— Мое дитя! — Сантен услышала, как произносит эти слова вслух. — Вы не можете убить мое дитя!
Корабль накренился, послышался треск и скрежет металла о металл, грохот разбивающегося стекла, а за ними последовал новый натиск и топот ног вокруг.
— Он тонет! — визжал голос рядом. — Нам надо выбраться! Выпустите меня…
Свет снова включился, стало видно, что трап весь до верхней палубы забит борющимися и издающими проклятия и ругательства людьми. Сантен чувствовала себя избитой, раздавленной и беспомощной.
— Мой ребенок! — плакала она, прижатая к переборке. Включившийся свет, казалось, отрезвил мужчин вокруг, заставив их устыдиться своего слепого ужаса.
— Здесь Солнышко! — прокричал чей-то низкий голос. Он принадлежал большого роста африканеру
[121], одному из самых пылких поклонников, который размахивал своим костылем, чтобы расчистить для нее проход.
— Пропустите… разойдитесь, ублюдки, пропустите Солнышко!
Руки подхватили и подняли девушку.
— Пропустите Солнышко!
Они передавали ее над головами, как куклу. Сантен потеряла головной убор и одну из туфель.
— Вот Солнышко, передайте выше! — Она почувствовала, что плачет, потому что ее давили и толкали, а жесткие пальцы хватали и больно впивались в тело, но быстро несли наверх.
На вершине переходного трапа уже другие руки схватили Сантен и вытолкнули наружу, на открытую палубу. Здесь было темно, ветер рвал волосы и обматывал ноги юбками. Палуба ходила ходуном, а когда Сантен ступила на нее, угрожающе накренилась, и девушку ударило о вертикальную стойку — пиллерс, с такой силой, что у нее вырвался вопль.
Она подумала о безнадежно изувеченных молодых людях, оставленных там, внизу.
«Мне следовало попытаться помочь им», — сказала себе, но при этом вспомнила об Анне. В нерешительности и замешательстве оглянулась. Люди все валили наверх из переходных люков. Идти против такой толпы невозможно, и Сантен знала, что у нее просто не хватит сил, чтобы помочь человеку, который не может ходить самостоятельно.
Повсюду офицеры пытались восстановить порядок, но многие из тех, кто стоически выдержали ад окопов, были до помешательства напуганы мыслью о том, что очутились в ловушке на тонущем корабле, их лица были искажены, а глаза дики от безрассудного ужаса. Но оказались и такие, кто вытаскивал хромых и слепых и вел их к шлюпкам вдоль перил.
Прижимаясь к пиллерсу, Сантен страдала от нерешительности, страха и ужаса и переживала за судьбу сотен людей внизу, которые, как она знала, никогда не смогут добраться до верхней палубы. В это время корабль под ней зарокотал и в смертельных судорогах изрыгнул воздух, ринувшийся из дыр под ватерлинией с ревом морского чудовища, и этот звук заставил принять решение.
«Мой ребенок! Я должна спасти его, другие не имеют значения — только мой ребенок!»
— Солнышко! — Один из офицеров увидел ее и, скользнув по круто наклонившейся палубе, защищая, обнял одной рукой.
— Вы должны добраться до шлюпки: корабль затонет с минуты на минуту!
Свободной рукой он рванул завязки, державшие громоздкий обшитый парусиной спасательный жилет, стянул со своих плеч и поднял у Сантен над головой.
— Что произошло? — Девушка судорожно глотала воздух, пока он узлами связывал тесемки спасательного жилета у нее под подбородком и на груди.
— Нас расстреляли торпедами. Пойдемте!
И потащил за собой, дотягиваясь до всего, за что можно было уцепиться, ибо при таком крутом угле наклона палубы стоять без опоры невозможно.
— Вон та шлюпка! Вам надо попробовать сесть в нее.
Прямо перед ними полная людей шлюпка страшно раскачивалась на шлюпбалках, офицер выкрикивал команды, в то время как матросы пытались высвободить заклинившие тали.
Глядя вниз с борта судна, Сантен видела кипевшую и пенившуюся черноту моря, а ветер сдувал волосы на лицо и наполовину ослеплял ее.
Издалека, с поверхности черных волн, плотный белый сноп света обрушился на них, и они вскинули руки, защищая глаза от жестокого света.
— Субмарина! — закричал офицер, обхватив Сантен одной рукой. — Подлецы, явились порадоваться бессмысленной бойне, которую учинили!
Луч оставил их и двинулся в сторону, вниз по борту судна.
— Пойдемте, Солнышко! — Офицер потащил Сантен в сторону кормы, а в этот самый момент тали у носа шлюпки подались, и обезумевшие пассажиры, крича, посыпались в грохотавшие далеко внизу волны.
Сделав еще один огромный выдох из подводных пробоин, судно больше, до невозможного угла, накренилось на внешнюю сторону, и Сантен с офицером неудержимо заскользили через палубу и вместе ударились о поручни.
Безжалостный луч света продвигался от одного конца судна к другому и, вернувшись, вновь ослепил их, а ночь после этого показалась еще более черной и грозной, чем прежде.
— Подлецы! Грязные свиньи! — Голос офицера от ярости стал грубым и хриплым.
— Мы должны прыгать! — крикнула ему Сантен. — Нам надо убираться с корабля!
Когда ударила первая торпеда, Анна сидела у туалетного столика в каюте. Всю вторую половину дня она была с ранеными на нижней палубе и покинула их только затем, чтобы помочь Сантен приготовиться к ужину. Надеялась, что девушка будет ждать в каюте, и была слегка раздражена, когда не обнаружила ее там.
— У этого ребенка нет никакого представления о времени, — бормоча, выложила чистое нижнее белье для своей подопечной, прежде чем начинать собственный туалет.
Первый взрыв сбросил Анну с табурета и ударил затылком об угол кровати. Она лежала оглушенная, пока остальные, один за другим, кромсали корабль, а потом темнота лишила ее возможности видеть. Анна с трудом поднялась на колени, слыша громкие сигналы аварийной тревоги, и заставила себя сделать то тренировочное упражнение, которое они повторяли почти ежедневно с тех пор, как покинули Кале.
— Спасательный жилет! — Пошарила под кроватью и, натянув неуклюжее приспособление через голову, поползла к выходу.
Снова дали свет, и Анна тяжело поднялась на ноги, опершись о переборку и массируя шишку на затылке. Сознание прояснилось, она тут же подумала о Сантен.
— Моя детка! — Пошла к двери, но корабль накренился, и Анна была отброшена к туалетному столику. В этот момент шкатулка с драгоценностями Сантен скользнула по столешнице и упала бы, но Анна ловко поймала ее и прижала к груди.
— Всем покинуть корабль! — пронзительно прокричал голос за дверями каюты. — Корабль тонет! Покинуть корабль!
Анне хватило английского, чтобы понять это. Практический склад характера вновь дал себя знать.
В шкатулке были все их деньги и документы. Анна открыла запирающийся шкаф у себя над головой и, вытащив оттуда саквояж, бросила коробочку в него. Быстро огляделась. Смахнула в саквояж серебряную рамку с фотографиями Сантен, ее матери и эскадрильи Майкла, потом рывком открыла выдвижной ящик и поверх шкатулки и фотографий запихнула в сумку теплую одежду Сантен и свою. Застегнула сумку, продолжая быстро оглядывать каюту. Кажется, взяла все ценное, что у них было. Открыла дверь и шагнула в коридор.
И тут же была подхвачена неумолимо двигавшимся потоком людей, большинство из которых все еще пытались надеть спасательные жилеты. Попробовала повернуть обратно. «Я должна найти Сантен, я должна разыскать мою детку!» Но толпа вынесла ее наружу на темную палубу и подтолкнула к одной из спасательных шлюпок.
Двое матросов схватили Анну.
— Ну давай, красавица. Осторожненько! — И хотя та уже примерилась, чтобы ударить одного из них саквояжем по голове, ее запихнули через борт в шлюпку. Она подтянулась вверх, все еще сжимая саквояж, и попыталась выкарабкаться.
— Эй, кто-нибудь, хватайте и держите эту глупую суку! — раздраженно прокричал матрос, и грубые руки схватили и усадили ее.
Уже через несколько минут спасательная шлюпка была так заполнена людьми, что Анна оказалась беспомощно зажата между телами и могла лишь бесноваться и умолять по-фламандски, по-французски и на ломаном английском.
— Вы должны выпустить меня! Я должна найти мою маленькую девочку…
Никто не обращал на нее никакого внимания, и жалобы потонули среди криков и суеты, завываний ветра и грохота волн, бившихся о стальной корпус корабля, среди тяжелых стонов, пронзительно-визгливых резких звуков и предсмертного рева самого судна.
— Мы больше не можем никого сажать! — прокричал чей-то командный голос. — Выводи за борт и опускай!
Последовало падение сквозь темноту, от которого все внутри чуть не оборвалось, и шлюпка плюхнулась на воду с такой силой, что пассажиров обдало водой. Анна оказалась на полузатопленном дне, а сверху навалилась груда тел. Она снова с трудом поднялась, а лодка металась, подпрыгивала и глухо билась о борт корабля.
— Упереться в борт! — Опять послышался тот голос, жестко-повелительный. — Эй, вы, отталкивайте ее там! Вот, правильно! Хорошо, справа по борту, весла на воду! Гребите, черт вас возьми, гребите!
С усилием, медленно отплывали от корабля, повернули нос шлюпки в открытое море, чтобы не потопило. Анна присела на дне, прижав саквояж к груди, и глядела наверх, на высокий бок судна, поднимавшийся над ними, словно утес.
В это мгновение мощный белый луч света вырвался из темноты позади них и осветил корабль. Луч медленно полз по блестящему белому корпусу, как в театре, выхватывая короткие трагические эпизоды — группы людей, словно пойманных в капкан у поручней, извивающееся тело на брошенных носилках, скользящих по палубе, матроса, застрявшего в талях шлюпки и болтающегося подобно казненному на виселице. И наконец, задержался на несколько секунд на огромных красных крестах.
— Да, хорошенько погляди, грязная скотина! — завопил один из мужчин в шлюпке рядом с Анной, и крик был тут же подхвачен.
— Гунны-душегубы…
— Мерзавцы, мясники…
Все вокруг изливали свой гнев и ярость.
Луч прожектора неумолимо двигался дальше, спускаясь до ватерлинии. Вся поверхность моря была в точках голов сотен плавающих людей. Были группы, были и одиночки, чьи бледные лица светились подобно зеркалам в мощном белом свете. А другие все прыгали и падали в воду, море, вздымаясь, то отталкивало их, то притягивало к стальному утесу корпуса, ударяя о него.
Луч прожектора опять поднялся к верхним палубам. Они наклонились под невероятным углом, нос корабля погружался под воду, а корма быстро поднималась на фоне испещренного звездами неба.
На мгновение луч остановился на крошечной группке фигур, прижавшихся к поручням судна, и Анна пронзительно завопила:
— Сантен!
Девушка находилась в середине группы, лицо было обращено к морю и смотрело на темную пропасть внизу, растрепанную копну темных волос мотал ветер.
— Сантен! — опять закричала Анна, а девушка, сделав гибкое движение, вспрыгнула на верхнюю перекладину медных поручней. Подняла тяжелые шерстяные юбки, обнажив стройные ноги, и какое-то мгновение балансировала как акробатка. Она казалась хрупкой, словно птица, когда летела с поручней в обрамлении распустившихся и надувшихся вокруг нее юбок из света в черноту.
— Сантен! — последний раз позвала Анна, чей голос был полон отчаяния, а сердце заледенело. Она попробовала подняться, чтобы лучше разглядеть падение маленького тела, но кто-то снова рывком посадил ее, а потом луч прожектора погас. Анна полуприсела в шлюпке, слушая крики тонущих.
— Матросы, поднажмите! Нам надо отойти подальше, или судно затянет нас с собой, когда уйдет под воду!
Весла у шлюпки были спущены на воду с обеих сторон, люди беспорядочно гребли, дюйм за дюймом удаляясь от умирающего лайнера.
— Идет ко дну! — истошно закричал кто-то. — О, Господи, да посмотрите же на это!
Корма огромного судна все выше и выше задиралась к ночному небу, гребцы перестали работать веслами и смотрели на корабль.
Достигнув вертикали, он завис на долгие секунды. На фоне звезд был виден силуэт его винта, а свет все еще горел в иллюминаторах.
Потом медленно заскользил вниз, при этом свет не гас и под водой. Море затягивало свою добычу все быстрее и быстрее, обшивка корпуса начала гнуться и трескаться от давления; воздух вырывался из нутра в беспорядочном пенном кипении воды, и судно исчезло. Огромные струи и фонтаны извергавшегося воздуха и белой пены поднимались из черной воды, но постепенно они успокоились, и сидевшие в шлюпке опять услышали одинокие крики находившихся в воде.
— Гребите обратно! Мы должны подобрать как можно больше людей!
Сергей Юрский
Весь остаток той ночи они работали под руководством первого помощника капитана, который стоял у румпеля. Вытаскивали насквозь мокрых и дрожащих бедняг из морской воды, набивая их в переполненную лодку до тех пор, пока она опасно не закачалась. Вода стала заливаться через планширь при каждой волне так, что все время приходилось вычерпывать ее.
— В лодку больше нельзя! — прокричал офицер. — Вам, ребята, придется привязывать себя к спасательному лееру.
Западный экспресс
Находившиеся в лодке скопились вокруг перегруженного суденышка, словно тонущие крысы. Анна сидела достаточно близко к корме, чтобы услышать, как помощник капитана пробормотал: «Эти бедолаги не дотянут до утра: холод убьет их, даже если до них не доберутся акулы».
Они слышали вокруг себя в ночи другие шлюпки, плеск весел и голоса на ветру.
Эти одинаковые продолговатые не очень толстые книжки без картинок, называемые “толстыми журналами”… Иногда они лежали в газетных киосках… случайно… где-нибудь в провинциальном аэропорту… Люди торопливо хватали местную “Вечерку” с объявлениями и кроссвордом, брали “Крокодил”, спрашивали
— Течение проходит на норд-норд-ост со скоростью четырех узлов, — снова нечаянно подслушала Анна первого помощника, — к рассвету нас разбросает до горизонта. Мы должны попытаться держаться вместе. — Он поднялся на корму и крикнул: — Эй, там, на шлюпке! Мы — шлюпка номер шестнадцать!
“Комсомолку”, но ее уже разобрали… И вдруг какой-нибудь в очках… да еще с бородкой… сперва низко склонялся к прилавку, а потом распрямлялся резко и спрашивал: “Это последний
— Шлюпка пять, — слабо откликнулся чей-то голос.
“Октябрь”Е А предыдущий есть? А этих сколько? Ну три штуки есть?
— Мы подойдем к вам!
Давайте все!”
Гребли сквозь темноту, ориентируясь на крики с другой лодки, и, когда нашли друг друга, связали шлюпки корпус к корпусу. За ночь докричались до двух лодок, и те подплыли к ним.
Это было давно. Теперь киоски не торгуют журналами, которые по привычке называют*толстыми*. Торгуют гораздо более толсты-ми… на глянцевой бумаге… со множеством картинок, с такими соблазнами на обложке… Только никогда никто не купит сразу три экземпляра. Зачем? Они везде, на каждом шагу… И потом – это ведь для себя… Не дарить же!
В водянисто-сером рассвете в полумиле обнаружили пятую шлюпку. Море было усеяно обломками и головами барахтавшихся людей, но все это выглядело незначительными точками на необъятных пространствах океана и небес.
А те – прежниетолстые – дарили! И это былхороший подарок.
Сидевшие в лодках жались друг к другу, словно скот, который везут на бойню, и уже впадали в тупую вялость и безразличие, а те, кто был в воде, покачивались на волнах, то и дело опуская головы на грудь; подвешенные в своих спасательных жилетах, они танцевали мрачный танец смерти, ибо ледяная зеленая вода уже высосала из многих тел тепло, и они висели, бледные и безжизненные.
Это была частичка правды, отсвет Духа.
— Сядь женщина! — Соседи Анны очнулись, когда . она попыталась встать на банку.
Множество граждан нашей страныгонялись за номерами “Нового мира”, и “Знамени”, и “Звезды”, и “Невы”, и “Простора”… и… и, конечно, “Октября”. Подбирали годовую подписку, одалживали друг у друга недостающие книжки, зачитывали, не отдавали, давали почитать другим… вырывали самое дорогое, не отделимое от жизни, соединяли, переплетали в единые тома.
— Ты всех нас опрокинешь в воду, ради Бога! — Но Анна не обращала внимания на их протесты.
Так, именно так прочел я важнейшие книги моей жизни. Так – это только к примеру – прочел в “Октябре” “Жизнь и судьбу” Василия
— Сантен! — позвала она. — Есть ли где-нибудь Сантен? — И когда все непонимающе посмотрели на нее, стала рыться в памяти, вспоминая прозвище.
— Солнышко! — закричала она. — Het iemand Sunshine gesien? Видел ли кто-нибудь Солнышко? — За этим последовала небольшая суета заинтересованности и озабоченности.
Гроссмана. Потом пришла перестройка и книгу издали – на хорошей бумаге, в твердом переплете. У меня есть эта книга. Странно, почему я ни разу ее не открыл? Гроссман продолжает меня волновать и тревожить. Но, когда я нуждаюсь в нем, странно – я залезаю в картонный ящик, что стоит в коридоре, роюсь там и нахожуте “Октябри”.
— Солнышко? Она с вами? — Этот вопрос быстро передавался между поднимавшимися и опускавшимися на волнах спасательными шлюпками.
Толстые журналы (и “Октябрь” один из первых!) – университеты нашего поколения. Все в них – шрифт, состав, склонности, изменчивость в разные времена – это шифры, ключ к которым хранила и передавала друг другу вся мыслящая Россия.
— Я видел ее на палубе, прямо перед тем, как корабль затонул.
— У нее был спасательный жилет.
Не буду, категорически не буду о нынешних трудностях, о том, что “в наше непростое время”… о спонсорах, об их отсутствии… обо всем этом не буду. Я о присутствии! Они живы – нашитолстые журналы! И в ниххорошая нынешняя русская проза и поэзия! И публицистика. Читать стали меньше? Ну что ж, может быть.
— А здесь нет?
— Нет, здесь нет.
Литература подождет. Важно, что она есть.
— Я видел, как она прыгнула, но после этого потерял.
“ОКТЯБРЮ” – 75!Я лично знаю некоторых из тех, кто трудится в этом журнале. Привет вам, знакомые и незнакомые талантливые люди! Я рад, что вы не сдаетесь. Я счастлив, что вы не оставляете стараний и у васполучается. Я горд сотрудничать с вами! С праздником!
— Здесь нет… По крайней мере, ни в одной из шлюпок.
Западный экспресс
Анна вновь обмякла. Девочка исчезла. Она почувствовала, как отчаяние охватывает и начинает душить ее. Посмотрела через борт шлюпки на мертвых людей, висящих на своих спасательных жилетах, и представила Сантен убитой зеленой водой, умершей от холода, и ребенка в утробе, тоже умершего, и издала громкий стон.
— Нет. Бог не может быть настолько жесток. Я не верю этому. Я никогда не поверю этому. Были ведь и другие шлюпки, Сантен жива, она где-нибудь там, — Анна вгляделась в размазанный ветром горизонт, — она жива, и я найду ее. Даже если для этого потребуется вся моя жизнь, я найду.
Это был поезд из моего сна, из детской мечты, из тайных одиноких игр, когда, преодолевая скуку жаркого летнего дня и длину обязательного надоевшего пути по лесной тропе, сам был и паровозом, пыхтящим устало, и машинистом, неутомимым и суровым, и начальником всех станций, и местным мужиком, покорно пережидающим на солнцепеке у шлагбаума пробег длинного состава, и пассажиром, наивным и восторженным, которому все в новинку, который глупо и симпатично радуется названию каждой станции, любому перелеску, каждому мостику над неширокой речкой, стаду, прилегшему устало, копнам сена под легкими навесиками, двоению, троению, умножению рельсов на подъезде к большой станции и несравненному перестуку колес, под который все песни хорошо поются и щемят душу, а все мысли легчают и уносятся сквозь щель в окне вместе с кудрявым дымком от паровоза. Это был поезд из моего сна.
Поиски пропавшей девушки разбили тупое оцепенение от холода и шока, не отпускавшее людей всю ночь. Появились энтузиасты, которые помогали им собраться с духом, распределяли загрузку шлюпок, пересчитывали и брали под контроль емкости с питьевой водой и неприкосновенным запасом еды, заботились о раненых. Обрезали веревки, привязывавшие мертвецов, и позволили им уплыть прочь, распределили обязанности гребцов. Наконец шлюпки взяли курс на материк, лежавший за сотню миль или дальше, где-то на востоке.
Весной 89-го года я ехал в одиночку через Европу.
Меняя гребцов на длинных веслах, начали понемногу двигаться по бурному морю, но почти каждое небольшое достижение сводилось на нет следующей волной, которая отбрасывала назад.
— Вот так, ребята, — призывал с кормы первый помощник капитана, — не засыпай, продолжай грести… — Надо было любым способом отогнать уныние, их самого большого врага. — Давайте споем, а? Кто станет запевать? Как насчет «Типперэри»? Ну, тогда давайте.
Это был поезд из моего сна, из детской мечты, из тайных одиноких игр, когда, преодолевая скуку жаркого летнего дня и длину обязательного надоевшего пути по лесной тропе, сам был и паровозом, пыхтящим устало, и машинистом, неутомимым и суровым, и начальником всех станций, и местным мужиком, покорно пережидающим на солнцепеке у шлагбаума пробег длинного состава, и пассажиром, наивным и восторженным, которому все в новинку, который глупо и симпатично радуется названию каждой станции, любому перелеску, каждому мостику над неширокой речкой, стаду, прилегшему устало, копнам сена под легкими навесиками, двоению, троению, умножению рельсов на подъезде к большой станции и несравненному перестуку колес, под который все песни хорошо поются и щемят душу, а все мысли легчают и уносятся сквозь щель в окне вместе с кудрявым дымком от паровоза. Это был поезд из моего сна.
«Далеко шагать до Типперэри,
Далеко нам идти…»
[122]
Весной 89-го года я ехал в одиночку через Европу.
Но ветер и шторм усиливались и так швыряли лодки, что весла не доставали до воды. Один за другим гребцы сдавались и мрачно умолкали, песня сама собой стихла, а они сидели и ждали. Через какое-то время ощущение, что вот-вот что-то случится, прошло, и теперь они просто сидели. Во второй половине дня, ближе к вечеру, сквозь низкие стремительно несшиеся облака на несколько минут пробилось солнце, лица людей ожили и потянулись к нему, но облака скрыли его, и головы вновь склонились, подобно африканским маргариткам на закате.
Москва – Смоленск
И тут со шлюпки, закрепленной с той стороны, где сидела Анна, кто-то унылым и почти безучастным голосом спросил:
Влюбленность в железную дорогу охватила меня еще в раннем детстве и не иссякла до конца по сию пору. Поезда нравились мне на слух и на вид, на ощупь и на запах. Все служащие на железной дороге казались мне счастливцами. Я помню зеленую подмосковную станцию Битца. Даже не станцию, просто платформу с деревянной будочкой кассы.
— Поглядите, а вон то — не корабль?
На какое-то время воцарилось молчание, как будто требовалось время, чтобы осознать столь маловероятное утверждение, а затем послышался другой голос, резче и живее.
Битца! Теперь это район Москвы. А тогда это была деревня, и до нее нужно было добираться поездом. Не электричкой – электрички появились позже, на моих глазах, а поездом – с паровозом, который пыхтел, гудел и тащил дребезжащие дачные вагоны.
— Точно! Это корабль!
Кондуктор выкликал: “Люблино, Люблино!.. Царицыно! Кто до
— Где? Где он?!
Теперь уже раздавался шум оживленных голосов.
Царицына?.. Красный строитель!.. Следующая – платформа
— Вон там, чуть пониже того темного облака.
Битца!.. Битца, следующая – Бутово!” Это я слышал, стоя уже на платформе вместе с мамой. Мы пересчитывали привезенные вещи – не забыли ли чего, а вагоны лязгали буферами, со скрежетом делали первые обороты колеса, и поезд уходил в далекое Бутово.
— Он весь скрыт, виден только верх…
И как я завидовал всем, кто ехал дальше, в Бутово, Щербинку,
— Это корабль!
Подольск и (страшно и сладко произнести!) в далекий Серпухов!..
— Корабль!
Мне девять, десять, одиннадцать лет. 1944-й, 1945-й, 1946-й годы.
Люди пытались встать, некоторые из них содрали с себя куртки и отчаянно махали и кричали, что было силы в легких.
Анна моргала и смотрела туда, куда все указывали. Через минуту и она увидела крохотный треугольник более темного серого тона, чем сумрачный серый цвет горизонта.
Долго, долго моей самой любимой книгой были “Правила движения поездов по жезловой системе” – это относилось к железной дороге еще досветофорного времени. Именно на этой книжке воспитался мой консерватизм. Мне было жаль, что жезловая система отмирает и на путях ставят семафоры, а потом и светофоры. Как это примитивно: красный – нельзя ехать! желтый – скорость 16 кмчас, зеленый – можно ехать. И все! И нет собственной инициати-вы, нет этой ловкости, когда на ходу, свесившись с подножки, помощник машиниста накидывает жезл на руку дежурного по станции, а тот отдает ему другой, как эстафету, как победный символ права на движение, и начинается новый перегон.
Вдруг послышался свирепый свист рассекаемого воздуха, в небо взмыл дымный след, рассыпавшийся гроздью ярко-красных звезд. Это первый помощник выпустил одну из сигнальных ракет, хранившихся в запертом ящике на корме.
— Он увидел нас!
Здесь, на железной дороге, работают самые ловкие, самые ответственные люди. Единственно, кто на них похож,- это воздушные гимнасты в цирке. Там тоже полет трапеции рассчитан до долей секунды. И рассчитан не машиной, а человеческим опытом и талантом. Чуть раньше или совсем чуть-чуть позже ловитор промахнется, и гимнаст полетит в бездну на глазах ахнувшей толпы.
— Смотрите! Смотрите! Он меняет курс!
Ритм, создаваемый многими людьми, идеально чувствующими друг друга,- вот что такое железная дорога. Две полосы железа, обозначающие бесконечность, один божественно прекрасный, совершенно живой механизм – паровоз, и множество слаженно, нарядно, балетно трудящихся людей! Пассажиры нужны только как публика, восхищенно-благодарно аплодирующая этому ансамблю солистов.
— Это военный корабль, у него три трубы.
И шло лето. С патефоном в соседнем дворе, с фокстротами, доносящимися из-за забора. Синее платье в белый горошек, обтягивающее внезапно округлившиеся за последний год формы хозяйской дочки. Чего это она стала такая озабоченная? Куда это ее несет каждый вечер на каблучках, проваливающихся в глинистую землю? Ни на мое: “Привет! Чего это ты нарядная такая? День рождения, что ли?” – ни на запоздалые крики из окна ее матери – тети Нюры: “Чтоб, как стемнеет, дома быть, а то смотри!” – даже не оборачивается. Едкий дым из самоварных труб, набитых щепочками и сосновыми шишками.
— Погляди на мачту в форме треноги — это один из крейсеров I класса…
Мелкая речка с густым кустарником на высоком песчаном правом берегу, где местная подрастающая шпана всегда караулит меня, чтобы избить за то, что, “когда в то воскресенье с отцом твоим на откосе купались, собаку на нас натравливал”, а у меня и собаки-то никакой нет, у соседей есть Рекс, так он на цепи сидит.
— Клянусь Богом, это «Инфлексибл»! Я видел его в Скапа Флоу
[123] в прошлом году…
— Благослови его Господь, кто бы он ни был. Он увидел нас! О, слава Богу, корабль увидел нас!
И опять – лучше нет, как уйти из-под маминого надзора, миновать обходом опасные кустики, где шпана притаилась, вброд через речку за отмель – на тот берег, потом топким лугом до большой пыльной дороги с колючим гравием и уж по ней мимо длинных сараев и насосной башни до долгожданной надписи на дощечке, прибитой к столбику,- БУТОВО.
Анна обнаружила, что смеется, и плачет, и прижимает к себе саквояж — единственное, что еще связывало ее с Сантен.
Тут не просто платформа – тут станция. Пути разветвляются. Стоит маневровый паровоз серии “Щ”. Сидит машинист – виден в окошко – неподвижно сидит и смотрит как полоумный в одну точку – перед собой и немного ниже. То ли книжку читает, то ли спит с открытыми глазами. Паровоз слегка попыхивает, отдувается, а машинист сидит и не шевелится. А я стою у сарая за пустой заросшей колеей и смотрю снизу вверх, ожидая сам не знаю чего.
«Теперь все будет хорошо, моя малышка, — пообещала она. — Теперь Анна тебя разыщет. Тебе не нужно больше беспокоиться, Анна идет, чтобы забрать тебя».
А мрачно-серого цвета корпус военного корабля стремительно приближался к ним, вздымая и разрезая волны высоким, острым, как топор, носом.
Какой-то высшей милости. Какого-то снисхождения. Я и не надеюсь, скажем, быть позванным и влезть в вожделенную чумазо-зеленую будку. Я смутно надеюсь лишь на то, чтоб быть замеченным, чтоб образовалась хоть какая-то связь… чтоб прекратилась эта неподвижность и что-нибудь сдвинулось с места… машинист поднял бы глаза, повернул голову и подумал (бы): вот стоит у сарая мальчик… Чего он тут стоит? Подошел бы да помог мне подержать какой-нибудь рычаг, а я в это время поверну колесо реверса, потому что помощник на фронте, а одному справляться трудно. И он крикнул бы: “Эй, пацан!” Дальше я не пускаю свое воображение, ибо все, что дальше, просто немыслимо.
Проходят часы, и солнце, покраснев еще больше, совсем по-июльски и уже по-вечернему начинает скатываться к угольным холмам, норовя сесть на трубу дальней котельной. Проходят поезда по основной линии – и товарные, и пассажирские – на Курск, на
Анна стояла у леера на палубе корабля британских ВМС «Инфлексибл» в группе людей, спасенных со шлюпок, и смотрела, как огромная гора с плоской вершиной поднимается из южных вод океана.
Харьков, на Ростов… Но я не изменяю своему паровозу. Пусть он сейчас неподвижен, пусть этот маневренный состарившийся красавец
С этого расстояния пропорции горы были столь совершенны, плато на ее вершине срезано с такой точностью, а крутым склонам так искусно придана их форма, что можно подумать, что ее изваял божественный Микеланджело. Люди вокруг Анны возбужденны и говорливы; они навалились на ограждение и указывают на знакомые черты суши, выступающие одна за другой по мере быстрого приближения к ней. Это — возвращение домой, которого многие уже не чаяли, их облегчение и радость были трогательно-детскими.
“Щ” ничего не сманеврировал за целый день, пусть дома мне будет серьезная баня за исчезновение до самого вечера, но моя верность будет вознаграждена… пусть не сейчас… пусть потом…
Анна ничего этого с ними не разделяла. Вид суши вызвал в ней лишь разъедающее нетерпение. Мощное движение огромного корабля казалось слишком слабым, слишком похожим на движение улитки: каждая минута, проведенная здесь, в океане, была потрачена впустую, потому что оттягивала для горевшей ожиданием Анны тот момент, когда она сможет отправиться на поиски Сантен. В течение нескольких коротких дней это стало единственным смыслом всего ее существования.
Анна волновалась, а перед ней разворачивалась драма: ветер, пересекавший широкие просторы Атлантического океана свободно и нестесненно, встретил неожиданную преграду в виде большой горы и, как необъезженная лошадь, впервые почувствовавшая удила, подался назад и забился в чудовищном раздражении.
– Ты чего здесь ошиваешься? – раздается слева, и я с трудом поворачиваю голову на затекшей шее. Какой-то охранник в полувоенной форме и с ружьем движется вдоль сарая.
На широкой плоской вершине горы густое белое облако расцвело и стало, выкипая, переливаться через отвесный край медленным, вязко-студенистым потоком вниз по голым скалам. Вокруг раздались изумленные восклицания, но Анной владело лишь непереносимое желание почувствовать под ногами землю и повернуть свои стопы назад, на север, чтобы начать поиски.
И тут же начинается движение возле паровоза. Идут какие-то двое и, страшно и грязно ругаясь, обращаются к машинисту, а тот – мой будущий друг, моя надежда – отвечает им тем же. Паровоз начинает шипеть громче. Все трое орут и размахивают руками, а охранник с сонным опухшим лицом закуривает самокрутку и, наглотавшись дыма, выпускает его из гнилозубого рта в мою сторону и вместе с дымом рычит что-то угрожающее. Я отбегаю к углу сарая и сворачиваю к штабелям в перекрест положенных маслянистых шпал и мимо них дальше, к большой дороге, к дому.
Теперь обозленный ветер, слетевший со скал, снова направился на море и вздыбил его спокойную голубую поверхность, сначала придав ей мрачный цвет оружейного металла, а затем доведя до неистовства и покрыв пятнами пены. Когда «Инфлексибл» вышел из-под прикрытия горы и вступил в узкий проход между Столовой бухтой и островом Робен, юго-восточный ветер ударил по нему, словно молот, и даже такой корабль был вынужден продемонстрировать почтение и накрениться под его мощью.
Эту бессмысленную картинку вспоминаю я через много лет, когда в газетах пишут о страшном расстрельном и похоронном месте БУТОВО, где тысячи были положены во рвы, куда привозили живых, чтобы сделать их мертвыми, и мертвых, чтобы они исчезли с лица земли.
В истории парусного мореплавания большим кораблям не раз удавалось подходить на такое же близкое расстояние к горе, но лишь для того чтобы их, с приведенными в беспорядок снастями, сдувало обратно в океан, после они еще многие дни или даже недели не видели земли. Но «Инфлексибл», раз продемонстрировав свою силу, прошел через ворота в бетонном молу и сдался только притязаниям суетливых паровых буксирчиков, которые заспешили ему навстречу. Как возлюбленный, корабль поцеловал причал, и толпа, выстроившаяся на пристани, замахала, глядя вверх, на палубы. При этом женщины сражались со взбунтовавшимися юбками, мужчины прижимали шляпы к головам, а звуки мелодии, которую играл военно-морской оркестр, разместившийся в передней части главной палубы крейсера, становились то громче, то тише. Порывы ветра придавали песне «Правь, Британия»
[124] необычный ритм.
Это началось еще перед войной, но продолжалось тогда, где-то близко от тех черных холмов, и в 44-м, в 45-м и после Победы.
Как только были спущены трапы, по ним поспешила группа людей — служащие гавани, одетые в белую тропическую форму, украшенную золоченым шнуром, и военно-морские офицеры вместе с несколькими явно важными гражданскими лицами.
А Победа… Победа была славная. Правда! Это правда, не выдумки… я свидетель. Все что-то дарили друг другу, даже незнакомым. Даже в наш отгороженный от мира островок цирка на
Теперь, помимо своей воли, Анна почувствовала легкий интерес и стала внимательно рассматривать белые городские здания, разбросанные вдоль всего подножия высоких серых скал.
Цветном бульваре пришли подарки. Нам подарили два противогаза, пистолет и несколько толстых – ртом не ухватишь – плиток горького американского шоколада. Кто подарил – не знаю. Кому – не помню. Кому-то из цирковых детей. И счастливчик, не в силах употребить это сам и не смея показать родителям – нравы в цирке были суровые, а порой и жестокие – вынес это на задворки нашей территории, за угол конюшни.
— Африка, — пробормотала она. — Ну, и из-за чего было так суетиться? Интересно, а что бы Сантен…
При мысли о девушке все остальное было изгнано из помыслов; Анна еще смотрела на берег, но уже ничего не видела и не слышала, пока легкое прикосновение к плечу не вернуло ее в настоящее.
Именно 9 мая 1945 года часов в одиннадцать утра мы отметили
Один из гардемаринов, молодой и зеленый, как школьник, даже в своей ладной тропической форме, робко отдал ей честь.
Великую Победу, выстрелив по разу из пистолета в консервную банку и ни разу не попав (отдача сильная, и пистолет дергался в руке у каждого). Стреляли на улицах много и радостно, палили в воздух, и потому наши скромные салюты не привлекли внимания.
— В офицерской кают-компании вас ждет посетитель, мэ-эм.
Потом мы разобрали на части противогаз. Когда добрались до сеток фильтров, ахнули от восхищения – потрясающие вещицы! Совершенно ни к чему не приложимые, но потрясающие! Сыграли в пристеночек – слыхали про такую игру? Ставкой были останки противогаза. Кто выигра ет – тому фильтры, второе место – раздолбанный корпус, третье – ребристый шланг. Второй же (пока целый) противогаз и обе страшные резиновые маски со стеклышками для глаз по праву остались в распоряжении первоначального владельца.
Когда стало ясно, что она его не поняла, он жестом попросил следовать за ним.
И наконец шоколад! Даже Петька Володяев, сын дворника, даже
У двери кают-компании гардемарин посторонился и пропустил Анну. Она стояла у входа и мрачно-подозрительно осматривалась, держа обеими руками впереди себя саквояж. Посетители и офицеры корабля уже вовсю отдавали должное запасам джина и тоника, когда флаг-адъютант крейсера увидел ее.
Петька с его громадным ртом и крепкими, как клещи, зубами не смог ни куска откусить от этого шоколада. Били плитку о камень – и тоже без результата, только запачкали. И тогда Ленька Плинер
— А, ну вот, наконец-то. Это та самая женщина, — он отозвал в сторону одного из гражданских и подвел его, чтобы познакомить.
(мальчик – акробат труппы “Плинер – икарийские игры”) сбегал в гардеробную (она же мастерская, где чинили аппаратуру) и принес гибкую злую пилу – ножовку. Отпилили пару квадратиков и настругали немного крошек. Шоколад был отличный.
Анна тщательно оглядела его. По-мальчишески строен, одет в серый, цвета голубиных перьев, костюм-тройку великолепного покроя из дорогого материала.
— Мевру Сток? — спросил как-то застенчиво, и Анна с удивлением сообразила, что он не только не мальчик, но, вероятно, лет на двадцать ее старше.
Полыхало во рту незнакомым вкусом. Американским. Это после лакомств военных лет – черных комочков вара, как жвачка, или жмыха, внешне отдаленно напоминавшего довоенные вафли.
— Анна Сток? — Его волосы, поредев, обнажили две глубоких залысины с обеих сторон гладкого академического лба, но их длинным прядям было позволено спускаться на шею и плечи. )
Вечером, кажется, вся Москва толкалась и целовалась на Красной площади. Но это было уже слишком многолюдно, монотонно и пьяно.
«Вот где бы поработать ножницами», — подумала Анна и сказала:
— Ja
[125], я — Анна Сток.
Бесконечные залпы салюта под крики толпы. Но к салютам (почти ежедневным) уже привыкли за последний год. То тут, то там подбрасывали в воздух военных – качали и славили. Подбрасывали штатских. Подбрасывали женщин – те визжали. Подбрасывали пилотки, шляпы, бутылки, детей… И выше всего взлетали бесчисленные и беспорядочные ракеты. Ноги болели
Он продолжил на африкаанс, который был ей понятен:
– находились ноги, и еще оттоптали их в темноте солдатскими сапогами. Глаза закрывались от усталости. Но в толпе бродило шепотом: СТАЛИН. Сталин скоро выйдет на мавзолей. Вставали на цыпочки, тянули шеи – может, выйдет, может, увидим, ах, если бы!
— Приятная встреча… aangename kermis… Я — полковник Гаррик Кортни, но я опечален, как, видимо, и вы, той страшной потерей, которую мы испытали.
УРА-А! УРА-А-А! Вот, это он!.. Нет, показалось. Да не дави ты так, держись на ногах, ребят подавишь! Вот, вот – прожектор уперся белым снопом света в трибуну. Сощурились. Ничего не разобрать! ТОВАРИЩУ СТАЛИНУ УРА-А-А! Навались! По-о-о-шли побли-и-и-же, а то не увидим. Жми-и-и! Ох, повалился целый ряд.
Несколько минут Анна не понимала, о чем идет речь. Вместо того чтобы прислушиваться, она рассматривала его еще внимательнее и теперь увидела, что нестриженые волосы осыпали одно плечо дорогого костюма хлопьями белой перхоти. На жилете не хватало пуговицы, на ее месте болталась нитка. На шелковом галстуке жирное пятно, а носок ботинка поцарапан.
Осторожней вы, женщина поранилась. Помогите-е! УРА-А! ТОВАРИЩУ СТАЛИНУ УРА-А-А!
«Холостяк». Несмотря на умные глаза, чувственный нежный рот, в нем было что-то детское, беззащитное, и Анна почувствовала, как в ней зашевелился материнский инстинкт.
Не повезло. Не довелось увидеть Сталина. Но можно было вскидывать вверх портреты, и вглядываться в родные черты, и размазывать по щекам неудержимые слезы восторга и благодарности за Победу!
Он сделал шаг, приблизился к ней, и это неуклюжее движение напомнило Анне о том, как генерал Кортни рассказывал им с Сантен о несчастном случае на охоте.
Тем же летом мы снова ехали в Битцу. Вагон набит битком. Шумно.
— Вслед за гибелью в бою моего единственного сына, — Гаррик понизил голос, и выражения его глаз оказалось достаточно, чтобы сдержанно-осторожная манера Анны смягчилась, — еще и эта новая, почти невыносимая потеря. Я потерял не только сына, но и дочь, и внука, даже не успев увидеть их.
Много веселых и пьяных. Отец и мама тоже веселые. Едим какие-то вкусные пирожки из корзинки и угощаем соседей. И нас угощают – яблоками, что ли? Или огурцами. Два пьяненьких солдатика, оба с хрипловатыми пронзительными тенорками, постепенно становятся центром внимания. Они и сами чувствуют себя как на сцене. У них уже не разговор, а диалог – для публики. Они подают реплики, и вагон дружно их принимает.
Только теперь Анна наконец поняла, о чем он говорит, и ее лицо стало таким красным от ярости, что Гарри инстинктивно отшатнулся.
— Никогда больше не произносите этого! — Она шла на пятившегося Гарри, их носы почти касались друг друга. — Не вздумайте когда-нибудь сказать так снова!
– Были бы валенки, не пили б по маленькой!
— Мадам, — Гарри запинался, — извините, я не понимаю… я обидел вас?
— Сантен не умерла, больше никогда не смейте говорить так, словно ее нет в живых! Вы меня поняли?
– В Азии, в Европе ли всю одежду пропили!
— Вы хотите сказать, что жена Майкла жива?
– Ух! За ваше здоровье, Степан Алексеевич!
— Да, Сантен жива! Конечно, жива.
– И за ваше, Андрей Степанович!
— Где же она?
– А чего это у вас, Степан Алексеевич, медалей мало?
Радость неуверенно занималась в поблекших голубых глазах Гарри.
— Вот именно это нам и предстоит выяснить, — твердо сказала ему Анна. — Нам нужно ее найти… нам с вами.
– А грудь худая, вешать некуды. А мядали, они у меня усе ув ранце спря таны.
Ой, как хохочет вагон! И солдатики довольны успехом. Выпивают, раскрасневшись. Точь-в-точь картинка с обложки книжки “Василий
Гарри Кортни поселился в номере отеля Маунт Нельсон, над самым центром Кейптауна.
Теркин”. Как все славно, будто всем вагоном в одни гости едем.
Для джентльмена-путешественника, посетившего мыс Доброй Надежды, конечно, не было иного по-настоящему достойного места, где он мог бы остановиться. Книга регистрации постояльцев читалась, словно список почетных гостей: государственные деятели и путешественники-исследователи, алмазные магнаты и охотники на крупную дичь, храбрые солдаты и блистательные пэры Англии, князья и адмиралы, — все они превращали отель в свой временный дом.
“Люблино! Люблино дачное! Люблино-депо, остановки не будет!
Братья Кортни, Гарри и Шон, всегда останавливались в одном и том же люксе в угловой части верхнего этажа. С одной стороны оттуда открывался вид на парк, разбитый еще губернаторами голландской Ост-Индской компании
[126], и воды столовой бухты, вплоть до затянутых дымкой голубых гор на горизонте. С другой — серые скалистые неприступные горы находились от окон так близко, что закрывали половину неба.
Следующая – Царицыно!”
Эти легендарные виды не отвлекли Анну ни на минуту. Она быстро окинула взглядом гостиную, положила саквояж на стол в середине комнаты и порылась в сумке. Вытащив серебряную рамку с фотографией, показала Гарри, который в нерешительности стоял у нее за спиной.
– Устали вы воевавши, Степан Алексеевич, что ж вы едете-то с
— Боже милосердный… это же Майкл… — Он взял рамку из рук Анны и стал жадно вглядываться в фотографию двадцать первой эскадрильи, сделанную всего лишь несколько месяцев тому назад. — Так трудно поверить… — Умолк и проглотил ком в горле, прежде чем продолжить. — Пожалуйста, вы не разрешили бы мне снять копию для себя?
Москвы? Там теперя самое хорошо, в Москве-то. Всем, кто воевал, награды будут давать.
Анна кивнула, и Гарри переключил свое внимание на две фотографии на второй стороне рамки.
– Э, Андрей Степанович, а сами-то вы чаво тогда с Москвы драпаете как фриц? Вот и получали бы наградку – мядалек, да поболе.
— Это Сантен? — Он произнес имя на английский манер.
– А это я вас провожаю, Степан Алексеевич. А после вернуся в
— Ее мать. — Анна дотронулась до другой фотографии. — Вот Сантен. — Она поправила произношение.
Москву, приду к товарищу Сталину и скажу: “Вот я весь отвоевался, и ничего мне боле не надо, а дайте мне что положено.
— Они очень похожи, — Гарри повернул фотографию к свету. — Мать красивее, но дочь — Сантен — явно обладает более сильным характером.
А что положено, то вы сами знаете”. А товарищ Сталин положит мне руку на темя и скажет: “Отдыхай, Андрей Степанович, теперя отдыхай, а после разыщут тебя и что положено, не сомневайся, вручат”.
У всего вагона слезы на глазах, и у артиста на ресницах блеснуло. Умиление. А второй тенорок похрипывает:
Анна снова кивнула.
– Нет, Андрей Степанович, товарищ Сталин сперва положит тебе руку на темя, а потом маленько придавит, а потом и вовсе пригнет тебя и скажет: “Повоевал ты, ну и правильно, а теперя я тебя так согну, чтоб вспомнил ты, кто ты есть, и знал свое место”.
Только теперь стало слышно, как стучат колеса, как дребезжит расхлябанное стекло в окне тамбура. Все разговоры смолкли, и тихо стало в вагоне. И все смотрят, а не видят. Внутрь себя каждый смотрит и не знает, как ему поступить. Это страх. И в меня он проникает, хотя я не вполне понимаю, что, собственно, произошло. Но что-то произошло. Сидит Степан Алексеевич с открытым ртом и никак закрыть его не может. Не то что-то сказал артист. Провалился спектакль. Вернее, не спектакль, а провалился зрительный зал, вагон то есть, провалился в какую-то дыру молчания и тоски.
— Теперь вы знаете, почему она не могла умереть, она не из тех, кто легко сдается. — Ее манера стала резкой. — Но мы теряем время. Нам нужна карта.
“Царицыно! Царицыно дачное! Следующая – Красный строитель!”
Через десять минут после звонка Гарри в дверь постучал портье гостиницы, и они развернули принесенную им карту перед собой.
Ух, как пошел народ на выход! Смотри-ка, это, оказывается, все почти до Царицына ехали. Впереди еще Битца, Бутово, Щербинка,
— Я в этих вещах не разбираюсь. Покажите мне, где был торпедирован корабль?
Подольск. Нет, смотри-ка, все в Царицыне сошли. Осталось несколько человек всего. И одинокие солдатики.
Гарри узнал про это место от штурмана крейсера «Инфлексибл» и пометил его для Анны.
И мы с папой-мамой в углу. Только отец сидит какой-то странный.
— Вы видите? Это же всего в нескольких сантиметрах от земли! — И она провела пальцем по очертаниям Африки. — Так близко, очень близко…
Почесывает то голову, то бородку, плотно губы сжал и смотрит в окно… Мы идем по пыльной дороге к деревне, и еще издалека слышно – патефонный голос поет:
— Здесь сто миль… даже больше, наверное.
Хороши весной в саду цветочки,
— Вы всегда такой нерешительный? — оборвала его Анна. — Мне говорили, что течение поворачивает к суше и что ветер тоже сильно дует к земле — так или иначе, я хорошо знаю мою маленькую девочку.