2

Ружейная пальба внезапно прекратилась, и я окинул взглядом домик. Фаллон с дробовиком устроился возле окна, Смит занял позицию возле двери с пистолетом в руке — очевидно, это он захлопнул ее за мной. Кэтрин лежала на полу и конвульсивно всхлипывала. Больше никого не было.

Когда я заговорил, мой голос звучал так странно, словно принадлежал другому человеку.

— Рудетски?

Фаллон повернул ко мне голову, а затем медленно ею покачал. Глаза его были наполнены болью.

— Значит, он уже больше не придет, — сказал я хрипло.

— Боже! — воскликнул Смит. Его голос дрожал. — Они убили Фоулера. Они застрелили его.

Голос — громкий голос — донесся снаружи. Это был Гатт, и, очевидно, он использовал какой-то портативный громкоговоритель.

— Уил! Ты слышишь меня, Уил?

Я открыл рот, а затем плотно его закрыл. Спорить с Гаттом — пытаться его переубедить — будет бесполезно. Это все равно, что спорить с силами природы, с таким же успехом можно попробовать с помощью силлогизма отклонить удар молнии. Фаллон и я молча переглянулись с разных концов домика.

— Я знаю, что ты там, Уил, — прогудел голос. — Я видел, как ты скрылся в домике. Ты готов заключить сделку?

Я сжал губы. Фаллон произнес скрипучим тоном:

— Сделку! Он сказал сделку?

— Не такую, которая вам понравилась бы, — сказал я мрачно.

— Мне жаль, что этого парня убили, — прокричал Гатт. — Но ты еще жив, Уил. Я мог бы подстрелить тебя там же, возле двери, но я этого не сделал. Ты знаешь, почему.

Смит рывком поднял голову и посмотрел на меня прищуренными глазами. В них стоял вопрос, который он не мог задать с помощью слов. Я поплотнее сжал рукоятку револьвера и пристально смотрел на него до тех пор, пока он не отвел взгляд в сторону.

— У меня тут есть другой парень, — прогудел Гатт. — Здоровяк Рудетски. Ты готов заключить сделку?

Я знал очень хорошо, что он подразумевает. Я смочил языком губы и прокричал:

— Покажи мне его живым — и тогда посмотрим. Последовала долгая пауза. Я не знал, что буду делать, если Рудетски еще жив, и Гатт выполнит свои угрозы. Что бы я ни сделал, все будет бесполезно, Согласиться на условия Гатта, это значит передать нас четверых ему в руки и тем самым оставить его со всеми тузами. И в конце концов он убьет нас в любом случае. Но если он начнет пытать Рудетски, то смогу ли я выдержать? Я не знал.

Гатт рассмеялся.

— Ты умен, Уил. Ты несомненно умен. Но ты не достаточно стоек. Фаллон еще жив?

Я жестом показал Фаллону, чтобы он сохранял молчание.

— Я полагаю, он здесь — а с ним, вероятно, еще пара человек. Пускай они попробуют переубедить тебя, Уил, и возможно, вскоре ты будешь готов заключить сделку. Я даю вам один час — не больше. Не думаю, что ты для этого достаточно стоек, Уил.

Мы простояли в полной тишине целых две минуты, но Гатт ничего больше не сказал, за что я был ему благодарен, поскольку он и так уже сказал достаточно — это было видно по глазам Смита. Я посмотрел на свои часы и с удивлением обнаружил, что еще только семь утра. Всего пятнадцать минут назад я говорил с Гаттом на окраине лагеря. Его атака произошла с безжалостной стремительностью.

Фаллон медленно сполз по стенке до тех пор, пока не сел на пол, и осторожно отложил в сторону дробовик.

— Что за сделка? — спросил он, глядя на свои ноги. Это был голос старого человека.

Мое основное внимание привлекал не столько Фаллон, сколько Смит. Смит держал в руке автоматический пистолет, он держал его достаточно свободно, но все же мог представлять опасность.

— Да, что за сделка? — отозвался он эхом.

— Это не сделка, — ответил я коротко.

Смит мотнул головой в сторону леса.

— Тот парень сказал, что с ним можно договориться.

— Я не думаю, что тебе понравятся его условия, — сказал я ледяным тоном.

Увидев, что его рука, держащая пистолет, напряглась, я поднял свой револьвер. Он стоял не слишком далеко, но все равно я не был уверен, что смогу в него попасть. Я слышал, что эти револьверы весьма капризны в неопытных руках. Хотя Смит не мог знать, что я плохой стрелок. Я сказал:

— Давай поубиваем друг друга и избавим Гатта от липших проблем.

Он посмотрел на пистолет в моей руке, направленный ему в живот.

— Я просто хочу знать, что это за сделка, — сказал он настойчиво.

— Хорошо, я скажу тебе, но сначала положи оружие на пол. А то я чувствую себя неуютно.

Мысли, приходящие Смиту на ум, отражались на его лице и были настолько ясны, как если бы он произносил их вслух, но наконец, приняв решение, он наклонился и опустил пистолет у своих ног. Я расслабился и положил свой револьвер на стол, после чего напряжение спало. Смит сказал:

— Мне кажется, у нас у всех нервы на пределе. — Это было своего рода извинение.

Фаллон по-прежнему изучал носки своих ботинок так, словно они являлись самыми важными вещами в мире. Он спросил тихо:

— Кого хочет Гатт?

— Он хочет меня, — ответил я. — Он хочет, чтобы я нырнул и вернул ему добычу.

— Я думаю, он постарается вас заставить. Что случилось с Рудетски?

— Он мертв. Ему повезло.

Смит зашипел, резко набрав в легкие воздух.

— Что значит повезло?

— Способ Гатта убедить меня совершить погружение не отличается изысканностью. Он возьмет одного из нас — тебя, Фаллона, миссис Халстед, не важно кого — и будет его мучить, чтобы оказать на меня давление. Он вполне способен это сделать, и я думаю, с удовольствием приложит свою фантазию к подобной работе. — Я обнаружил, что смотрю на это как-то отстраненно. — Он может сжечь твои ногти паяльной лампой, он может отрубать от тебя по кусочку, оставляя как можно дольше живым, он может — ладно, здесь можно продолжать бесконечно.

Смит отвел в сторону глаза и нервно вздрогнул.

— И вы позволите ему сделать это? Ради нескольких вшивых побрякушек?

— Я не могу его остановить, — сказал я. — Вот почему я рад, что Рудетски и Фоулер мертвы. Видишь ли, мы избавились от воздушных баллонов, а нырять без них будет весьма трудно. Все, что у нас осталось, это несколько аквалангов — большие баллоны находятся на дне сенота. Если ты думаешь, что я собираюсь нырять в таких условиях, когда кто-то будет орать мне на ухо всякий раз, когда я всплываю, то ты еще более сумасшедший, чем Гатт.

Смит резко повернулся к Фаллону.

— Вы втянули меня в это, вы, сумасшедший старик. Вы не имели права — вы слышите меня? Вы не имели права. — Его лицо исказилось от отчаяния. — Боже, что мне делать? Я не хочу, чтобы меня пытали. — Его голос переполнился чувством жалости к самому себе, и на глаза навернулись слезы. — Боже мой, я не хочу умирать! — произнес он всхлипывая.

На него было больно смотреть. Он разрушался как человек. Гатт знал очень хорошо, как оказать давление на внутреннее ядро человека, и час отсрочки, который он нам предоставил, был предназначен не для передышки.

Это был наиболее садистский поступок из всех, что он сделал. Кэтрин была в глубоком шоке, Фаллона разъедали рак и угрызения совести, а из Смита страх перед пытками выжал все душевные силы.

Я же мучился из-за того, что ничего не мог сделать. Я хотел выскочить наружу, чтобы разметать всех в стороны, — я хотел схватить Гатта и вырвать из его груди сердце. Но я не мог, и чувство собственной беспомощности действовало на меня убийственно.

Смит оживленно поднял голову.

— Я знаю, что мы сделаем, — прошептал он. — Мы отдадим им Фаллона. Фаллон втянул нас в это, и они обрадуются, получив его, не правда ли? — в его глазах появился сумасшедший блеск. — Пускай они делают с Фаллоном что хотят — лишь бы оставили нас в покое. Тогда мы будем в безопасности, не так ли?

— Заткнись! — крикнул я и тут же заставил себя сдержаться. Вот чего добивался Гатт — стравить нас друг с другом с помощью хорошо рассчитанной холодной жестокости. Я подавил в себе соблазн сорвать на Смите собственное отчаяние и заговорил, стараясь, чтобы мой голос звучал твердо и ровно.

— Теперь послушай меня, Смит. Мы все скоро умрем, но мы можем умереть либо под пыткой, либо от пули. Я уже сделал свой выбор, поэтому собираюсь сражаться с Гаттом и сделать все, что в моих силах, чтобы убить его.

Смит посмотрел на меня с ненавистью.

— Вам хорошо так говорить. Он вас не будет пытать. Вы в безопасности.

Смехотворность того, что он только что сказал, внезапно дошла до моего сознания, и я истерически засмеялся. Все накопленные эмоции выплеснулись из меня в этом смехе, и я не мог остановиться.

— В безопасности! — воскликнул я. — Боже мой, как это смешно! — Я смеялся до тех пор, пока мне на глаза не навернулись слезы и не закололо в груди. — Ох, в безопасности!

Сумасшествие в глазах Смита сменилось изумлением, а затем, несколько раз нервно хихикнув, он засмеялся более-менее нормально. После чего у нас обоих начался приступ неудержимого хохота. Смех был истеричным и в конце концов причинял боль, но все-таки он пошел нам на пользу, и когда эмоциональный спазм прошел, я почувствовал себя очищенным, а Смит больше не балансировал на грани помешательства.

Даже на лице Фаллона появилась угрюмая улыбка, и это было примечательно для человека, чья жизнь и способ смерти только что обсуждались полусумасшедшим. Он сказал:

— Мне очень жаль, что я втянул тебя в это, Смит, но я и сам нахожусь в таком же положении. Джемми прав; единственное, что нам остается, это сражаться.

— Я тоже сожалею, что нес такую чушь, мистер Фаллон, — сказал Смит смущенно. — Мне кажется, я тронулся на некоторое время. — Он нагнулся, подобрал с пола пистолет, вынул обойму и, передернув затвор, извлек патрон из ствола. — Теперь мне хочется только захватить с собой как можно больше этих ублюдков. — Он проверил обойму и вставил в нее оставшийся в руке патрон. — Пять пуль — четыре для них и одна для меня. Мне кажется, так будет лучше.

— Должно быть, ты прав, — сказал я и взял свой револьвер. Я совсем не был уверен, хватит ли у меня духу пустить пулю себе в висок, если возникнет такая необходимость. — Смотри за тем, что происходит снаружи. Гатт сказал, что дает нам час, но я не стал бы ему особенно доверять.

Я подошел к Кэтрин и опустился на колени рядом с ней. Ее глаза были сухими, хотя на щеках остались следы слез.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил я.

— Мне очень жаль, — прошептала она. — Мне очень жаль, что я сломалась, но я испугалась — очень сильно испугалась.

— Почему бы тебе не испугаться? — сказал я, — Все испугались. Только последний дурак не испытывает страха при подобных обстоятельствах.

Она нервно сглотнула.

— Они на самом деле убили Рудетски и Фоулера?

Я кивнул, а затем немного поколебавшись, добавил:

— Кэтрин, Поль тоже мертв. Гатт сказал мне.

Она вздохнула, и ее глаза заблестели от непролитых слез.

— О Боже! Бедный Поль! Он хотел так много — и все сразу!

Бедный Поль, надо же! Я не собирался рассказывать ей все, что мне было известно про Халстеда, насчет тех способов, с помощью которых он хотел получить все сразу. Это никому не принесло бы пользы, а только причинило бы боль ее сердцу. Лучше пусть она запомнит его таким, каким он был, когда они поженились — молодым, нетерпеливым и полным амбиций в своей работе. Рассказать ей правду было бы жестоко.

Я сказал:

— Мне тоже очень жаль.

Она коснулась моей руки.

— У нас есть шанс — хотя бы самый маленький, Джемми?

Про себя я был убежден, что шансов уцелеть у нас не больше, чем у снежного комка в преисподней. Я посмотрел ей в глаза.

— Шанс всегда остается, — сказал я твердо.

Ее взгляд скользнул в сторону от меня.

— Фаллон, кажется, так не думает, — произнесла она тихим голосом.

Я повернул голову и посмотрел на него. Он по-прежнему сидел на полу, вытянув перед собой ноги, и созерцал невидящим взглядом мыски своих ботинок.

— У него свои собственные проблемы, — сказал я и, поднявшись на ноги, подошел к Фаллону.

При моем приближении он поднял голову.

— Смит был прав, — сказал он едва слышно. — По моей вине мы оказались в этой переделке.

— У вас есть причины думать о другом.

Он медленно кивнул.

— Да — эгоизм. Я должен был добиться того, чтобы Гатта депортировали из Мексики. У меня для этого есть достаточное влияние. Но я пустил все на самотек.

— Не думаю, что вам удалось бы сильно побеспокоить Гатта, — сказал я, пытаясь его утешить. — Он в любом случае вернулся бы назад — он и сам имеет достаточное влияние, если верно то, что говорил Пат Харрис. Вряд ли вы смогли бы его остановить.

— Я не беспокоюсь за себя, — произнес он с мукой в голосе. — Я в любом случае буду мертв через три месяца. Но увлечь за собой столько других людей — это непростительно. — Он почти видимо отстранился от меня, вернувшись в свой самообличительный транс.

Мне нечем было ему помочь, поэтому я поднялся на ноги и присоединился к Смиту, стоящему у окна.

— Никаких признаков активности?

— Некоторые из них укрылись вон в тех домиках.

— Сколько?

Он покачал головой.

— Трудно сказать. Может быть, по пять-шесть человек в каждом.

— Мы можем преподнести им сюрприз, — сказал я мягко. — Гатта не было видно?

— Не могу сказать, — ответил Смит. — Я даже не знаю, как он выглядит. Чертовски забавно, не правда ли? — Он внимательно посмотрел на домики. — Если они откроют огонь с такого близкого расстояния, то пули будут прошивать наше укрытие как картонную коробку.

Я повернул голову и посмотрел на взрывную машинку и идущие к ней провода, размышляя о том, сколько взрывчатки Рудетски заложил под домики и не обнаружили ли ее. Ребенком я всегда был сильно разочарован тем, что в ночь порохового заговора у Гая Фокса[10] отсырел фитиль.

Отведенный нам час постепенно истекал, и за все это время было сказано очень мало. Все, что нужно было сказать, вырвалось из нас в эмоциональном взрыве за первые пять минут, и теперь все мы понимали, как бессмысленно усугублять собственную агонию, ведя никому не нужную дискуссию. Я присел и от нечего делать начал проверять акваланги, и Кэтрин помогала мне.

Наверное, в глубине моего сознания пряталась мысль, что в конце концов мы можем уступить Гатту и мне снова придется нырять в сенот. Если такое произойдет, то мне хотелось, чтобы все работало безукоризненно, чтобы не причинять лишних страданий оказавшимся в руках Гатта.

Внезапно тишину нарушил хриплый голос Гатта, усиленный громкоговорителем. Очевидно, у него появились с ним проблемы, поскольку он гудел так, словно динамик работал с перегрузкой.

— Уил! Ты готов к разговору?

Я, согнувшись, подбежал к взрывной машинке и присел рядом с ней на колени, надеясь на то, что наш ответ Гатту будет недвусмысленным. Он закричал снова:

— Твой час закончился, Уил! — Он гулко рассмеялся. — Либо ты достанешь рыбку, либо я порежу тебя на наживку.

— Слушайте! — оживленно воскликнул Смит. — Это самолет.

Гудящий шум стал значительно громче и внезапно перерос в рев, когда самолет оказался над нами. Я отчаянно повернул ручку машинки на девяносто градусов и резко вдавил ее в пол. В то же мгновение домик содрогнулся от мощного взрыва. Смит закричал ликующе, а я подбежал к окну посмотреть, что произошло.

Один из домиков буквально растворился в воздухе. Когда дым рассеялся, я увидел, что от него осталось только цементное основание. Белые фигуры высыпали из другого домика и стремительно побежали прочь. Смит открыл по ним беглый огонь. Я схватил его за плечо.

— Прекрати! Ты зря тратишь патроны.

Самолет снова пролетел над нами, хотя я не смог его увидеть.

— Интересно, чей он, — произнес я задумчиво. — Он может принадлежать Гатту.

Смит возбужденно засмеялся.

— А может быть, и нет — но, черт возьми, какой сигнал мы ему подали!

От Гатта не последовало никакой ответной реакции, громкий голос прервался одновременно со взрывом, и я от всей души надеялся, что отправил его в преисподнюю.

3

Я хотел слишком многого. В течение еще одного часа все оставалось тихо, а затем снова возобновился равномерный треск ружейного огня. Пули пробивали насквозь тонкие стены домика, откалывая щепки от внутренней обшивки, и было весьма опасно выходить из-под укрытия толстых деревянных балок, которые установил Рудетски. Главную опасность представляло не прямое попадание, а рикошет. По темпу ведения стрельбы я решил, что огонь ведут от силы три-четыре человека, и глубоко задумался над тем, чем заняты остальные.

Было также очевидно, что Гатт еще жив. Я сомневался, что чиклерос стали бы продолжать атаку, если бы за их спинами не стоял Гатт со своими громилами. У чиклерос не было мотива, который руководил Гаттом, и кроме того, неизвестное их количество погибло в домике. Я был абсолютно уверен, что никто из людей, укрывшихся в том домике, не выжил после взрыва, и это должно было вызвать у остальных глубокий шок.

Тот факт, что атака через час все-таки возобновилась, еще раз демонстрировал способность Гатта к руководству — или управлению — людьми. Я лично видел трех мертвых чиклерос; скажем, еще четверо, по меньшей мере, были убиты во время взрыва, и сюда еще надо добавить тех, которых убили Фоулер и Рудетски до того, как погибли сами. Гатт должен был проявить дьявольское упорство, чтобы погнать чиклерос в новую атаку после таких существенных потерь.

Самолет сделал над нами пару кругов после того, как взорвался домик, а затем улетел, направившись на северо-запад. Если он принадлежал Гатту, то это не вносило никаких изменений в создавшуюся ситуацию; если самолет пролетал здесь случайно, то пилота могло заинтересовать, что за сражение разыгрывается на земле — по крайней мере, он заинтересовался достаточно для того, чтобы облететь лагерь два раза, и он может доложить об увиденном властям, когда совершит посадку в том месте, куда он направляется. Но к тому времени, когда это вызовет какие-то последствия, мы все будем мертвы.

Но я не думал, что самолет оказался здесь случайно. Мы находились в Кинтана Роо уже достаточно долго, и единственный самолет, который я здесь видел, принадлежал Фаллону, если не считать маленькую двухмоторную авиетку, на которой Гатт приземлился в Лагере-Один. Существовало очень мало причин, по которым случайный самолет мог появиться в небе Кинтана Роо, следовательно, если он принадлежал не Гатту, то это должен быть кто-то вроде Пата Харриса, прилетевшего посмотреть, почему Фаллон потерял связь с внешним миром. Хотя все равно я не мог себе представить, каким образом это могло повлиять на наше положение.

Я моргнул, когда пуля пробила рядом со мной стену, после чего несколько кусочков пластиковой обшивки плавно опустились мне на руку. Нам оставалось только два возможных варианта — оставаться здесь, дожидаясь пули, или выскочить наружу, чтобы умереть на открытом месте. Не слишком большой выбор.

Смит сказал:

— Интересно, куда подевались остальные чиклерос? Перед нами находятся не более четырех.

Я мрачно усмехнулся.

— Хочешь выйти и разведать?

Он энергично затряс головой.

— Как же! Я хочу, чтобы они подошли и попробовали взять меня. Пускай обнаружат себя сами.

Кэтрин пригнулась за толстым бревном, сжимая в руке револьвер, который я ей дал. Если ее страх еще и не прошел, то, по крайней мере, она неплохо его скрывала. Фаллон беспокоил меня больше; он просто неподвижно стоял, держа в руках дробовик и ожидал неизбежного. Мне показалось, что он полностью сдался, и теперь ожидал лишь удара пули в голову, который всему положит конец.

Время проходило, отмеряемое размеренным треском винтовок и глухим стуком пуль, когда они попадали в толстые бревна. Я нагнулся вниз и прижался глазом к рваному пулевому отверстию в стене, положившись на сомнительный принцип, согласно которому молния не ударяет два раза в одно и то же место. Снайперов не было видно, и не существовало способов обнаружить их позиции; но даже если бы мы узнали о них, это все равно не принесло бы нам никакой пользы, поскольку у нас имелась одна-единственная винтовка с двумя патронами в магазине.

Тело Фоулера лежало в тридцати футах от домика. Ветер трепал на нем рубашку, вздыбив материю, и пряди его волос танцевали в воздушных струях. Он лежал вполне мирно, откинув в сторону одну руку, наполовину согнутые пальцы приняли естественное положение, и если бы не жуткие кляксы на рубашке, отмечающие места попадания пуль, то можно было бы подумать, что Фоулер спит.

Я нервно сглотнул и перевел взгляд выше, на разрушенный домик и разбросанные вокруг него обломки, затем на руины Уашуанока и отдаленный лес. Во всей сцене было что-то, казавшееся странным и ненатуральным, не имеющим отношения к страшным свидетельствам насилия и смерти. Это было нечто связанное с каким-то произошедшим изменением, и мне понадобилось долгое время, чтобы догадаться, что же это такое.

Я воскликнул:

— Смит!

— Да?

— Ветер поднимается.

Последовала пауза, в течение которой он сам бросил взгляд наружу, после чего произнес устало:

— Ну и что?

Я снова посмотрел на лес. Он находился в движении, верхушки деревьев плясали, ветви раскачивались от ветра. Все то время, что я находился в Кинтана Роо, воздух был неподвижным и горячим, а теперь пришла пора долгожданного холодного бриза. Я осторожно повернулся и вытянул голову, чтобы выглянуть из окна, не подставив себя при этом под прицельный выстрел. Небо на востоке было черным от густых облаков, которые временами освещались отдаленными вспышками молний.

— Фаллон! — воскликнул я. — Когда должен начаться сезон дождей?

Он едва заметно пошевелился.

— В любой момент, Джемми.

Его, казалось, не особенно заинтересовало, почему я задал вопрос.

Я сказал:

— Если бы вы теперь увидели облака и вспышки молний — что бы вы подумали?

— Что сезон уже начался, — ответил он.

— И это все? — спросил я разочарованно.

— Это все.

Еще одна пуля попала в домик, и я выругался, когда щепка уколола меня в голень.

— Эй! — крикнул Смит встревоженно. — Откуда, черт возьми, она прилетела? — Он показал на неровное отверстие в деревянном полу.

Я понял, что он имел в виду. Эта пуля прилетела под невозможным углом, и явно не вследствие рикошета. Очередная пуля, попав в стул, заставила его опрокинуться. Увидев отверстие в сидении стула, я понял, что произошло. Прислушавшись, я отчетливо различил, что следующая пуля прошла через крышу. Чиклерос забрались на склон холма позади сенота и теперь вели сверху интенсивный огонь по домику.

Ситуация стала совершенно невыносимой. Вся наша добавочная защита предназначалась для того, чтобы укрепить стены, и до сих пор она служила нам хорошо, но мы не были защищены сверху. Я уже мог видеть лучи дневного света, пробивающиеся сквозь трещины в асбестовой крыше, где пули расщепили хрупкую панель. Вполне вероятно, что, посылая пули в нужные места, чиклерос таким образом могут обрушить крышу нам на головы, но к тому времени мы скорее всего будем уже мертвы.

Мы могли бы найти себе минимальное укрытие, распластавшись в углу между полом и стеной, ближайшим к склону холма, но из такого положения мы не смогли бы видеть, что происходит перед домиком. Если мы сделаем так, то Гатту останется только подойти и открыть дверь — ему никто не сможет помешать.

Очередная пуля пробила крышу. Я спросил:

— Не хочешь ли выскочить наружу, Смит? Если ты выйдешь, я последую за тобой.

— Только не я, — сказал он упрямо. — Я умру прямо здесь.

Он умер через десять секунд после того, как произнес эти слова, получив прямо в лоб пулю, которая отбросила его к стене и заставила упасть на пол. Он умер, не увидев человека, который его убил, и так и не узнав, как выглядит Гатт, приказавший, чтобы его убили.

Я склонился над ним, и там, где я только что стоял, в стену ударила пуля. Фаллон крикнул:

— Джемми! Окно! — И тут же я услышал глухой звук выстрела из дробовика.

Раздался громкий вопль, и, повернувшись на полу с револьвером в руке, я увидел чиклеро, отпрянувшего от разбитого окна и Фаллона с дымящимся ружьем. Он подбежал к самому окну и выстрелил еще раз, после чего снаружи кто-то закричал.

Фаллон отпрянул назад и переломил ружье, чтобы его перезарядить, а я подскочил к окну. Один чиклеро удирал в укрытие, в то время как другой, прижав руки к лицу, брел, пошатываясь как пьяный, громко и жалобно стеная. Я проигнорировал его и выстрелил в третьего, который стоял возле двери, не далее чем в четырех футах от меня. Даже человек, никогда не державший в руках оружия, не смог бы в него промахнуться, и, издав стон, чиклеро резко согнулся пополам.

Я отступил назад, когда пуля разбила осколок стекла, оставшийся торчать в оконной раме, и сильно вздрогнул, когда еще две пули пробили крышу. В любой момент я ожидал удара, когда одна из них попадет в меня.

Фаллон внезапно снова вернулся к жизни. Он слегка подтолкнул меня ногой, и, подняв голову, я обнаружил, что он пристально смотрит на меня блестящими глазами.

— Вы можете скрыться отсюда, — произнес он быстро. — Двигайтесь быстрее!

Я открыл рот, а он вытянул руку и показал на акваланги.

— В сеноте, черт возьми! — прокричал он. — Они не смогут там до вас добраться. — Он подполз к стене и прижался глазом к пулевому отверстию. — Снаружи все тихо. Я смогу их сдержать достаточно долго.

— А как насчет вас?

Он повернулся.

— Как насчет меня? Я мертв в любом случае. Не волнуйтесь, Гатт не получит меня живым.

На долгие раздумья времени не оставалось. Кэтрин и я могли погрузиться в сенот и продержаться в нем несколько дольше, находясь вне досягаемости для пуль Гатта, но что потом? Как только мы снова покажемся на поверхности, так сразу же превратимся в неподвижные мишени — мы не сможем вечно оставаться под водой. И все же, небольшое продление жизни дает еще одну маленькую надежду, а если мы останемся там, где находимся, то несомненно будем убиты в течение следующих нескольких минут.

Я схватил Кэтрин за руку.

— Одевай свое снаряжение, — крикнул я, — Шевелись побыстрее.

Она посмотрела на меня удивленным взглядом, но повиновалась без промедления. Она сорвала с себя одежу и влезла в гидрокостюм, после чего я помог ей одеть акваланги.

— А что с Фаллоном? — спросила она, чуть дыша.

— Не думай о нем! — рявкнул я. — Сконцентрируйся на том, что делаешь.

Темп ружейного огня заметно снизился, чего я не мог понять. На месте Гатта я решил бы, что пришло время сделать из домика решето, но пока мы с Кэтрин сражались с экипировкой и подсоединяли баллоны, только одна пуля пробила крышу.

Я повернулся к Фаллону.

— Как там снаружи?

Он выглянул в окно, посмотрев на тучи, приближающиеся с востока, и внезапный порыв ветра поднял на его голове редкие волосы.

— Я ошибался, Джемми, — сказал он отрывисто. — Это приближается буря. Ветер уже очень сильный.

— Я сомневаюсь, что это сможет нам как-то помочь, — заметил я. — Воздушный баллоны тяжело давили на мои плечи, и я знал, что не смогу бежать слишком быстро, а Кэтрин придется еще труднее. Существовала большая вероятность того, что нас подстрелят по дороге к сеноту.

— Время идти, — сказал Фаллон и взял в руки винтовку. Он выложил все оружие перед окном в одну линию. — Сейчас не время для длительных прощаний, Джемми, — сказал он, раздраженно пожав плечами. — Убирайтесь отсюда поскорее.

Он повернулся к нам спиной и замер у окна с винтовкой наперевес.

Я отодвинул в сторону стол, которым была забаррикадирована дверь, а затем сказал Кэтрин:

— Когда я открою дверь, сразу беги. Не думай больше ни о чем, кроме того, как поскорее добраться до сенота. Как только до него доберешься, немедленно ныряй в пещеру. Поняла?

Она кивнула, но затем беспомощно посмотрела на Фаллона.

— А как насчет?..

— Не думай об этом, — сказал я. — Давай… беги!

Я открыл дверь, и она выскочила наружу. Я, низко пригнувшись, быстро последовал за ней и резко изменил направление, как только мои ноги коснулись земли за порогом.

Я услышал треск винтовочного выстрела и не понял, кто стреляет — враг, или это Фаллон начал вести прикрывающий огонь. Я увидел, как Кэтрин завернула за угол домика, и, последовав за ней, тут же нарвался на порыв ветра плотного, как кирпичная стена. От неожиданности я широко открыл рот, и ветер сразу же сбил меня с дыхания. Почему-то ружейный огонь был на удивление редким — прозвучало всего лишь несколько отдельных выстрелов, — и я не заметил, чтобы хотя бы одна пуля ударила где-то рядом.

Я отвел глаза от Кэтрин и, подняв голову вверх, обнаружил возможную причину. Весь склон холма над сено-том находился в яростном движении от раскачиваемых ветром деревьев, и по его поверхности пробегали волны, как по пшеничному полю от дуновения английского бриза. Только здесь под порывами ветра гнулись стофутовые деревья, а не стебли пшеницы, — и это было нечто более сильное, чем легкий английский зефир. Мне внезапно пришло в голову, что тем, кто находится на склоне холма, грозит опасность лишиться своей шкуры.

Но у меня не было времени думать об этом. Я увидел, что Кэтрин в нерешительности стоит на краю сенота. Сейчас была не та ситуация, чтобы соблюдать все тонкости процедуры погружения, поэтому я крикнул ей:

— Прыгай! Прыгай, черт возьми!

Но она по-прежнему колебалась, перед тем как совершить тридцатифутовый прыжок, и мне пришлось подтолкнуть ее в поясницу, после чего, потеряв равновесие, она упала в воду. Я последовал за ней через долю секунды и вошел в воду ногами вперед. От сильного напряжения ремни акваланга врезались мне в тело, а затем вода сомкнулась у меня над головой.

Глава 12

1

Оказавшись под водой, я начал стремительно погружаться, высматривая Кэтрин. Я увидел ее, но к моему изумлению, она снова поднималась наверх — прямо к поверхности. Я повернулся и последовал за ней, не понимая, что она хочет сделать, и схватил ее до того, как она успела вынырнуть на воздух.

Тут я увидел, что произошло. Маска слетела с ее лица, вероятно, от удара о воду, и воздушный шланг согнулся и запутался среди баллонов на спине в месте, где она не могла достать до него рукой. У нее быстро кончался воздух, но она не теряла головы и постепенно выпускала его изо рта тонкой струйкой пузырьков, как в плавательном бассейне Фаллона, когда я хотел ее испугать. Она не поддалась панике даже когда я схватил ее, а просто позволила мне оттащить себя под водой к краю сенота.

Мы вынырнули на поверхность, и она задышала широко открытым ртом. Я выплюнул свой загубник и распутал ее шланг, а перед тем, как надвинуть маску, она сказала:

— Спасибо! Но разве здесь не опасно?

Мы находились у самого края водоема прямо под склоном холма и были защищены от выстрелов сверху отвесной стеной сенота, но если кто-нибудь пройдет мимо Фаллона, то мы окажемся в положении сидящих на воде уток.

— Плыви под водой к якорному тросу и там подожди меня. Не бойся выстрелов — вода достаточно плотная субстанция, она останавливает пулю на протяжении шести дюймов. Тебе ничто не будет угрожать на глубине в два фута, ты будешь там как за броневой плитой.

Она нырнула под воду и исчезла. Я не мог ее видеть из-за отблесков, танцующих по волнистой поверхности воды, потерявшей свое сходство с зеркалом под порывами ветра, но судя по внезапно вытянувшимся в линию фонтанчикам, ребята на склоне холма различали Кэтрин достаточно хорошо. Я надеялся на то, что был прав, повторяя эту фольклорную историю насчет пули, попадающей в воду, и вздохнул с облегчением, когда увидел всплеск воды около плота, означающий, что она в безопасности.

Теперь пришла моя очередь. Я нырнул и поплыл к плоту, держась на глубине четыре фута. Будь я проклят, если не увидел пулю, опускающуюся вертикально на дно, ее кончик был расплющен от удара о воду. Народное предание оказалось верным.

Я нашел Кэтрин, держащуюся за трос под плотом, и, вытянув руку, показал ей — вниз. Она послушно начала погружение, придерживаясь одной рукой за трос, а я последовал за ней.

Мы опустились до глубины шестьдесят пять футов, где на тросе был отмечен уровень пещеры, и, заплыв в нее, я с чувством глубокого облегчения вынырнул на поверхность. Кэтрин всплыла рядом со мной, и я помог ей взобраться на уступ, после чего включил свет.

— Мы сделали это, — сказал я.

Она усталым движением сняла с себя маску.

— Но как долго мы здесь продержимся? — спросила она и посмотрела на меня укоризненно. — Ты оставил Фаллона умирать, ты бросил его.

— Это было его собственное решение, — сказал я коротко. — Закрой свой клапан, ты расходуешь воздух.

Она машинально повернула его, а я переключил свое внимание на пещеру. Она была достаточно большой, и, по моей оценке, ее объем составлял три тысячи кубических футов — нам пришлось накачать сюда с поверхности большое количество воздуха, чтобы вытеснить всю воду. На такой глубине воздух находился под давлением три атмосферы, таким образом, он содержал кислорода в три раза больше, чем в эквивалентном объеме на поверхности, что было нам на пользу. Но с каждым выдохом мы выпускаем из легких двуокись углерода, и когда содержимое СО2 возрастет, у нас появятся неприятности.

Некоторое время я отдыхал и смотрел, как желтый свет фонаря отражается от груды золотых тарелок, сваленных в дальнем конце уступа. Проблема была простой; решение несколько сложнее. Чем дольше мы будем оставаться внизу, тем больше времени нам понадобится на декомпрессию на пути вверх — но баллоны аквалангов не содержат воздуха, достаточного для длительной декомпрессии. Наконец я нагнулся вниз и ополоснул свою маску водой, перед тем как ее надеть.

Кэтрин выпрямилась.

— Куда ты собрался?

— Я ненадолго, — ответил я. — Только опущусь на дно сената, чтобы поискать способ продлить наше пребывание здесь. С тобой все будет в порядке — просто расслабься и ни о чем не беспокойся.

— Я могу тебе помочь?

— Я немного подумал, а затем сказал:

— Нет. Ты только зря израсходуешь свой воздух. Его достаточно в пещере для того, чтобы поддерживать наше дыхание, а мне еще может понадобиться тот, что в твоем акваланге.

Она, подняв голову, посмотрела на фонарь и вздрогнула.

— Я надеюсь, что он не погаснет. Странно, что он до сих пор горит.

— Батареи находятся наверху, и в них еще много энергии, — сказал я. — Тут нет ничего удивительного. Не падай духом, я скоро вернусь.

Я опустил маску, скользнул в воду и выплыл из пещеры, после чего опустился на дно. Я нашел там один из наших рабочих фонарей и подумал над тем, стоит ли его включать, поскольку свет будет заметен с поверхности. В конце концов я рискнул — вряд ли Гатт сможет меня достать, не имея при себе глубинной бомбы, и очевидно, что ему не удастся ее сделать за короткое время.

Я поискал большие баллоны, которые мы с Рудетски скинули с плота, и оказалось, что они рассыпались в разные стороны. Найти распределитель, который мы сбросили вслед за баллонами, оказалось значительно сложнее, но я обнаружил его под кольцами воздушного шланга, свернувшегося на дне как огромная змея, и удовлетворенно хмыкнул про себя, увидев, что вентиль по-прежнему привязан к распределителю веревочной петлей. Без этого вентиля я оказался бы в трудном положении.

Собрать баллоны в одно место оказалось задачей, достойной Геркулеса, но в конце концов я с ней справился и присоединил баллоны к распределителю. У подводников возникает та же проблема, связанная с невесомостью, что и у космонавтов, и каждый раз, когда я пытался завернуть потуже гайку, мое тело начинало вращаться вокруг баллона в обратном направлении. Я провел внизу почти целый час, пока наконец мне удалось присоединить все баллоны к распределителю с открытыми кранами и привинтить воздушный шланг с закрытым клапаном на конце к выводу распределителя. Теперь весь воздух в баллонах был доступен через клапан воздушного шланга.

Я заплыл в пещеру, волоча за собой шланг, и, вынырнув на поверхность, поднял его вверх в триумфальном жесте. Кэтрин сидела в дальнем конце уступа, и когда я воскликнул: «Держи его!» — она никак не прореагировала, и лишь только едва повернулась, чтобы посмотреть на меня.

Я выбрался из воды, с трудом удерживая концы шланга, а затем вытравил его побольше и закрепил на месте, усевшись сверху.

— Что с тобой случилось? — поинтересовался я.

Некоторое время она не отвечала, а потом произнесла бесцветным голосом:

— Я думаю о Фаллоне.

— Ох!

— Это все, что ты можешь сказать? — спросила она со страстью в голосе, но внезапно гнев ее утих, не успев разгореться.

— Ты думаешь, он мертв? — спросила она более спокойно.

Я задумался.

— Вероятно, — ответил я наконец.

— Боже мой, я ошибалась в тебе, — сказала она с горечью. — Оказывается, ты расчетливый и жестокий. Ты можешь оставить человека умирать и больше не вспоминать о нем.

— Что я чувствую, тебя не касается. Это было решение Фаллона — он принял его сам.

— Но ты извлек из него выгоду.

— Так же как и ты, — заметил я.

— Я знаю, — сказала она безысходно. — Я знаю. Но я не мужчина; я не могу убивать и сражаться.

— Я и сам не привык к этому, — сказал я едко. — В отличие от Гатта. Но ты будешь убивать, если это будет тебе необходимо, Кэтрин. Так же как и все мы. Ты человеческое существо — способное на убийство при самозащите. Мы все можем убивать, но некоторых из нас нужно к этому вынудить.

— И ты не считаешь, что тебе нужно защищать Фаллона, — сказала она тихо.

— Нет, не считаю, — произнес я так же тихо. — Поскольку я буду защищать мертвого человека. Фаллон это знал, Кэти; он знал, что умирает от рака. Он узнал об этом еще в Мехико и поэтому вел себя так безответственно. А теперь его мучает совесть. Он хотел успокоить ее, Кэти. Он хотел сделать так, чтобы совесть его вновь стала чиста. Ты думаешь, я имел право отказать ему в этом — тем более, что в любом случае мы все скоро будем мертвы.

Я с трудом расслышал слова:

— О Боже! — прошептала она. — Я не знала — я не знала.

Я почувствовал себя пристыженным.

— Прости меня, — сказал я. — Я немного запутался. Я забыл, что ты не знаешь. Он сказал мне об этом перед самой атакой Гатта. Ему предстояло вернуться в Мехико, чтобы умереть через три месяца. Не слишком много времени, чтобы строить какие-то планы, не так ли?

— Вот почему ему так не хотелось отсюда уезжать. — Ее голос прервался всхлипыванием. — Я видела, он смотрел на город так, словно у него с ним любовный роман. Он гладил те вещи, которые мы для него доставали.

— Он был человеком, который прощается со всем, что любит, — сказал я.

Некоторое время она сохраняла молчание, а затем тихо произнесла:

— Мне очень жаль, Джемми; я сожалею о тех словах, которые тебе сказала. Теперь я многое бы дала за то, чтобы никогда их не произносить.

— Забудь об этом.

Я сосредоточился на охране шланга, а затем начал размышлять над тем, что мне с ним делать. Средний аквалангист не помнит на память Адмиралтейскую таблицу для подводников; и я не был исключением. Однако в последнее время я сверялся с ней достаточно часто, особенно в связи с глубинами, имеющими отношение к сеноту, и неплохо помнил все цифры. Рано или поздно нам придется подниматься на поверхность, а это означает декомпрессию по пути наверх, а продолжительность декомпрессии зависит от достигнутой глубины и длительности проведенного на ней времени.

Я только что провел целый час на глубине почти ста футов, после чего поднялся до шестидесяти пяти футов, и если я проведу в пещере по меньшей мере еще один час, то потом, при декомпрессии, смогу не принимать во внимание погружение на дно сенота. Избыточный азот к тому времени уже постепенно выйдет из моих тканей.

Останется только подняться на поверхность. Чем дольше мы будем находиться в пещере, тем больше времени понадобится на декомпрессию, а время декомпрессии строго ограничено количеством воздуха, оставшегося в больших баллонах на дне сенота. Будет большим несчастьем остаться без воздуха во время, скажем, двадцатифутовой декомпрессионной остановки. Придется либо остаться в воде и задохнуться, либо подняться на поверхность и получить кессонную болезнь. Главная проблема заключалась в том, что я не знал, сколько воздуха осталось в баллонах — Рудетски сам проводил все поверхностные работы на плоту, и у него не было повода говорить мне об этом.

Поэтому мне оставалось только положиться на волю случая, и я решил исходить из того, что баллоны полны наполовину. Баллоны моего акваланга были почти пусты, но те, что у Кэтрин, оставались практически полными, и у меня был небольшой резерв. Я наконец рассчитал, что если мы проведем в пещере три часа, то на декомпрессию понадобится два часа — всего пройдет пять часов с того момента, как мы, нырнув, укрылись от пуль. За пять часов наверху вполне могут произойти какие-нибудь перемены. Я слабо усмехнулся. Никогда не стоит терять оптимизма — Гатт даже мог пустить себе пулю в лоб в припадке ярости.

Я посмотрел, сколько прошло времени, и подумал, что моя привычка постоянно носить водонепроницаемые, устойчивые к давлению часы подводника оказалась весьма полезной. Мы находились внизу уже полтора часа, так что, перед тем как покинуть пещеру, оставалось провести здесь еще столько же времени. Я вытянулся на твердых камнях, по-прежнему придавливая шланг, и приготовился к ожиданию.

— Джемми!

— Да.

— Никто раньше не называл меня Кэти — за исключением отца.

— Не надо смотреть на меня как на отца, — сказал я угрюмо.

— Не буду, — пообещала она торжественно.

Свет погас — не после серии последних отчаянных вспышек, как бывает, когда садятся батареи, а внезапно, словно кто-то повернул выключатель. Кэтрин издала испуганный крик, но я успокоил ее.

— Не бойся, девочка! Беспокоиться не о чем.

— Это батареи?

— Возможно, — ответил я, хотя знал, что это не так.