Красота этой картины волновала Лотара так же, как могла бы взволновать музыка: как скрипки, играющие Моцарта, она вызывала в глубине его души то же чувство мистической меланхолии. Море было зеленым и тихим, даже рябь не портила бархатистого блеска. Низкий и нежный звук океана становился то громче, то затихал, подобно дыханию всех живых существ. Но вдоль линии берега густые заросли темных бурых водорослей гасили движение морской воды, и на ней не появлялись гребешки пены. Кусты водорослей танцевали медленный грациозный менуэт, сгибаясь и волнообразно колеблясь в такт океанскому ритму.

– Понятно, понятно.

– Теперь я буду говорить тише – десять часов, там, за стенкой, женская палата, они рано ложатся.

Оба ограничивавших залив мыса были укреплены расщепленной на геометрических форм глыбы скалой, белой от помета морских птиц и котиков, нежившихся там на солнце. Мех котиков блестел в просачивавшемся сквозь туман солнечном свете, а их причудливые крики в безветрии доносились до высокого гребня дюны, где стоял Лотар.

Вацлав Иванович пересел ближе к изголовью кровати и к моему стулу. Наши колени соприкоснулись. Он протянул мне бухгалтерскую книгу:

В глубине залива скалы сменялись темно-желтым, напоминавшим по окраске львиную шкуру песчаным берегом, а за первой дюной, как в ловушке, находилась широкая лагуна, обрамленная зарослями качавшегося тростника, — единственной зеленью в этом ландшафте. В мелких водах лагуны бродили полчища длинноногих фламинго. Великолепный розовый цвет этих собравшихся в большие стаи птиц горел подобно неземному огню, отвлекая Лотара от наблюдения за морем.

– Значить, так, откройте.

Фламинго не единственные птицы в лагуне. Здесь были стаи пеликанов и белых цапель, одинокие голубые цапли и целый легион длинноногих птиц помельче, кормившихся в этих богатых пищей водах.

В книге была закладка. Я раскрыл книгу и разглядел закладку. Обычная фотография пса. Пес сидел возле парадной, раскрыв пасть и свесив на сторону язык.

Дюны, на которых ждал Лотар, возвышались подобно чудовищных размеров дракону, спину которого украшал гребень; они извивались и поворачивались вдоль береговой линии, поднимались на пятьсот футов и выше на фоне затянутого дымкой неба, а их беспокойное, вечно изменчивое тело морской ветер-скульптор формировал в мягкие пластичные кольца и острые, как ножи, вершины.

– Это ваша собачка?

– Нет, это Искра, овчарка-поводырь. Морозова Николая Герасимовича, который умер.

Внезапно далеко в море, закипев в темноте воды, возникло какое-то движение, и шелковая зеленая поверхность сделалась цвета оружейного металла. Когда взгляд метнулся туда, Лотар почувствовал, как нервы напряглись и что-то холодное пробежало в жилах. Неужели его не обмануло предчувствие и это именно то, чего он так долго ждал, из-за чего не спал все эти томительные недели? Поднял к глазам висевший на груди бинокль и почувствовал разочарование.

– Ага… Отчего умер? – У меня слипались глаза, и даже, кажется, что-то снилось.

То, что увидел, оказалось всего лишь косяком рыб, но зато каким! Сначала верхушка этой живой массы покрывала поверхность воды рябью. Пока он смотрел, поднялась и остальная часть косяка, чтобы полакомиться богатым зеленым планктоном. Насколько хватало взгляда, до самых краев клубов тумана, на три мили от берега, океан бурлил и кипел жизнью. Это был косяк сардин шириной не менее пяти миль; каждая рыбка всего лишь с человеческую ладонь, но собранные в несчетное, миллионное множество, они порождали силу, способную двигать океан.

– Он умер от инфаркта. А Искру взяли обратно в питомник.

Над этим мощным косяком рыб пронзительно кричали, кружились и ныряли желтоголовые бакланы и истерические чайки, вздымая белые брызги, когда их тела с лета касались воды. Эскадроны морских котиков атаковали тут и там, словно морская кавалерия, взбивая воду до белой пены и жадно поглощая серебристых рыб, а через весь этот хаос, ненасытности проплывали с величавостью больших парусных судов треугольные плавники огромных акул.

– Ага-а…

Целый час удивленный Лотар наблюдал за этой картиной, но внезапно, как по сигналу, вся эта тьма живых существ ушла в глубину, и уже через пять минут тишина опять воцарилась над океаном. Единственным движением было легкое вздымание волн и мягкое поступательно-возвратное покачивание серебристых облаков тумана под водянистым солнцем.

Мне снилась светлая комната в деревянном доме. Окно выходило на веранду. За верандой колыхалась под ветром сирень. Звучный женский голос говорил: «Позовите сестру, позовите сестру!»

Лотар стреножил лошадь, вынул из седельной сумки книгу и устроился на теплом песке. Каждые несколько минут отрывал глаза от страницы и смотрел вдаль. Проходил час за часом.

– У них в палате две лежачих, – сказал Вацлав Иванович.

Наконец он встал, потянулся и пошел к лошади — закончился еще день его бесплодных бдений. Вставив ногу в стремя, помедлил и в последний раз тщательно оглядел морской пейзаж, уже запятнанный закатом, кроваво-вишневыми и приглушенно-медными бликами. И тут из морской пучины поднялось нечто вроде левиафана[114], гораздо более крупное, чем любой из живых обитателей океанов. Блестящая вода ручьями стекала с его стальных боков. Сверкая от влаги, оно закачалось на волнах.

Я поднялся и пошел в дежурную комнату за сестрой.

— Наконец-то! — возбужденно и облегченно закричал Лотар. — Я думал, что они уже никогда не приплывут!

– Да, я знаю, – сказала сестра Таня, – уже иду. Ей укол надо. Сейчас.

Он жадно вглядывался через бинокль в длинное зловещее черное судно. Увидел слои ракушек и водорослей, наросших на корпусе корабля, который долго находился в плавании и был потрепан стихией. Бортовой номер на высокой рубке почти стерся. У-32. Лотар прочел надпись с трудом. Внимание привлекла активность на носовой части палубы субмарины.

Вацлав Иванович стоял в дверях своей каморки.

Из люков друг за другом выскакивали матросы орудийного расчета и устремлялись вперед, чтобы занять боевую позицию у скорострельной пушки на носу лодки. На лодке не собирались рисковать. Лотар отметил, что орудие поворачивается в его сторону, готовое ответить на любой враждебный жест с берега. Из люка рубки появились головы, и Лотар увидел, что на него наводят бинокли.

– Идет?

Он поспешно нашел сигнальную ракету в седельной сумке. Горящий красный шар описал дугу над морем, с подводной лодки тотчас был дан ответ ракетой, взлетевшей к небу на шлейфе дыма.

– Да, сейчас придет. Идет сестра! – крикнул я в женскую палату.

Лотар вскочил в седло и погнал лошадь через гребень дюны. Они скользили вниз, лошадь приседала на задние ноги и увлекала за собой шипящий каскад песка.

Мы снова сели на свои места – колени в колени.

– Теперь смотрите. Вот, значить, формула: a? + b? = c?. Видите?

У подножия дюны всадник подобрал поводья, и они снова полетели по плотной сырой прибрежной полосе; Лотар размахивал шляпой, привстав в стременах, кричал и смеялся. Он въехал в лагерь, расположившийся на берегу лагуны, и спрыгнул с седла. Бежал от одного грубо сделанного укрытия из плавника и холстины к другому, вытаскивая своих людей и пинками сгоняя спящих с одеял.

Он ткнул пальцем в бухгалтерскую книгу. Там через все секции учетной разлиновки четко было выведено: a? + b? = c?.

— Эй, вы, сонные ящерицы, они пришли! Они пришли, вы, щенки пустынных шакалов! Выходите! Оторвите ваши задницы, пока они у вас не сгнили!

– Так вот, еще в семнадцатом веке Ферма предложил доказать, что, если n больше двух, то это равенство невозможно: если n>2, a? + b? ? c?.

Лотар собрал настоящую шайку головорезов: высоких мускулистых гереро, желтокожих монгололицых готтентотов с раскосыми глазами, свирепых корана и ловких красивых овамбо[115], — все были в одежде своих племен и в том, что награбили на поле боя. Накидки из окрашенной в мягкий желтовато-коричневый цвет кожи куду и зебры, перья страуса и превратившиеся в лохмотья мундиры, шлемы южно-африканских солдат. Вооруженные «манлихерами», «маузерами», «мартинигенри» и «ли-энфилдами» 303-го калибра[116], ножами и копьями, они были кровожадны, словно охотничьи собаки, и такими же дикими, свирепыми и непредсказуемыми, как и пустыня, что их породила. Своим хозяином называли лишь одного человека; если кто-то другой поднял бы на них руку или пнул ногой, перерезали бы ему глотку или пустили бы в затылок пулю, но Лотар де ла Рей пинками поднял их на ноги и погнал этих медлительных тварей вперед кулаками.

– Больше двух?

— Пошевеливайтесь, вы, пожиратели помета гиен, англичане настигнут вас прежде, чем вы закончите вычесывать своих вшей!

– Ну да! Если n равно двум, то это теорема Пифагора, это возможно.

В тростнике были спрятаны две крепкие деревянные лодки, прибывшие на большом судне вместе с остальным снаряжением и припасами в те бурные дни накануне начала войны. Пока люди Лотара поджидали субмарины, они снова проконопатили и просмолили их, а также сделали катки из обломков дерева, которыми был усеян берег. Теперь подгоняемые Лотаром, выволакивали лихтеры из тростника, причем с каждой стороны на тяжелую лодку налегало по двадцать человек. Раньше их использовали для перевозки десятков тонн птичьего помета, и все еще воняло испражнениями морских птиц. Посудины были широкие, с глубокой осадкой, и деревянные катки, выложенные по берегу, утопали в темно-желтом песке, когда по ним всей своей тяжестью прокатывались корпуса лодок.

– А если больше двух, то невозможно?

– Невозможно.

Люди оставили их у края воды и заторопились обратно, туда, где у подножия дюны были закопаны цилиндрические емкости с дизельным топливом. Подняли из сырого песка и покатили по берегу к воде. Лотар уже наладил треногу и оснастку для погрузки, 200-литровые бочки подхватывались на берегу и опускались в лихтеры. Пока работали, свет померк, на пустыню опустилась ночь, и субмарина слилась с темнотой океана.

– А зачем доказывать отрицательную истину?

— Всем помогать спускать лодку! — грубо крикнул Лотар, и его люди разом вынырнули из темноты и затянули ритмичную песню себе в помощь, с каждым их соединенным усилием тяжело нагруженный лихтер продвигался на несколько дюймов вперед, пока вода не подхватила лодку и та не соскользнула вперед и не закачалась на волнах.

– Как?! – тихо вскрикнул чех. – Отрицательная истина отличается от положительной только тем, что лежит по другую сторону от нуля.

Лотар стоял на носу, высоко держа фонарь, а его гребцы вели сильно осевший лихтер по холодной черной воде. Впереди сверкнул сигнальный фонарь, давая им ориентир, внезапно в ночи появились очертания высокой темной громады субмарины, и лихтер стукнулся о ее бот. Немецкие матросы были наготове со швартовыми, один из них подал Лотару руку, когда тот перепрыгивал через полосу воды между судами и карабкался по крутому стальному боку.

– Ну! – От желания спать я начал терять вежливость.

Командир корабля ожидал его на мостике.

– Переверните страницу, – сказал чех. – Смотрите. Теперь я начинаю мое доказательство. Нужно сделать всего два допущения. Первое – допустить на время, что n – целое число, кратное одному из однозначных чисел. Понятно?

— Командир подводной лодки Курт Кохлер. — Он щелкнул каблуками, отдал честь и шагнул вперед, чтобы пожать Лотару руку. — Я очень рад видеть вас, герр де ла Рей, у нас осталось топлива всего на два дня плавания. — Из-за освещения на мостике лицо подводника казалось изможденным, а восковой оттенок кожи говорил о том, что она долгое время не видела дневного света. Его глаза утонули в темных глазных впадинах, а рот был похож на шрам от удара саблей. Лотар осознал, что перед ним человек, который там, в темных и потаенных глубинах, очень хорошо понял, что такое смерть и страх.

– Ну… да.

— У вас было удачное плавание, капитан?

– То есть двадцать один – годится, оно кратно трем и семи, да? Оно делится на три и на семь. Так. Двадцать два – годится или нет?

— Сто двадцать шесть дней в море, потоплено вражеских кораблей водоизмещением двадцать шесть тысяч тонн.

– Годится.

— С Божьей помощью потопите кораблей еще на двадцать шесть тысяч тонн.

– Кратно чему?

— С Божьей помощью и вашим топливом, — согласился командир, бросив взгляд вниз, где первые емкости перегружались на борт. Потом снова посмотрел на Лотара. — А торпеды у вас есть?

– Двум и одиннадцати.

— Успокойтесь, — заверил его Лотар. — Торпеды готовы, но я полагал, что было бы благоразумнее пополнить запас горючего прежде, чем боеприпасов.

– Одиннадцать – не однозначное число. Однозначное только от двух до девяти. Кратно двум. Двадцать три – годится?

— Конечно. — Ни тому, ни другому не надо объяснять, каковы могут быть последствия, если субмарина с пустыми топливными баками будет застигнута у вражеского берега английским военным кораблем.

– Годится.

— У меня осталось немного шнапса, — командир сменил тему, — мои офицеры и я почтем за честь…

– А чему же кратно двадцать три?

По мере того как Лотар спускался по стальному трапу в глубь субмарины, он чувствовал, что его начинает тошнить от страшного зловония: ни один человек не смог бы выдержать его дольше нескольких минут. Это был запах шестидесяти людей, живших месяцами в ограниченном пространстве, без солнечного света и свежего воздуха, без возможности помыться или выстирать одежду. Запах все пропитавшей сырости и грибка, от которого форма стала зеленой, а прогнившее сукно разлезалось на плечах. Это был удушающий запах горячего топлива и трюмной воды, жирной пищи и болезненного пота от страха, прилипчивый дурной запах постелей, в которых спали сто двадцать шесть дней и ночей, носков и сапог, которые все это время не меняли, и страшной вони ведер с нечистотами, которые можно было опустошать один раз в двадцать четыре часа.

– А?

– Чему кратно?

Лотар скрыл свое отвращение и, щелкая каблуками, кланялся, когда командир представлял своих офицеров. Палуба над головой располагалась так низко, что Лотару пришлось втянуть голову в плечи, пространство между переборками было таким узким, что двоим надо разворачиваться боком, чтобы разминуться. Лотар попробовал представить жизнь в таких условиях и обнаружил, что у него на лице выступают капли холодного пота.

– Чему?

— Есть ли у вас какие-нибудь разведданные о вражеских кораблях, герр де ла Рей? — Командир налил по крошечной порции шнапса в каждую из хрустальных рюмок и вздохнул, когда последняя капля упала из бутылки.

– Ничему. Значить, не годится.

— Я сожалею, но мои сведения — семидневной давности. — Лотар поприветствовал офицеров-подводников, подняв рюмку, и, когда все выпили, продолжил: — Военный транспорт «Окленд» вошел в порт Дурбана для загрузки углем. На корабле две тысячи человек новозеландской пехоты, ожидалось, что он отправится в дальнейшее плавание пятнадцатого числа…

– Да, не годится. Ну…

– Второе допущение. Переверните страницу.

Среди государственных служащих Южно-Африканского Союза было много сочувствовавших — мужчин и женщин, чьи отцы или другие члены семьи сражались в англо-бурской войне, а позже воевали вместе с Маритцем и де Ветом против юнионистских войск. У некоторых были родственники, заключенные в тюрьму и даже казненные за измену, как только Смэтс и Бота подавили восстание. Многие из этих людей работали в Управлении южно-африканских железных дорог и портов, другие занимали ключевые посты в Департаменте почты и телеграфа. Таким образом жизненно важная информация собиралась, быстро кодировалась и передавалась германским агентам и активным повстанцам прямо по южно-африканской правительственной связи.

Лотар отбарабанил перечень данных о приходе и отходе судов из южно-африканских портов и снова извинился.

Я прошелестел толстой серой бумагой и прикрыл глаза. Нехорошо было пользоваться слепотой собеседника, но я ничего не мог с собой поделать.

— Информацию получают на телеграфной станции в Окахандье[117], но требуется пять-семь дней, чтобы один из моих людей донес ее через пустыню.

– Теперь мы приходим к простому уравнению… Переверните страницу.

Я перевернул вслепую и, кажется, даже не одну, а сразу несколько страниц зацепилось.

— Понимаю, — кивнул командир. — Тем не менее информация, которую вы предоставили, будет неоценимой для того, чтобы спланировать следующий этап моих операций. — Он оторвал глаза от карты, на которую наносил данные о противнике, сообщенные Лотаром, и впервые заметил дискомфорт своего гостя. Сохраняя на лице внимательное и учтивое выражение, внутренне позлорадствовал: «Ты, великий герой, красивый, как оперная звезда, храбрый, когда ветер дует тебе в лицо, а солнце светит у тебя над головой, как бы я хотел взять тебя с собой и показать тебе, что значит настоящая храбрость и жертвенность! Что было бы с тобой, если бы ты услышал, как английские эсминцы проходят над головой, гремя, охотясь за тобой, или услышал бы щелчок детонатора, когда смертельный заряд опускается к тебе? О, я получил бы удовольствие, наблюдая твое лицо, когда взрыв ударяет в корпус, и вода струями бьет внутрь через трещины, и гаснет свет. Что было бы с тобой, когда лишь по запаху ты понял бы, что уделался от страха в темноте, и почувствовал, как твое дерьмо, горячее и жидкое, стекает по ногам?» Но вместо всего этого Кохлер улыбнулся и пробормотал: — Жаль, что я не в состоянии предложить вам еще немного шнапса…

– Остается признать, что a? + b? всегда меньше Х.

— Нет-нет! — Лотар отмахнулся от предложения. Это существо с лицом трупа и его смердящее судно вызывали в нем отвращение и тошноту. — Вы были очень добры. Я должен отправиться на берег и присматривать за погрузкой. Этим черномазым нельзя доверять. Ленивые собаки и врожденные воры, все как один. Они понимают только кнут и понукания.

Я открыл глаза и глянул в бухгалтерскую книгу. Страница, о которой говорил старик, была давно потеряна, и нить рассуждений окончательно ускользнула от меня. На расчерченной бумаге громоздились какие-то совершенно неведомые буквы, знаки, степени, корни. Может быть, это была уже другая теорема.

Лотар взбежал по трапу и на мостике рубки жадно втянул в легкие желанную прохладу ночного воздуха. Командир субмарины последовал за ним наверх.

– Теперь вы видите это неравенство? – спросил чех.

Я захлопнул книгу.

– Вацлав Иванович, я все-таки сильно позабыл алгебру. Мне трудно.

— Герр де ла Рей, очень важно, чтобы мы завершили заправку и погрузку боеприпасов до рассвета: вы ведь понимаете, насколько уязвимы мы здесь, насколько беспомощны оказались бы мы, пойманные в ловушку у берега, с открытыми люками и пустыми цистернами?

– Вы устали. Отложим до завтра.

— Вот если бы вы могли послать на берег часть ваших матросов помочь с погрузкой…

– Нет, подождите. Что вообще значит теорема Ферма? Сам-то он ее решил или нет?

Командир субмарины колебался. Отправка членов экипажа на берег сделала бы лодку еще более уязвимой. Он быстро взвесил. На войне все подобно ходам игрока в кости — риск против вознаграждения, а ставки — смерть и слава.

– Пьер Ферма написал несколько знаков на полях возле формулы и ссылку на другие свои бумаги.

— Я пошлю с вами на берег двадцать человек. — Он принял решение в течение нескольких секунд, и Лотар, понявший его затруднение, кивнул с вынужденным восхищением.

– Значит, у него решение было?

– Видимо, так.

Им нужен был свет. Лотар сложил из прибитых к берегу обломков дерева костер, но замаскировал его со стороны моря, полагаясь еще и на то, что нависшие облака тумана скроют их от любых рыщущих английских военных кораблей. При рассеянном свете они вновь и вновь нагружали лихтеры и на веслах выводили их к субмарине. Как только «барабан» с дизельным топливом через воронку опустошался в цистерны, он тут же продырявливался, выбрасывался за борт и тонул, опускаясь в заросли водорослей. Постепенно длинное стройное судно оседало все ниже и ниже.

– А если не было? Если он сам понял, что это некорректная постановка задачи?

Было уже четыре часа утра, а топливные цистерны еще не наполнились до краев. Стоя на мостике, командир подлодки беспокоился и кипел от раздражения, каждые несколько секунд поглядывал в сторону земли, где нежеланный рассвет выделял острый, как нож, край темной гряды дюн, а потом снова вниз, на приближающийся лихтер с осторожно уложенной длинной поблескивающей торпедой.

– О, да вы математик! – засмеялся старик. – Вы такие слова знаете… Почему некорректная?

— Быстрее! — Кохлер перегибался через перила ограждения рубки, погоняя своих людей, когда они прилаживали стропы вокруг чудовищного оружия, осторожно поднимали груз на натянувшихся канатах и переносили его на борт. Второй лихтер со своей смертоносной ношей уже стоял рядом. Пока торпеду аккуратно опускали в передний люк и подавали в пустой торпедный аппарат под палубой, первый лихтер, борясь с течением, уже шел назад к берегу.

– Да потому что я применяю это к обычной жизни! – Я начал злиться, и сонливость прошла, отодвинулась. – Это то же самое, что сказать человеку: докажите, что вы невиновны! Это незаконно. Ты сам докажи, что я виновен. А мне нечего доказывать, я живу себе и живу.

Быстро светлело, усилия экипажа и чернокожих партизан стали отчаянными, превозмогая усталость, изо всех сил они старались завершить погрузку, прежде чем наступивший день откроет их врагу.

– Ферма достаточно авторитетен. И он никогда не ставил задач некорректных.

Лотар выехал с последней торпедой, небрежно сидя верхом на ее блестящей спине, словно на своем арабском скакуне. Командир, наблюдая за ним на рассвете, обнаружил, что еще свирепее возмущается и ненавидит его за то, что он высок, позолочен солнцем и красив. Ненавидит за небрежное высокомерие, за страусиные перья на шляпе и золотые кудри до плеч, но больше всего — за то, что сейчас Лотар ускачет в пустыню и оставит ему только одну возможность: снова спуститься в холодные и смертельно опасные воды.

– А в принципе, в принципе что это дает? Ну да, сумма квадратов катетов равна квадрату гипотенузы – это колоссально, потому что это всегда так. Это – открытие. И это нужно для дела, для людей. А здесь… Допустим, вы доказали, что никогда так быть не может. Ну и что? Это же бездна. Никогда…

— Капитан, — Лотар выбрался из лихтера и вскарабкался по трапу на мостик боевой рубки, его красивое лицо светилось от возбуждения, — один из моих людей только что прискакал в лагерь. Он добирался из Окахандьи пять дней и привез новости. Великолепные новости!

– Это и есть бездна, – тихо сказал чех и облизал свои плоские усики. – Я ее чувствую, и я обосновал ее. А мне не верят. Думают, что там, в бесконечности, есть дно, что там уравнение может сойтись. А оно не может. Бездна.

Кохлер попытался сделать так, чтобы волнение Лотара не заразило и его самого, но руки начали дрожать по мере того, как тот продолжал.

Мне почему-то стало жутковато, и сон совсем прошел.

— Помощник портового инспектора в Кейптауне — один из наших. Они ожидают, что английский тяжелый линейный крейсер «Инфлексибл» через восемь дней прибудет в Кейптаун. Он покинул Гибралтар пятого числа и идет прямо туда.

– Вы говорили, что у вас много друзей – больших физиков и математиков, – продолжал Вацлав Иванович. – Я бы только хотел, чтобы кто-нибудь познакомился с этим доказательством. Это моя мечта.

Подводник нырнул в люк, Лотар, подавив отвращение, последовал за ним вниз по стальному трапу. Кохлер уже нетерпеливо склонился над штурманским столиком с измерительным циркулем в руках, забрасывая вопросами своего штурмана.

— Дайте мне крейсерскую скорость линейных крейсеров противника!

Я долго стряхивал с простыни непонятно откуда набившиеся крошки, песчинки. Стряхнул, лег и все равно почувствовал множество крупинок, въевшихся в тело. Накрылся второй серой и навсегда пыльной простыней. Палата спала. Я думал о том, что на Руси много гениев. Какие идеи, какие странные бескорыстные увлечения, какие биографии! Как несправедлива жизнь! Гениев обижают, не замечают. Я думал о том, что я, пожалуй, больше замечен, чем Вацлав Иванович, и что это несправедливо. Потом захрапел сосед слева. Даже не захрапел, а зарычал и засвистел одновременно. Я перевернулся на другой бок, и мысли мои повернулись. Я стал думать, что и меня не заметила жизнь, что вот я ворочаюсь на пупырчатой простыне в палате с тяжелым запахом и завтра мне всадят укол в глаз. А ведь я тоже немало хорошего сделал или хотел сделать… Потом я уснул.

Штурман быстро пролистал папки разведданных.

— Расчетная скорость двадцать два узла при двухстах шестидесяти оборотах, командир.

Мне снилась внутренность гладкой черной трубы. Я летел по ней, слегка касаясь плечами маслянистого металла. Потом меня прижало всем правым боком – поворот. Скорость была громадная. Крутая извилина кончилась, я поднял глаза и далеко впереди увидел яркий свет – труба кончалась раструбом, и там, в конце, под сильным ветром колыхалась сирень.

— Ха! — Кохлер мелом наносил приблизительный курс от Гибралтара вдоль западного побережья африканского континента, вокруг огромного выступа и дальше, к мысу Доброй Надежды.

В правый глаз мне вставили монокль в виде овальной рюмочки с теплой жидкостью. Рюмку привязали к голове резиновым бинтом. Подсоединили к торчащей в бинте клемме и пустили слабый ток. Я откинулся на спинку кресла. Нас сидело шестеро в этом зале физиотерапии. Распахнутое окно, пышное тепло июня. Легкое потрескивание никому непонятных электроприборов, бесшумные колдовские шаги медсестры. И никакой боли, И, честно говоря, никакой веры в это лечение – уж слишком все это симпатично, слишком умиротворяюще. Тебя просто греют, просто не тревожат. Тебя просто любят. Неужели это может вылечить? Весь опыт жизни говорит, что нет. А все-таки приятно.

— Ха! — снова произнес он, на этот раз с наслаждением. — Мы можем быть на боевой позиции к восемнадцати ноль-ноль сегодня, если отплывем через час, «Инфлексибл» к тому времени просто не успеет пройти мимо.

У всех из глаз торчали ножки овальных рюмочек. А от ножек шли проводочки к черным коробочкам на стене. Мы походили на инопланетных насекомых с кристаллическими глазами, вынесенными впереди головы.

Кохлер поднял голову от карты и оглядел столпившихся вокруг офицеров.

— Английский линейный крейсер, господа, но не обычный крейсер. «Ифлексибл» тот самый корабль, что потопил «Шарнхорст» у Фолклендских островов. Трофей! Да еще какой трофей для нас! И мы принесем его кайзеру и Das Vaterland![118]

Некоторое время мысли мои не имели никакой формы. Напряженно и легко я думал ни о чем. Потом я стал мысленно разглядывать внутренность моей головы. Я подбирался с фонариком к местам, где глаз крепится к глазнице. Я видел заломившиеся, искрившие нехорошим током сосуды-проводочки. Их бы надо менять. Замутненное стекловидное тело – оно походило на непрозрачное волнистое стекло в дверях учрежденческих туалетов. На нем была пыль. Я думал о том, что человек, лишенный зрения, видимо, всегда погружен во внутренний свой мир. У него всегда есть индульгенция, позволяющая ему не думать о других. Это его право, и в этом есть определенная соблазнительная степень свободы. Например, я лично свободен еще минут двенадцать – до конца процедуры – не задумываться, не заботиться ни о ком и ни о чем. А вот, скажем, Вацлав Иванович, тот вообще… Но здесь в мою беззаботность вдвинулось острие тревоги. Я вспомнил эту бухгалтерскую книгу, сплошь исписанную почти совершенно слепым человеком. Вспомнил его напряженную сосредоточенность. Старик не устал жить и бороться. Он в неравных, худших условиях. Ему все труднее. Но он не покидает ринг. Вот и меня хочет он сделать своим секундантом, чтобы продолжить бой. А я зеваю, засыпаю….. Мне стало стыдно, и лицо вспотело под резиновыми бинтами. Вацлав не подошел ко мне за завтраком. Я вообще не видел его сегодня.

Если не считать двух впередсмотрящих, на мостике субмарины У-32 командир Курт Кохлер стоял один и ежился от холодного морского тумана, несмотря на плотный белый свитер с круглым горлом, который надел под синюю тужурку.

— Запустить дизель, подготовиться к погружению! — Он нагнулся над переговорной трубой, и тут же лейтенант как эхо подтвердил его команду.

– Я его отпустила домой за документами. У него завтра комиссия, – сказала мне завотделением.

— Есть запустить дизель, подготовиться к погружению.

У меня с ней были славные шутливые отношения. Как бы не замечая своего жуткого вида – больничной пижамы, тапочек, бахил, – я в ее присутствии постоянно обозначал все признаки салонной галантности – вскакивал со стула, шаркал ножкой, кланялся. Ей это нравилось.

Палуба задрожала под ногами Кохлера, и дизельный выхлоп вырвался у него над головой. От масляной вони сгоревшей солярки ноздри Курта расширились.

– А далеко живет наш Вацлав?

— Корабль готов к погружению! — подтвердил голос лейтенанта, и командир почувствовал, что с плеч свалилась тяжелейшая ноша. Как он волновался все эти полные беспомощности и уязвимости часы заправки и погрузки боеприпасов! Однако все позади — опять корабль под ногами ожил, весь в его распоряжении, и чувство облегчения приободрило, несмотря на усталость.

– Ох, далеко! На окраине.

— Скорость семь узлов. Новый курс двести семьдесят градусов. — В то время как повторяли приказ, сдвинул фуражку с украшенным золотым шнуром козырьком на затылок и направил бинокль в сторону суши.

– И что же, сам поехал или кто его забрал?

Тяжелые деревянные лихтеры уже волоком перетащили и спрятали среди дюн; на песке остались только следы от их килей. На берегу не было никого, кроме одинокой фигуры всадника на лошади.

– Сам, сам. Он одинокий. Потихоньку, с палочкой, с палочкой.

– Вот что, мадам, Любовь, свет, Володимировна… позвонить бы мне по телефону, да не из автомата, а для тихой беседы, а?

Кохлер смотрел на него, а Лотар де ла Рей сорвал широкополую шляпу со своей меднокудрой головы, и страусиные перья заколыхались, когда он помахал ею. Капитан поднял в приветствии правую руку, и всадник умчался, все еще размахивая шляпой, галопом влетел в сплошные заросли тростника, что закрывал долину меж двух высоко вздымавшихся дюн. Встревоженная туча многокрасочных водоплавающих птиц поднялась с поверхности лагуны и закружилась над грозными дюнами, а лошадь и наездник исчезли.

– Во как! – Она кокетливо покачала головой. – Идите ко мне в кабинет. Ключ в двери. Запритесь изнутри.

Командир повернулся спиной к суше, длинный заостренный нос подводной лодки врезался в неподвижную завесу серебряного тумана. Корпусу была придана форма палаша длиною в сто семьдесят футов. Наносить удары по врагу ему помогал огромный 600-сильный дизельный двигатель, и Кохлер даже не пытался подавить перехватывавшее дыхание чувство гордости, которое всегда ощущал в начале плавания.

Из больницы легко разговаривать даже с тем, кому не собрался позвонить месяцы, а то и годы.

Он не строил иллюзий относительно того, что разрешение мирового конфликта зависит от него и его товарищей-офицеров из подводного флота. Но в их силах было разрушить страшную патовую ситуацию в траншеях на суше, где две громадные армии находились лицом к лицу, словно измученные боксеры-тяжеловесы — ни один из них не обладал достаточной силой для решающего удара, и обе армии медленно гнили среди жидкой грязи, делая чудовищные усилия, чтобы победить.

Именно стройные, скрытные и смертоносные подводные корабли еще могли бы отчаянно и безрассудно вырвать победу, прежде чем дойдет до переломной точки. Если бы только кайзер решился с самого начала использовать свои субмарины во всей полноте их возможностей, размышлял Курт Кохлер, насколько иначе бы все обернулось!

– Я уж думала, ты совсем пропал. Может, думаю, зазнался или, может, эмигрировал. Или, думаю, влюбился…

В сентябре 1914 года, в самый первый год войны, одна-единственная лодка У-9 потопила три британских крейсера один за другим, но даже после такой убедительной демонстрации германское верховное командование колебалось использовать оружие, данное ему в руки, боясь гнева и осуждения во всем мире, опасаясь пересудов о «грязных подводных убийцах».

– Что ты, что ты, дорогуша моя! Просто так получилось. Я сейчас из больницы звоню…

Бесспорно, после гибели американцев на потопленных кораблях «Лузитания» и «Арабик» американские угрозы также послужили сдерживанию применения подводного оружия. Кайзер опасался разбудить спавшего американского гиганта и боялся того, что вся его мощь будет брошена против Германской империи.

– Как? Что? Где?

Теперь же, когда было уже почти слишком поздно, германское верховное командование позволило наконец подводным лодкам поднять якоря, и результаты оказались ошеломляющими, превзошедшими все ожидания.

За последние три месяца 1916 года торпеды потопили союзные суда общим водоизмещением более трехсот тысяч тонн. И это только начало; невероятно, но лишь за первые десять дней апреля 1917 года было уничтожено судов водоизмещением в двести пятьдесят тысяч тонн, а всего за месяц — в восемьсот семьдесят пять тысяч тонн. Союзники дрогнули от такого страшного удара.

– Да нет, все уже нормально…

Теперь же, когда два миллиона свежих рвущихся в бой молодых американцев были готовы пересечь Атлантический океан и принять участие в боевых действиях, обязанностью каждого офицера и матроса германского подводного флота становилось принесение любой жертвы, какая бы ни потребовалась. И если боги войны распорядились поместить такой известный британский тяжелый линейный крейсер, как «Инфлексибл», на сходящийся курс с его потрепанным маленьким судном, Курт Кохлер с радостью отдаст собственную жизнь и жизнь своего экипажа за возможность разрядить в этот корабль торпедные аппараты.

Все! Мои вины уже позабыты, и вроде уже должок за ней – она дома, а я вот в больнице. Уважают в России болезнь.

– Кстати, о птичках… Что ты думаешь о теореме Ферма?

— Скорость двенадцать узлов, — произнес Курт в переговорную трубу. Это предельная скорость субмарины У-32 в надводном положении, необходимо добраться до места боевого дежурства как можно быстрее. Хотя расчеты указывали, что «Инфлекеибл» должен пройти на расстоянии от ста десяти до ста сорока морских миль от берега, командир не очень-то надеялся на возможность хорошего перехвата, даже в том случае, если они достигнут района боевого дежурства прежде, чем пройдет крейсер.

Трубка замолчала. Потом послышался легкий смешок… хмыканье.

– Ну, ну, продолжай.

– Ты не подумай чего плохого, я еще не свихнулся, скажи только – ты ведь работала в этом математическом издании, как оно называется? Ты еще там?

С мостика У-32, где располагались впередсмотрящие, видно всего на семь миль, дальность эффективного пуска торпед составляла две тысячи пятьсот ярдов, намеченная же жертва способна постоянно поддерживать скорость в двадцать два узла и более. Кохлеру нужно маневрировать своим кораблем в пределах двух тысяч пятисот ярдов от идущего полным ходом крейсера, но шанс, что он просто обнаружит его, был один из многих тысяч. Даже если это и удалось бы, то, вероятно, лишь затем, чтобы понаблюдать, как характерная, в форме треноги, мачта корабля проплывет мимо, а его корпус даже не поднимется из-за ограниченного горизонта подлодки.

– Я давно не там. Ты мне, дорогуша, не звонил два года. Вот что… апельсинов я тебе привезу и что я о тебе думаю, скажу откровенно, а насчет Ферма… позвони Саше. Он в журнале работает, и он тебе скажет, что он думает о Ферма и что я думаю о Ферма. Целую. Пока.

Командир отбросил дурные предчувствия.

Я позвонил Саше и произнес все положенные слова вежливости вроде: «Брось, старик, да знаю я тебя» или «Да надо плюнуть на все, сесть нам вдвоем и выпить водки с пельменями из картонной коробки». Когда я дошел до Ферма, трубка замолчала, как и в прошлый раз.

— Лейтенант Хорстхаузен, на мостик.

– Алло, ты здесь?

Когда старший помощник появился, капитан приказал как можно скорее достичь района боевого дежурства, держа корабль наготове для погружения и немедленного вступления в бой.

– Слушай, сколько твоему Вацлаву Ивановичу лет?

— Вызовете меня в восемнадцать тридцать, если не произойдет никаких перемен.

– Семьдесят, может, больше. Слепой старичок.

Крайнее изнурение Курта усугубилось тупой головной болью из-за дизельных паров. Перед тем как спуститься вниз, он последний раз окинул взглядом горизонт. Усилившийся ветер разрывал клубы тумана, море становилось темнее. В нем поднималась злоба претив подхлестывавшей его воздушной стихии. Субмарина зарылась носом в очередную волну, и вода вспенилась на передней части палубы. Водяная пыль брызнула пронизывающим холодом в лицо.

– Я все понимаю, но, знаешь, ты подальше от этого.

– В чем дело, Сашок? Ты можешь посмотреть эту тетрадку?

— Барометр быстро падает, капитан, — тихо сказал ему Хорстхаузен. — Я думаю, что нас может сильно тряхнуть.

– Могу посмотреть. А могу и не смотреть. Говорю заранее – сумасшедший. Я это все десятки раз видел. Теорема Ферма в математике – это как перпетуум-мобиле в механике. Близко и понятно, как собственный локоть, но ведь не укусишь.

— Оставаться на поверхности, держите скорость. — Курт пренебрег этим мнением. Он не хотел слышать ничего такого, что могло бы осложнить охоту. Соскользнул вниз по трапу и направился прямо к вахтенному журналу на штурманском столике.

– Сашок, у него там какой-то совершенно новый подход. Там два простых допущения и… всех дел полчаса… а? Он, Сашок, и в гестапо сидел, и в лагере сидел.

Сделал запись своим аккуратным официальным почерком: Курс 270°. Скорость 12 узлов. Ветер северо-западный, 15 узлов, свежеет». Затем поставил свою полную подпись и сдавил пальцами виски, чтобы утихомирить головную боль.

– Ну, ладно. Потом, может, занесешь, и я тебе объясню. Только не давай ему моего телефона.

«Боже мой, как же я устал», — подумал он и заметил, как штурман тайком наблюдает за его отражением в отполированной меди пульта управления главного поста. Курт опустил руки, поборов искушение немедленно лечь, и сказал рулевому:

В дверь три раза стукнула Люба Владимировна:

— Я произведу осмотр корабля.

– Это я, хозяйка, иду покурить.

Он специально задержался в машинном отделении, чтобы поздравить механиков с быстрой и умелой заправкой корабля горючим, а в носовом торпедном отделении приказал матросам оставаться на койках, когда, пригнувшись, вошел к ним через узкий вход.

Я повесил трубку.

Три торпедных аппарата были заряжены и готовы к пуску, а запасные торпеды уложены в узком пространстве; их длинная блестящая масса заполняла почти все помещение и затрудняла любое движение. Матросы торпедного отделения вынуждены будут проводить большую часть времени, полусидя на своих крошечных койках, словно животные в ярусах клеток.

В палате на моей койке лежала бухгалтерская книга с закладкой. Еще раз я поглядел на собаку Искру. Пасть была разинута, язык свесился набок. Искра улыбалась.

Курт нежно похлопал одну из торпед.

Двое моих сокамерников играли в шахматы. Трое остальных давали советы и страшно при этом матюгались. Потом все стали хватать фигуры руками и отталкивать друг друга. Потом вся партия просыпалась на пол, и мой сосед-храпун начал всех хватать за грудки, крича одинаково: «Ты играл за „Пищевик“ или я играл?»

— Мы скоро освободим вам немного места, — пообещал он матросам, — как только отправим по почте эти маленькие посылки томми[119].

Я лег на спину поверх одеяла и попробовал читать доказательство сначала.

Это была древняя шутка, но люди почтительно откликнулись на нее. По их смеху капитан понял, как несколько часов, проведенных на поверхности, на чистом воздухе пустыни, освежили и оживили всех.

an +bn = cn; при n>2 an +bn = cn

Оказавшись в отгороженном занавеской крохотном закутке, служившем ему каютой, Курт наконец смог позволить себе расслабиться, и страшная усталость победила его. Он не спал сорок часов, каждую минуту находясь в постоянном нервном напряжении. И все же, перед тем, как с трудом заползти на свою узкую, с бортиком, койку, взял фотографию в рамке из ниши над столом и долго смотрел на изображение безмятежной молодой женщины и маленького мальчика у ее колен, одетого в кожаные штанишки.

Первые три страницы невероятно крупных букв и цифр прошли, как детектив. Потом я забуксовал, стал беспомощно отлистывать назад, рванулся через страницу вперед, и опять накатились сонливость и равнодушие. «А на хера мне с ним играть? – кричал храпун. – Он поля не видит в сраку, он пешки жрет – и п…..ц!» «Во, во! – говорил от окна Володя, которому шибануло глаз взорвавшимся кислородным баллоном. – Вот ты используй! Ты выиграй! Попробуй!» «Одна попробовала, да весь и сжевала». «Все, статус! – крикнул плешивый дядя Леша.н Развели, ё моё, экологию. Я футбол буду слушать». – И он стал прилаживать наушники.

— Спокойной ночи, мои дорогие, — прошептал он. — Спокойной ночи и тебе, мой другой сын, которого я еще не видел.

Вацлав Иванович появился перед ужином. «Ручаться не могу, – сказал я ему, – но, может быть, удастся показать вашу теорему. Я связался кое с кем». Чех не дрогнул. Даже, кажется, не вполне расслышал мое сообщение.



– Могу я попросить ту фотографию с тетрадки?

Курта разбудил ревун погружения, завывавший как раненый зверь. Он так болезненно отдавался эхом в ограниченном пространстве стального корпуса, что силой вырвал командира из глубокого черного сна, и тот стукнулся головой о косяк койки, пытаясь выбраться из нее.

– Искру?

Тут же ощутил килевую и бортовую качку корабля. Погода ухудшилась, и Курт почувствовал, как палуба накренилась у него под ногами, в то время как нос лодки опустился, и она вошла под воду. Рывком раздвинул занавески и полностью одетый ворвался в центральный пост управления как раз в тот момент, когда двое впередсмотрящих кубарем скатились по трапу с мостика. Погружение было таким быстрым, что морская вода каскадом лилась им на головы и плечи, пока Хорстхаузену не удалось задраить главный люк в рубке.

– Да, да, Искру.

Немного обиженный его равнодушием, я пошел в палату. Было тихо. Ругань дошла до точки, и теперь соседи, все обиженные, лежали молча, отвернувшись друг от друга. Я взял книгу и вышел. Вацлав ждал меня у распахнутой двери своей каморки. «ЗахОдите». Он снова подчеркнул букву «О». Мы уселись во вчерашнюю позицию – я на стуле, он на кровати. Я вложил в его руки бухгалтерскую книгу. Он вжикнул большим пальцем во всю толщину страниц, определяя – где фотография? Взял карточку и осторожно положил поверх гроссбуха. Несколько раз быстро пригладил усики. Только теперь я заметил, что он сильно взволнован: руки слегка тряслись, кожа на лице стала совсем пергаментной.

Курт взял на себя командование и взглянул на часы в верхней части медного пульта управления: 18.23. Он произвел расчеты и установил, что они, скорее всего, находятся в ста морских милях от берега, на границе своей зоны боевого дежурства. Хорстхаузен, наверное, все равно позвал бы его через несколько минут, если бы не был вынужден произвести экстренное погружение.

– Знаете, я сегодня заплутал в городе. Я почти три часа ехал домой. Обратно меня привез на машине сосед. Потому что мне стало нехорошо около двери.

— Перископная глубина? — резко потребовал командир от старшего рулевого, сидевшего за пультом управления, и воспользовался несколькими мгновениями передышки, чтобы до конца прийти в себя и полностью оцепить обстановку, изучив данные штурманского планшета.

– А что за срочность? Что за бумаги им вдруг понадобились?

– О, это не им. Это мне. Завтра комиссия. Они мне два раза (он сделал ударение на последнем слоге), два раза вже отказывали.

— Девять метров, — ответил рулевой, вращая штурвал так, чтобы удержать под контролем бешеное движение корабля вниз.

– В чем отказывали?

– Я хочу собачку.

— Поднять перископ, — приказал Курт, в то время как Хорстхаузен буквально свалился из рубки, спрыгнул с трапа и занял свое место согласно боевому расписанию у планшета атаки.

Мы помолчали.

– Если бы это была Искра, то это как семья. Мы давно знаем друг друга. Но это невозможно, невероятно. Пусть другая собачка.

— Обнаружено большое судно с зелеными и красными навигационными огнями, пеленг ноль шестьдесят градусов, — тихо доложил он. — Каких-либо других деталей я не разглядел.

– Из питомника? Это специально, что ли – поводыри?

– Да, да. Они обучены. И потом у них есть душа. У всех. Я знаю.

Как только перископ начал подниматься сквозь пол палубы и раздалось громкое шипение гидравлической системы, Курт пригнулся, отвел в стороны его боковые рукоятки и прижался лицом к резиновым прокладкам, внимательно вглядываясь в цейсовскую линзу окуляра, выпрямляясь вслед за перископом и одновременно поворачивая его до отметки пеленга ноль шестидесяти градусов.

– А почему вам могут отказать? Ведь вы же… – Я замялся. – Чего им надо?.. Надо еще хуже видеть, что ли?

– Да, да… тут и группа инвалидности, и еще, и еще… Большие интриги. Надо, с одной стороны, доказать, что ты абсолютно одинок и не имеешь ни средств, ни помощи, а с другой стороны, – что имеешь средства хорошо содержать собачку. Потому что ты стар и умрешь, а она еще перейдет к другому. Я жду уже два года, но там очередь, и много человек на одно место.

Линзу затемняла вода, и он подождал, пока стекло очистится.

– Может, я чем могу помочь? Поговорю с главной или на комиссию пойду. Это здесь, в больнице?

– Да, внизу. Завтра. Спасибо вам большое, но я, правда, не знаю… Там интриги – у всех свои кандидаты. Там, говорят, дают взятки, но я не уверен. Это слухи. Я не знаю, кто берет, сколько и когда нужно дать. Вот, вот у меня здесь характеристики, рекомендации…

— Поздние сумерки… — оценил освещение там, на поверхности, а затем обратился к Хорстхаузену: — Расчетное удаление?

Он протянул мне прозрачную фиолетовую папку, в которой лежало десятка два документов.

– Ну, вот видите, – сказал я. – Какая у вас кипа.

— Корпус обнаруженного корабля не виден. — Это означало, что корабль был, вероятно, на расстоянии восьми или девяти миль, но красные и зеленые навигационные огни показывали, что он направляется почти в сторону лодки У-32. То, что корабль вообще демонстрировал огни, указывало на высшую степень уверенности людей на нем, что они в океане одни.

– Да, да, это со школы – и с Белоруссии, и с общества слепых – я там преподавал… И с жека… Два года это все собирал.

С линзы стекла вода, и Курт стал медленно разворачивать перископ в горизонтальной плоскости.

– Вы же еще и отсидели. Вас реабилитировали?

Вот он. Курт почувствовал, как сердце подпрыгнуло, а дыхание замерло. Так было всегда — как бы часто ни видел врага, потрясение и волнение были такими же сильными, как и в самый первый раз.

– Да, да, там есть. – Вацлав нервно застучал тонким пальчиком по фиолетовой папке. – Но, знаете, все же оккупация. Там, на комиссии, по-разному на это смотрят.

— Пеленг на цель! — быстро бросил Хорстхаузену, и лейтенант нанес пеленг на планшет атаки.

– Даже теперь?

Курт разглядывал добычу, чувствуя в животе что-то похожее на голод, а в паху почти сладострастную боль, словно наблюдал за красивой обнаженной и доступной женщиной; в то же самое время правой рукой легонько подкручивал ручку дальномера.

– Нэвжели ж нет?! Там ветераны, они прежней закваски. Они воевали, а я…

В окуляре перископа раздвоенное изображение корабля-цели с помощью дальномера совместилось.

– А вы в гестапо прохлаждались.

— Дальность! — ясно произнес Курт, когда изображение слилось в один четкий силуэт.

– Вот именно, так они и говорят.

— Пеленг ноль семьдесят пять градусов, — сказал Хорстхаузен, — Дальность семь тысяч шестьсот пятьдесят метров! — он отметил цифры на планшете атаки.

– Ну ладно, пойду-ка я завтра на это судилище и попробую стать вашим адвокатом.

— Опустить перископ! Новый курс триста сорок градусов! — приказал Курт, и толстые телескопические секции перископа с шипением вошли в свой колодец в палубе между его ступнями. Даже на таком удалении и при плохом освещении командир не собирался рисковать, так как осторожный впередсмотрящий мог заметить веер брызг, поднятых верхушкой перископа, разрезавшей поверхность воды при развороте лодки на север, на курс перехвата.

Не спалось. Мучила жара. Болел глаз. В коридоре ходили, двигали кровати. Несколько раз привозили больных по «скорой». В полудреме все путалось: всплывали слепые лица ветеранов из комиссии, и это были мои соседи по палате. Ветераны сидели на пляже. Лысый дядя Леша поднимал с песка графин с водой. По краю графина сплошь был песок. Дядя Леша пил из графина, выплевывал песчинки и говорил: «Развели, ё моё, экологию».

Курт следил за большой стрелкой часов на пульте управления. Он должен дать Хорстхаузену по крайней мере две минуты до того, как повторить наблюдение. Взглянул на своего старшего помощника и увидел, что тот совершенно поглощен расчетами, держа в правой руке секундомер, а левой манипулируя костяшками-указателями на планшете атаки так, как китаец — счетами.

Часа в четыре ударила сильная гроза. Прошел ливень, и сразу похолодало. Утро было серое. Володя у окна надрывно кашлял. Вчерашний мой адвокатский азарт куда-то улетучился, и я не представлял, как приступить к делу. В самом воздухе было что-то нехорошее. Все впали в угрюмость и неврастению. Валера, сосед справа, пил кефир, проливал его на майку и, постукивая кулаком по колену, бормотал: «Сходила моя Элка налево. Вот чувствую, в эту самую ночь сходила налево». В коридоре стало тесно – привезли новеньких, а в палатах мест не было: кровати стояли вдоль всей стены до самого буфета.

Курт переключил внимание на собственные расчеты, учтя освещение и состояние моря. Тускнеющий свет благоприятствовал им. Как всегда, охотник нуждался в скрытности и секретности, но начинавшее штормить море затруднило бы ему подход к кораблю, волны же, бьющиеся о линзу перископа, могли бы даже повлиять на точность пуска торпед.

Из буфета шел Вацлав Иванович, держа впереди себя чайник с кипятком.

— Поднять перископ! — Две минуты истекли. Он обнаружил корабль почти сразу же.

– Во сколько ваше судилище? – спросил я.

— Пеленг! Дальность!

– Еще в одиннадцать. Знаете, я думаю, они вас не пустят. Они никого не пускают.

Теперь в распоряжении Хорстхаузена были необходимые расчеты: время, прошедшее между двумя наблюдениями, относительные цифры пеленга и удаления лодки и цели, а также данные о собственной скорости субмарины и ее курсе.

Мы вошли в его клетку без окон. На кровати распластались черные брюки, а низ правой штанины лежал на тумбочке. Казалось, маленький невидимка разлегся в развязной позе и неслышно храпит. Вацлав Иванович накрыл брючину на тумбочке полотенцем и стал медленно водить по ней горячим чайником.

— Цель по курсу сто семьдесят пять градусов. Скорость двадцать два узла, — считывал он с планшета атаки.

– Зачем это вы?

– А-а! Надо прилично выглядеть. Я всю ночь их гладил. Все равно сна нет. Мне дали чайник, я сам кипятил. А потом вот сломался штепсел (он произнес «штепсел» без мягкого знака), стало надо ходить в буфет. Сейчас уже скоро конец.

Курт не отрывал глаз от окуляра перископа, он чувствовал азарт погони, ощущение, похожее на прилив крови после принятия крепкого спиртного. Корабль шел прямо на них, его скорость была почти в точности такой, какую следовало ожидать от британского линейного крейсера в длительном походе. Курт внимательно смотрел на отдаленное изображение, но свет все больше мерк, пока он изучал подобную тени мачту, видимую как раз между навигационными огнями размером с игольное ушко. И все же… И все же… Абсолютной уверенности не было. Возможно, видит то, что хочется увидеть. Но там, на фоне темнеющего неба, была эта едва различимая треугольная фигура — тренога — верный признак нового линейного крейсера I класса.

Водить чайником с водой было неудобно и жутко опасно. Слепой… с кипятком… в комнате без окон… и эти маленькие брючки с маленького тела. Картинка была настолько жалостная, что проснулось во мне спасительное раздражение: чего он в самом деле?.. «Чего он наворачивает?» – неприязненно думал я о Вацлаве Ивановиче, направляясь в кабинет завотделением.

— Убрать перископ. — Он принял решение. — Новый курс триста пятьдесят пять градусов, — это был встречный курс на перехват цели. — Обозначить цель как «преследуемый корабль». — Курт дал понять офицерам, что собирается атаковать, и в пригашенном свете увидел, что в выражении их лиц появляется нечто волчье, они обмениваются нетерпеливыми злорадными взглядами. — Преследуемый корабль — вражеский крейсер. Будем атаковать носовыми аппаратами. Доложить о готовности к бою.

Один за другим доклады быстро поступили. Курт удовлетворенно кивнул, стоя лицом к медной поверхности пульта управления и изучая показания приборов над головой сидящих рулевых. Руки были глубоко засунуты в карманы тужурки, чтобы не выдать его возбуждения, но нижнее веко все же нервно подергивалось, а тонкие бледные губы неудержимо дрожали. Каждая секунда казалась вечностью.

– Я, конечно, буду на комиссии, – сказала мне Любовь Владимировна. – Но голоса у меня там нет. Я только докладываю. И вот что, голубчик мой, отступитесь-ка вы от этого дела, толку не будет.