе ее романа с Купером. Но с другой стороны, было бы странно, если бы именно он не знал об этом. Карен подозревала, что вообще весь полицейский участок Девона и Корнуолла говорит об их неблагоразумном романе. И теперь Томлинсону просто остается лишь сложить два и два, чтобы прийти к совершенно справедливому заключению о том, что они с Купером тайно сговорились с целью убедить его в необходимости проведения серьезного полицейского расследования смертей в Хэнгридже.

Маша

Она ждала, когда он положит трубку, и пыталась предугадать его реакцию. Самое обидное было в том, что смерть Роберта Моргана вкупе с дополнительной информацией Келли относительно Паркера-Брауна, да и вообще сам факт нападения на Келли – все это означало, что, вероятно, можно было вообще обойтись без помощи Фила и его команды. Но вчера вечером она этого еще не знала.

Ноябрьскую поездку к деду в нашей семье еще долго вспоминали как страшный сон.

Лицо Томлинсона теперь расплылось в широкой улыбке, и он был абсолютно доволен собой, подумала Карен, которая не была удивлена тем, что ее растущее смущение, кажется, доставляет ему удовольствие.

Племянник Никитка после рыбалки и долгой дороги хворал больше месяца, Аська, бедняга, вся извелась. И даже больше не за малыша беспокоилась, а себя корила, дуру, как она говорила, набитую. Все страдала, что согласилась на путешествие в Абрикосовку. Что выпустила ребенка на рыбалку в ледяное море. Что приняла решение лететь в Москву, а не поехала в поликлинику в Краснодаре, тем более что у Никитки оказался какой-то очень хитрый грипп, который не брали никакие антибиотики…

– Хорошо. Мне надо поговорить с детективом Медоуз, и я перезвоню вам через несколько минут. – Это были его последние слова.

– Так, так, Карен, – начал он. И как всегда, когда он называл ее по имени, теперь ей стало совсем не по себе. – Похоже, ваш бывший возлю…

У бедной сестрицы настоящий комплекс вины развился, а ее горе-муженек Мишка умело этот комплекс подогревал. И Аську называл безответственной матерью, а нас с Максом – махровыми эгоистами. Даже родителям, которые здесь и вовсе ни при чем, досталось – за то, что попустительствовали . Ну и выбрала же сестричка себе пару!.. Не зря я говорю: «Лучше быть одной, чем вместе с кем попало».

Он замолчал. Карен посмотрела на него с удивлением. Неужели он действительно собирался сказать «возлюбленный»?

Весь остаток ноября и декабрь мы с сестрой почти не виделись. Ася, во-первых, была вся в больном малыше: врачи, процедуры, анализы, бессонные ночи. А во – вторых, человек слаб. Особенно если на него все время давят, как это Асин муженек делает. Вот она и старалась семью сохранить. И, очень смущаясь, попросила меня бывать у них пореже, чтобы «гусей не дразнить».

– Ваш бывший сержант, – наконец сказал он, – разделяет ваше мнение о том, что сейчас самое время начать полномасштабное полицейское расследование дела Хэнгриджа. И как бы меня ни удивляло такое количество совпадений между вашими двумя несомненно абсолютно разными подходами… – Он опять замолчал, чтобы взглянуть на нее так странно, что она не могла не содрогнуться. – Я должен сказать, что у меня не остается другого выбора, кроме как дать свое разрешение. – Томлинсон продолжал: – Принимая во внимание всю серьезность этого расследования, я думаю, это будет совместная операция вашей команды, детектив, и отряда по расследованию особо тяжких преступлений. Я сейчас же проинформирую инспектора Купера. А вы, разумеется, будете главным следователем, учитывая ваше звание.

Я пыталась ей объяснить, что с этим ее Мишей чем больше компромиссов, тем крепче он на шею сядет, но младшая сестричка оказалась упрямее мула. «Понимаешь, Маша, ему так одиноко в Москве. И он очень переживает, что у меня здесь и сестра, и брат, и родители, а он – один-одинешенек».

Что-то в его голосе не оставляло никаких сомнений в том, что он неохотно ставит ее во главе операции. Но с другой стороны, разве это новость? Ей действительно было наплевать. Так или иначе, она получила то, что хотела. Остальное не имело значения.

Ничего себе, один! И жена его со всех сторон обхаживает, и сын – лапочка, и, как я упорно подозреваю, еще и на работе роман с какой-нибудь смазливенькой секретаршей.

– Спасибо, сэр.

Но не буду ж я свое общество им насильно навязывать! Тем более что у меня на этого Мишу, даже когда его дома нет, жесточайшая аллергия. Его тапки в коридоре увижу – и уже начинаю закипать…

Карен в ту же секунду вскочила на ноги и направилась к двери. Она не могла сидеть на месте. Ее ждала работа, и наконец-то ее руки были развязаны.

Братец Макс остаток года жил своей собственной жизнью. И тоже, на мой взгляд, неправильно. У всех профессиональных теннисистов в это время каникулы, народ разбрелся, разлетелся, куда средства позволяли, а этот фанатик все тренируется. Потому что, видите ли, сейчас теннисные корты дешевеют. И как ни пыталась я наставить на путь истинный и его – мол, отдохни, развейся, а потом результаты сами пойдут, – брат меня и слушать не пожелал. Он, видите ли, уже взрослый и сам решает, как ему поступать. В итоге после своих бесконечных тренировок он возвращался домой сердитый, бледный – усталость-то за год немалая накопилась! – а на утреннюю пробежку и вовсе выходил с таким видом, будто не бегать, а на похороны идет.

– Еще одну секундочку.

Ну, не хотите добрых советов – навязываться не стану.

Карен остановилась и оглянулась на него через плечо.

И я тоже, говоря красиво, дистанцировалась от всех и с головой прыгнула в работу, в английский и в хорошие американские книги.

– Только не поднимайте шума, хорошо, Карен? И постарайтесь держать Джона Келли подальше от всего этого, если сможете.

…Дедова чаша, после того как она отказалась нам помочь с больным Никиткой, скучала в коридоре, в платяном шкафу. В ее способность творить чудеса мы больше не верили. А уж родители, которым я, разумеется, поведала все дедовские байки, и вовсе хохотали как безумные, папа аж слезы вытирал: «Ну, батя дает! Наворовал денег, особняк себе отгрохал, а теперь нас байками про волшебную палочку кормит!» А мама с легкой завистью расспрашивала, сколько на дедовой вилле комнат и вкусно ли готовит его домработница…

– Да, сэр, – ответила она громко.

Я попыталась возразить отцу, что воровать деду в его-то годы вроде и возможностей нет, и жил он до недавнего времени очень скромно, но папа только отмахнулся: «Он пройдоха еще тот. Что он, что брат мой Митька. Всегда находили, где стырить».

Но про себя пробормотала совсем другое. Кто знает, куда может привести случай.



Может, я, конечно, и испорченная, но не отказалась бы, чтоб и мой отец тоже что-нибудь стырил . Очень уж хочется наконец в Америку выбраться, а бесплатно, через гранты на учебу, пока никак не выходит… Но только от нашего последнего романтика дождешься – максимум, на что он способен: укатить в очередную командировку на новогодних каникулах, чтобы по двойной ставке заплатили. Хотя папа у меня все равно замечательный, я его и таким люблю.

Келли привезли домой в полицейской машине почти в шесть утра, за час с небольшим до того, как Карен отправилась в Эксетер. Она хотела, чтобы он был под хорошей защитой.

А вот насчет дедовой чаши после всех этих разговоров возникла у меня интересная мысль. Чаша-то с виду старинная – то ли медь, то ли, помнится, дед говорил, даже бронза. И письмена на ней, похоже, золотом выбиты. Вдруг она художественную ценность представляет? Хранить дедов подарок у нас никакого резона нет. На него только взглянешь – сразу настроение портится, потому и держим ее в глухом шкафу, за закрытой дверью. Даже я, едва на эту железку взгляну, сразу вспоминаю, как бедный больной Никитка в самолете рыдал, Аська и вовсе едва чашу в окно не вышвырнула, когда как-то в гости к нам заехала.

– Кто-то уже попытался убить тебя, Келли, это может повториться, – сказала она ему.

А окажись, что горе-чаша стоит более-менее приличных денег, – продадим ее без вопросов. Лишние финансы очень бы пришлись кстати.

Он отчаянно сопротивлялся. Одна только мысль о постоянном присмотре полицейских приводила его в ужас.

И я, для разминки, отправилась с чашей в ломбард.

– Я обещаю тебе, я никуда не пойду, разве что в кровать. И запру все окна и двери, – сказал он.

Ломбард в нашем районе – заведение весьма криминальное. Внутри и около него полно сомнительных личностей, все, как под копирку, с перегарным амбре и трехдневной щетиной. И приемщик, сразу видно, пройдоха – глазки бегают, пальцами хрустит. Явно врун. Будь при мне какое-то серьезное богатство, хотя бы микроскопический фамильный бриллиант, сроду бы в такое место не пошла, но с чашей, я решила, можно. Ничем не рискую.

Они пришли к компромиссу. Не постоянное присутствие полицейского, а патрульная машина, которая будет время от времени подъезжать к его дому для проверки.

И я не ошиблась. Потому что приемщик оценил ее в двадцать долларов. А личности, что подбежали, когда я с расстроенным лицом вышла наружу, и того меньше: в пятнадцать. И ни у кого, я внимательно рассматривала их физиономии, не загорелось в глазах при виде моего сокровища ни радости, ни предвкушения богатства.

Келли чувствовал себя отвратительно. У него болел мозг, у него болело лицо, у него болели глаза, а в голове все еще было ощущение, словно она принадлежит кому-то другому. Он был абсолютно изможден. Он сразу же направился в кровать, но при этом боялся, что вообще не сможет заснуть. Однако, приняв еще пару крутых болеутоляющих, он моментально вырубился и, когда наконец проснулся, с удивлением обнаружил, что было три часа дня и что он проспал почти девять часов.

«Забавная железка», – вот и весь вердикт.

Но долгий сон, казалось, ничем не помог. Голова все еще раскалывалась, шишка на лбу теперь стала разноцветной, кроме того, лицо его украшали два замечательных синяка – левый, прямо под шишкой, лишь немного лучше правого.

«Дед и тут обманул», – резюмировала Ася, когда я рассказала ей о своем походе в ломбард.

Все, что он делал после того, как проснулся, – заваривал чай, одевался, чистил зубы, брился, – казалось, занимало у него в два раза больше времени, чем обычно. И не только голова причиняла ему такую боль. Казалось, что все его тело болело из чувства солидарности.

Но я не сдалась. Ломбард в нашем Орехово-Горохове – отнюдь не высшая инстанция, и вторым дублем я отправилась в центр, в антикварный магазин.

И когда он уже решил плюнуть на остаток этого дня и снова лечь в постель, зазвонил телефон. Он взглянул на дисплей. Если бы это был кто угодно, только не Дженнифер, он бы не взял трубку. Но проигнорировать младшую дочь Мойры он не мог.

Там и приемщик оказался поприличнее, седобородый, в серебряных очках, и подозрительных жучков не крутилось, но чаша моя все равно вызвала интереса лишь на крупицу больше.

– Джон, я просто звоню поздороваться и узнать, все ли у тебя в порядке, – сказала она.

– Вещица забавная, но это не Бергенфельдт, – едва взглянув, огорошил меня приемщик.

– Я в порядке, – солгал он. Келли иногда настораживало, с какой легкостью у него получается лгать.

Хотя мой принцип никогда не признаваться, что чего-то не знаешь, а пытаться выкрутиться, я глупо переспросила:

– Просто Карен Медоуз звонила вчера вечером. Она пыталась связаться с тобой. Я боялась, что ты, быть может, замкнулся в себе и хандришь. Если тебе плохо, мы всегда рады тебя видеть, ты же знаешь. Это то, чего бы хотела мама.

– Чего?

Келли почувствовал, как его подбитые глаза увлажнились. Дженнифер умела затронуть самое сердце, и она сама не подозревала об этом. Однако ему было стыдно, потому что, по правде говоря, он не вспоминал о ее матери со дня похорон.

– Фридрих Бергенфельдт, бронзовщик. Работал в Петербурге в конце восемнадцатого – начале девятнадцатого века, – снисходительно просветил меня приемщик. И назидательно добавил: – Но к вашей чаше он никакого отношения не имеет. Сей предмет, полагаю, датирован гораздо более поздним временным отрезком. Конец девятнадцатого, а то и начало двадцатого. Впрочем, можете оставить на экспертизу…

– Спасибо, – сказал он. – Может быть, я заскочу сегодня вечером. Или завтра.

– А сколько это стоит? – осторожно осведомилась я.

Сказав это, он понял, что идея не была очень хорошей. Потому что, даже если он и захотел бы прийти к ним, ему бы пришлось что-то сказать о своем лице.

– Если будете продавать через нас, то бесплатно. Если нет – тогда пара сотен.

– Это было бы здорово, – тепло ответила Дженнифер. – А кстати, Джон. Как там Ник? Ты не говорил мне, что он опять в городе.

Он вгляделся в мои растерянные глаза и внушительно добавил:

– Что? – Келли был ошеломлен. Наверное, в его голосе чувствовалось удивление, но Дженнифер, видимо, не заметила его. В отличие от Келли она, наверное, все еще не отошла от смерти мамы, подумал он.

– Ясное дело, не рублей.

– Вчера вечером я делала покупки в городе и видела его машину, припаркованную прямо у Флит-стрит, – продолжала Дженнифер. – Ты не говорил мне, что он в городе. Я всегда очень рада его видеть, – сказала она немного обвиняющим тоном.

– Ну а сколько всего?.. – В присутствии этого назидательного дяденьки я почему-то чувствовала – и вела! – себя последней студенткой – невежественной и косноязычной.

– Хм, да, прости. – Келли запинался, автоматически ища спасение в очередном обмане. – Это был очень короткий визит. У Ника была деловая поездка, просто он остановился здесь. У него не было времени ни с кем встречаться.

– Прикидываете, насколько обогатитесь?.. – не без сарказма уточнил он. И вдруг спросил: – А откуда она у вас?

– Понятно. Значит, он уже уехал обратно в Лондон?

– Отец привез. С каких-то раскопок, – непонятно зачем соврала я.

– Да, – быстро ответил Келли. Правда, конечно, заключалась в том, что он и понятия ни о чем не имел, но это казалось единственно верным ответом. Он попытался найти способ вытянуть из Дженнифер побольше информации, не выдавая себя. – Я и не знал, что ты такой эксперт по части машин, – сказал он как-то нескладно.

– Не Трои? – пошутил приемщик. Единолично поулыбался, гордый собственным остроумием, и пожал плечами: – Три тысячи. Максимум.

– Да нет, я не эксперт. Но разве можно с чем-нибудь спутать серебристый «астон-мартин» Ника? Даже на маминых похоронах было заметно, что все им восхищаются.

– Не рублей? – на всякий случай уточнила я.

– Конечно, ты права, – сказал он.

Приемщик покачал головой, а я порадовалась: что ж, уже не двадцать долларов.

– Ну ладно. В любом случае передай ему привет от меня, когда будешь говорить с ним, – закончила разговор Дженнифер.

Когда Келли положил трубку, руки у него снова дрожали. Он сказал себе, что ведь Дженнифер могла и ошибиться. Выполненный по специальному заказу «астон-мартин» Ника действительно был особенным. И такие машины выпускались в ограниченном количестве. Но все равно должно было быть сколько-то похожих, и вполне возможно, что по крайней мере одна такая же находилась сейчас на западе Англии.

Но несмотря на это, Келли все-таки испытывал страх, словно у него в желудке сидело маленькое чудовище. Лишь один раз до этого он усомнился в своем сыне, задумался, на что тот может быть способен, но потом быстро отогнал от себя эти мысли. А теперь сомнения вернулись.

– Будем оформлять? – Мой собеседник занес перо над каким-то квиточком.

В порыве сомнений он снова схватил телефон и набрал домашний номер Ника.

Я покачала головой:

Ответ последовал почти незамедлительно:

– Нет.

– Ник Картер.

– Даже на экспертизу не хотите?

Келли, обрадованный, что у него включена функция подавления распознавания номера, сразу же повесил трубку. Как только он сделал это, в голове пронеслась мысль: сколько раз за эти годы он пожалел, что разрешил жене, отчасти из-за того, что плохо обращался с ней, поменять фамилию сына на ее девичью. Он не мог заставить себя подумать, что однажды перестанет жалеть, что его сын не носит его фамилию.

– Нет, – повторила я.

Он постарался вернуться мыслями к настоящему. Итак, Ник сейчас в Лондоне, размышлял он. Но что это доказывает? Насколько Келли понимал, Ник построил свою карьеру и в армии и на гражданке на своей способности быстро двигаться и думать на ходу. Он вполне мог быть прошлой ночью в Торки, а сегодня снова в Лондоне. Келли, конечно, только что вылез из постели, но было уже далеко за полдень. В любом случае для Ника было сущим пустяком провести несколько часов за рулем в то время, когда все люди спят. Таким уж он был.

И, к немалому его удивлению, гордо покинула ломбард. Хоть я и не бизнесвумен, а понимаю, что такая экспертиза, как предлагает оценщик, – это типично кабальная сделка. Или обязательно на комиссию сдавай, или двести баксов плати… Наверняка экспертизу можно и подешевле найти. И без всяких условий.

Или, по крайней мере, Келли думал, что он был таким. Но уже не в первый раз Келли задумался о том, много ли он знает о своем собственном сыне.

И я оказалась права – экспертизу в Музее прикладного и народного искусства мне сделали почти бесплатно. Ничего, правда, хорошего в заключении не написали. Приемщик антикварного магазина оказался прав – знаменитый бронзовщик Фридрих Бергенфельдт к дедовой чаше своей руки не прилагал… « Декоративная ваза, антиквизированной формы, с двумя ручками, на ножке. С одной стороны на тулове в резерве полихромная роспись с полустертым изображением. На одной из ручек незначительная косметическая реставрация. Материал – двухцветная бронза, литье, золочение матовое и полированное. Ориентировочное время изготовления – восьмидесятые годы девятнадцатого века… Достаточной художественной ценности не представляет».

С таким приговором на «Сотбис» явно не сунешься.

И даже тот самый оценщик из антикварного магазина, к которому я зашла еще раз, решил наказать меня за несговорчивость и предложил за вазу уже не три тысячи, а всего лишь две семьсот.

Глава 21

Но я опять ушла – и еще раз обещала подумать. А дома, невзирая на ворчню Макса, что дедова ваза-чаша пробуждает-де в нем дурные воспоминания, не вернула сокровище в заточение в платяном шкафу, а водрузила его на более почетное место: в большой комнате, в серванте, на средней полке.

Как только Карен покинула Мидлмур, первым ее порывом было поехать прямиком в Хэнгридж и встретиться с Джеррардом Паркером-Брауном лицом к лицу. Но она также знала, что сейчас самое время для объединения сил. И потому вместо этого она поехала обратно в Торки, чтобы собрать свою команду и подробнейшим образом изучить каждую мельчайшую деталь уже имеющихся улик.

Хотя она и не представляет достаточной художественной ценности, все равно, пусть красуется. Все-таки три тысячи долларов. Самый дорогой предмет во всей нашей скромной квартире.

Кроме того, несмотря на то что Келли был убежден в обратном, был шанс, пусть даже и очень маленький, что какие-то улики будут найдены на месте преступления в Баббакомбе. Или что, по крайней мере, удастся найти какие-нибудь улики, судебные улики на одежде Келли.

Ей уже было известно, что доктор нашел крохотные кусочки чужой кожи на зубах Келли. Пройдет как минимум два дня, прежде чем Карен получит ДНК с клочков кожи. Но даже тогда толку будет мало, если нападавшего на Келли нет в базе данных на преступников.

И независимо от того, какова была роль Джеррарда Паркера-Брауна в гибели молодых солдат Хэнгриджа, выходило так, что непосредственно в нападении на Келли он не участвовал. По крайней мере лично.

Было и еще кое-что. Ей удалось раздобыть фотографию Паркера-Брауна с прошлогодней церемонии награждения начальника полиции, и она отправила офицера в «Дикую собаку». Быть может, хозяин заведения тоже сможет узнать в нем человека, который пришел в паб в ночь смерти Алана Коннелли.

Остаток дня она провела, следя за тем, чтобы действовать достаточно быстро во всех направлениях, и посылая команды детективов в семьи погибших солдат. В случаях, когда семьи жили за пределами Девона и Корнуолла – как это было с семьей Алана Коннелли в Шотландии, с братом Джимми Гейтса в Лондоне и с матерью Джослин Слейд в Рединге, – она связалась с различными местными службами, чтобы соответствующие разрешения для уже выехавших офицеров были подготовлены.

Она также позвонила Филу Куперу и предложила нанести совместный удар по Хэнгриджу завтра утром, надеясь, что к этому времени некоторые другие линии наступления будут проработаны.

 Середина января. 

– Надо приехать туда рано утром и застать их врасплох, – сказала она ему. – Ворвемся туда всей бандой. Я не знаю, Фил, чем можно напугать чертову британскую армию с ее наглостью, но мы, черт возьми, постараемся.

Макс

– Есть, босс, – ответил он коротко и с нежностью.

«Имеет смысл дальше играть для себя».

Он действительно был хорошим человеком. Его было приятно иметь в своей команде. И Карен была рада, что все проблемы, связанные с личными отношениями, остались в прошлом.

Для профессионального теннисиста это самая ужасная фраза. Играть для себя, просто на интерес, какой в этом смысл? После всего, что было. После всех побед на детских турнирах. После арий тренеров на темы, что ты – могуч и талантлив. После сладких снов, как ты, лидер команды, пьешь шампанское прямо из Кубка Дэвиса. После робкого маминого: «Может, хоть ты из нашей семьи выбьешься в люди?..»

– И в первую очередь я побеседую с Паркером-Брауном, а уж затем примемся за остальных, – продолжала она. – Несомненно, по части бродит уйма слухов, и я собираюсь выжать из этого все, что можно. Должно быть, куча народу тем или иным образом в курсе. И я хочу узнать то, что они знают, даже если для этого мне придется опросить сотню людей.

А как забыть травмы? Дикую боль в ногах после турниров на харде? Постоянный дискомфорт в предплечье – плату за сильную подачу?!

– Есть, босс. Никаких возражений.

Сказав все, что она хотела, Карен быстро закончила разговор. В этот день ей еще предстояло много работы. А затем ей обязательно надо хорошенько выспаться. Чтобы на следующий день со свежей головой встретиться с командиром девонширских стрелков.

И вместо награды за все получить отставку. Выйти на пенсию в шестнадцать лет, безо всяких, разумеется, выплат со стороны государства. А что делать дальше – бог весть. Все одноклассники уже давно «работают на вузы» – ходят на курсы, занимаются с репетиторами, и только он, как сказала добрая завуч, Максимушка-дурачок. Ни в какой институт, кроме физкультурного, не поступишь – учиться в школе было некогда, вступительные экзамены даже на платное и то завалишь…

И впервые в своей жизни она не могла дождаться, когда же наступит рассвет.

Многие из таких отставников, Макс знал, спиваются или подседают на наркоту. Иные – их называют счастливчиками – берутся тренировать богатых тупых детишек. Некоторые, самые удачливые, уезжают в Штаты. Для спортсмена его уровня это совсем нетрудно. В тамошних университетах теннисистов из России любят. Учат бесплатно и общагу предоставляют – только играй. Но какая это тоска – выступать не за страну и не за себя лично, но за какой-то Монтанский государственный университет…



Сестра Машка, правда, утверждает, что Макс не понимает своего счастья.

Келли знал, что ему следовало бы позвонить Маргарет Слейд и ввести ее в курс последних событий. По крайней мере тех событий, о которых он намеревался ей рассказать. Но у него просто не было ни желания, ни сил это делать.

– Да если бы мне кто бесплатную учебу в Америке предложил!!! – кипятится она.

Он по-прежнему чувствовал себя не очень хорошо. Но было еще кое-что, что он очень хотел сделать. Это кое-что предполагало долгую поездку. Но вести машину ему было пока не под силу. Равно как и отправляться в любое путешествие. На любом виде транспорта.

– Не бесплатную, – терпеливо поправляет брат. – В семестр до десяти турниров надо играть.

Он решил, что может просто вернуться в постель, и уже собрался было сделать это, как его телефон снова зазвонил. Он посмотрел на дисплей. На этот раз ему звонила Маргарет Слейд. Он все еще не испытывал желания говорить с ней. Но подумал, что просто не может поступить с ней таким образом. Она, казалось, была крайне возбуждена.

– Ну и подумаешь! – отмахивается сестра. – Одно удовольствие – по корту побегать!