— Разумеется, — сказал он и вынул из кармана блокнот.

— Оуэн Эдвард Станнард, родился в Гонконге в 1934 году, учился в Австралии. — Он перечислил ряд учебных заведений. — В университете специализировался в изучении восточных языков, там же был завербован учреждением, которого лучше не называть. Работал в Камбодже, Вьетнаме, Малайзии и Индонезии под различными прикрытиями. Схвачен в Индонезии во время переворота, сместившего Сукарно. — Он посмотрел на меня. — Видимо, трудненько вам пришлось.

Я улыбнулся.

— Шрамов не осталось. — Действительно, видимых шрамов не осталось.

— Ух! — произнес он и вернулся к чтению. — Было решено, что использовать вас на востоке больше нельзя. Вас вывезли оттуда и отправили в Южную Африку на «спячку». Это было семь лет тому назад. — Он захлопнул блокнот и положил его обратно в карман.

— Тогда Южная Африка была еще в Содружестве.

— Точно, — сказал я.

— Простите, что напоминаю вам об этом, но я из другого отдела. Вся эта секретная служба немного напоминает мне комическую оперу, и я вынужден был проверить, правильна моя информация о вас.

— Правильна, — подтвердил я.

Разговор на время прекратился, потому что подошел официант чтобы принять заказ. Я заказал лангуста — не каждый же день тебя приглашают в ресторан, — а Макинтош что-то с салатом. И еще мы попросили бутылку вина.

Когда все это принесли, и можно было продолжать беседу, Макинтош приступил к делу.

— Я хочу вас прямо спросить, вы знакомы местной полиции или силам безопасности?

— Точно я не знаю, но думаю, что моя крыша надежна.

— В тюрьме не сидели?

— Нет.

— По гражданским делам не судились?

Я подумал.

— Какие-то пустяки. Штрафы за неправильную парковку. Да, пару лет назад один тип задолжал мне деньги. Я подал на него в суд.

— Ну и кто выиграл?

— Он, черт бы его побрал!

Макинтош улыбнулся.

— Я читал ваше досье, так что почти все знаю. Мне просто хотелось видеть вашу реакцию. Итак, насколько я могу судить, в отношениях с полицией вы чисты.

Я кивнул головой.

— Хорошо, — сказал он. — Дело в том, что вам предстоит поработать с южноафриканской полицией, а она не должна знать, что вы связаны с Англией — иначе они не станут сотрудничать. — Он отправил в рот веточку салата. — Вы когда-нибудь бывали в Англии?

— Никогда, — сказал я и заколебался. — Знаете, я подаю тут себя в несколько антибританском духе. Это обычное дело — все англоязычные люди тут настроены антибритански, особенно после того, как вспыхнула Родезия. В этих обстоятельствах я счел неразумным отправляться в отпуск в Англию.

— Оставим пока ваше прикрытие в стороне, — сказал Макинтош. — У меня есть право вынуть вас отсюда в случае необходимости. Работа, на которую я вас прочу, — в Англии.

Странно, конечно, всю свою сознательную жизнь я служил Англии, но никогда там не был.

— Эта идея мне нравится, — сказал я.

— Когда вы узнаете, о чем идет речь, она вам понравится гораздо меньше, — произнес Макинтош мрачно и отхлебнул вина. — Очень мило. Хотя немного кислит. — Он поставил бокал на стол. — Что вы знаете о системе английских тюрем?

— Ничего.

— Я дам вам текст доклада Маунтбэттена. Вы будете просто поражены. Но сейчас я вкратце поясню, в чем дело. Лорд Маунтбэттен обнаружил, что английские тюрьмы испещрены дырами, как швейцарский сыр. Вы знаете, сколько побегов совершается ежегодно?

— Нет. В газетах что-то писали пару лет назад, но я особенно не интересовался…

— Более пятисот. Если меньше — такой год считают удачным. Конечно, большинство беглецов тут же попадается снова, но некоторые уходят чисто. И число этих некоторых неуклонно растет. Ситуация тревожная.

— Да уж, — деревянно сказал я, не понимая, куда он клонит. То, о чем он говорил, меня совершенно не касалось.

Макинтош мгновенно уловил мою интонацию и, глядя мне прямо в глаза, продолжал:

— Мне плевать, сколько убийц, насильников, маньяков или мелкой воровской шушеры убежит из тюрьмы. Это забота тюремной администрации и полиции. Мое дело — государственная безопасность, и в этом отношении, по-моему, ситуация выходит из-под контроля. Премьер-министр думает так же и попросил меня предпринять что-нибудь.

— О! — произнес я неопределенно.

— О! — повторил он с раздражением. — Посмотрите-ка. Мы посадили Блейка на сорок два года — не столько ради наказания, сколько для того, чтобы держать его подальше от русских. И что же? Не проходит и пяти лет, как он объявляется в Москве, где начинает напропалую болтать языком.

Он задумчиво посмотрел в свой стакан.

— Предположим, Блейку не удается уйти совсем. Предположим, через месяц его ловят. Полиция и тюремная охрана просто счастливы, — но не я, черт побери! Мне хотелось бы знать, что он делал в течение этого месяца, с кем говорил. Понимаете, что я имею в виду?

Я кивнул.

— Ну да, если это произойдет, то отпадает надобность держать его в тюрьме. Бросить его в кутузку еще на сорок лет — все равно, что запереть дверь конюшни после того, как лошадь ушла из нее.

— Лошадь — это информация, которой располагает Блейк, а не сам Блейк. — Макинтош беспокойно заерзал на стуле. — Сейчас строят специальную, очень надежную тюрьму на острове Уайт. Маунтбэттен следит за строительством. Толковый человек, между прочим. Стоило ему взглянуть на план этой высококлассной тюрьмы, как он тут же продемонстрировал, как легко будет вызволить из нее преступника.

Он посмотрел на меня выжидательно, и я решил отреагировать.

— Вызволить?

Он осклабился.

— Приятно видеть, что вы отвечаете тому стандарту, который отражает ваше досье. — Он взял стакан. — А мне нравится это вино.

Я долил в его стакан вина.

— Приятно сознавать, что тебя ценят.

— Если вы почитаете доклад Маунтбэттена — особенно его заключительную часть, где он рассуждает об этой новой тюрьме, — вы поймаете себя на том, что вам кажется, будто вы читаете научно-фантастический роман. Кабельное телевидение с электронной системой, которая включает тревогу, если в поле зрения камеры попадает любой движущийся предмет — прекрасная идея. Это защита. А атака? Для атаки используются вертолеты и автономные ракетные двигатели, позволяющие человеку высоко прыгать. Господи! Как в романах о Джеймсе Бонде! Вы улавливаете, что за этим стоит?

— Да, — протянул я. — Организация.

— Точно! — воскликнул Макинтош. — У нас появился абсолютно новый тип преступления: своего рода бизнес. Некто додумался до того, чтобы получать прибыль, помогая людям бежать из тюрьмы. Я думаю, это началось с Великого ограбления поезда. Там ребятам дали особенно тяжелые сроки — Биггс и Вильсон получили по тридцать лет каждый. Но у них были деньги, и они потратили их на создание организации.

Он вздохнул.

— Иногда я просто удивляюсь, знают ли судьи, что они делают. Убийца может оказаться на свободе уже через десять лет, но берегитесь, если вы совершили преступление против собственности! Итак, организация была создана, и ее задачей стало извлечение из тюрем тех заключенных, которые могут хорошо заплатить. И вы не поверите, сколько таких находится! И когда организация стала действовать, она приобрела, как любое другое дело, тенденцию к расширению, а тот, кто руководил ею, стал искать финансовой поддержки, и ему, разумеется, было наплевать, откуда она приходит — лишь бы шла.

— Русские?

— А кто же еще? — горько усмехнулся Макинтош. — Как я уже сказал, мне безразлично, если грабители поезда перелетают через тюремную стену и приземляются где-нибудь на Ривьере, но когда дело касается государственной безопасности, что-то надо делать. — Он нахмурился. — Если бы это дело предоставили мне, я бы собрал всех шпионов, поместил их в одну кутузку, окружил бы ее частями военной полиции и армии и дат бы им право в случае необходимости стрелять. Но наши шефы предпочитают другие методы.

— А я как вписываюсь во все это? — полюбопытствовал я.

— Я еще не закончил вводить вас в курс дела, — раздраженно заметил он. — Премьер-министр велел заняться этим вопросом, и им занялись. Попыталась что-то сделать полиция, в том числе спецназ: подключились и более скрытые и экзотические структуры, связанные с контрразведкой. Ничего не вышло. Однажды, впрочем, они были близки к успеху. Один заключенный пожелал говорить. Догадайтесь, что с ним произошло.

Я, будучи реалистом, тут же ответил:

— Он скоропостижно скончался.

— Да-да, его убили, — сказал Макинтош. — Но эта банда вытащила его из тюрьмы для этого. Вы представляете, какая вопиющая наглость? Его нашли три дня спустя с пулей в затылке.

— Я что-то не читал ничего об этом случае, — сказал я.

— Его тут же засекретили, — голос Макинтоша звучал немного устало, — такие вещи предавать огласке никому не хочется. Туманная ссылка на него есть в докладе Маунтбэттена, посмотрите параграф 260.

— Ну а моя-то роль здесь какова? — опять спросил я.

— Вы узнаете несколько позже. Итак, моя задача — государственная безопасность, и вы можете выбросить из головы всю эту чепуху типа плаща и кинжала. Я работаю в другой плоскости, на уровне Кабинета министров. По сути дела, я подотчетен только премьер-министру. Поскольку все провалились на этом деле, он вручил одному мне ответственность за него и предоставил право заниматься им так, как я сочту нужным, — но отнюдь не когда я сочту нужным. — Он почесал в затылке. — Время — вещь, конечно, относительная, как я объяснил премьер-министру, и он с этим согласился. Но будем надеяться, что пока я руковожу этим делом, проколов в безопасности не будет, ибо на плахе — моя голова. — Он посмотрел по сторонам и подозвал официанта. — Давайте выпьем кофе. С ликером. Я хочу попробовать местный ван дер Хам. Присоединитесь?

— Я возьму Драмбюи, — сказал я сухо.

Он заказал кофе и ликеры, затем неожиданно спросил:

— Слышали когда-нибудь о человеке по имени Риарден — Джозеф Риарден?

Я немного подумал.

— Нет.

— Да вы и не могли о нем слышать. Риарден — преступник. Вернее, был им. Причем, очень хорошим. Умным, сообразительным, изворотливым. Как вы, я бы сказал.

— Благодарю за комплимент. Он что, мертв?

— Три недели тому назад он был убит в Юго-западной Африке. Ничего мокрого не подозревается. Обыкновенная катастрофа. Автомобильный бог принимает в качестве жертвы любого — плохого и хорошего. Вся штука в том, что никто не знает, что он мертв, за исключением вас, меня и нескольких высокопоставленных южноафриканских полицейских чинов. Когда премьер-министр поручил мне эту треклятую работу, я сразу же стал искать кого-нибудь похожего на Риардена. Такого можно было бы обнаружить в Канаде, Австралии, Новой Зеландии, в Штатах или в Южной Африке. Факт состоит в том, что он нашелся в Южной Африке. Вот фотография.

Я положил ее лицом на стол, пока официант готовил нам кофе, и перевернул только тогда, когда мы вновь остались одни. Макинтош одобрительно разглядывал меня, пока я изучал фотографию.

— Как только я заполучил Риардена, — сказал он, — я начал поиски того, кто выглядел бы, как Риарден и кто мог бы сойти за южноафриканца. Компьютеры — замечательные машины. Один из них выдал мне вас уже через двадцать минут.

— Значит, подмена, — сказал я. — Мне приходилось этим заниматься, дело весьма рискованное. Меня очень легко могут разоблачить.

— Не думаю, — с уверенностью сказал Макинтош. — Начать с того, что действовать вы будете в Англии, где Риарден никогда не был. К тому же вам не придется там особенно передвигаться, так что встреча со старыми приятелями маловероятна.

— Как распорядились с телом Риардена? — спросил я.

— Его похоронили под другим именем.

— Не повезло семейству. У него осталась вдова?

— Он не был женат. А родители прекрасно без него обходятся.

Я посмотрел на этого худого белобрысого человека с бесцветными ресницами и решил, что он довольно безжалостный негодяй. Интересно, как мы поладим с ним во время реализации его своеобразных планов.

— Итак, я — Риарден. И я в Англии. Что дальше?

— Не торопитесь, — сказал Макинтош. — Хотя Риарден был умен, он все же провалился. Всего один раз. Сидел в тюрьме в Претории. Знаете что-нибудь об африканских тюрьмах?

— Упаси Боже, нет.

— Придется узнать. Я дам вам человека, который познакомит вас с условиями содержания в тюрьмах, с тюремным сленгом. — Он криво усмехнулся. — Неплохо было бы самому посидеть месячишко-другой, чтобы лично все посмотреть. Я могу это устроить. — Он задумался, проворачивая возникшую идею в своем мозгу. — Нет, не пойдет, слишком рискованно.

Я почувствовал облегчение. Особой любви к тюрьмам я не испытывал. Он допил кофе.

— Давайте покинем это заведение. Народу становится больше, а мне хотелось бы обсудить дальнейшее в более уединенном месте. — Он расплатился с официантом, и мы, выйдя из ресторана, пошли по дорожке к большому эвкалипту, стоявшему на отшибе.

Макинтош, сел на скамейку, достал трубку и стал набивать ее табаком.

— Все, кто пытались добраться до этой организации, потерпели неудачу, Пробовали проникнуть в нее со стороны, использовать тюремных подсадных уток. Ничего не вышло. Организация построила фантастическую систему безопасности, поэтому мы знаем о ней сейчас столько же, сколько и в начале, а именно — только ее название. Она известна в преступном мире под именем «Скарперы», но от этого нам ни жарко, ни холодно. — Он чиркнул спичкой. — Станнард, это работа добровольная, и я должен просить вас решить сейчас. Не могу вам пока сказать больше ничего, — я и так сказал предостаточно. Хочу вас предупредить, что если что-то пойдет не так, дело обернется против вас, то ваша смерть — не самое худшее, что может произойти. С моей точки зрения, по крайней мере. Это сложная и опасная задача, и признаюсь вам, что сам я на это добровольно не пошел бы. Видите, я с вами предельно откровенен.

Я лег на траву и посмотрел на небо сквозь листву эвкалипта. Моя жизнь в Южной Африке была спокойной и ровной. Семь лет тому назад я был в ужасной форме и поклялся, что больше никогда этими делами заниматься не буду. Думаю, что начальство почувствовало мое настроение и в память о прежних заслугах послало «на спячку» в Южную Африку, где нашли для меня непыльную работу. Ей-богу, кажется, я ничего такого и не сделал, чтобы получать вознаграждение, которое премило накапливалось в одном из английских банков и к которому я ни разу не прикасался.

Но время лечит все, и постепенно беспокойство стало овладевать мной. Мне хотелось, чтобы что-нибудь произошло, — пусть землетрясение или ураган. И вот мое землетрясение явилось в виде невзрачного человека, Макинтоша, который был запросто с кабинетом министров и мог болтать о проблемах безопасности с премьером. У меня сложилось смутное представление о том, чего он хочет, но мне показалось, что это не трудно будет выяснить. Рискованно — может быть, но не слишком трудно. Я не боялся банды английских мошенников — вряд ли они могли оказаться хуже, чем те, с которыми я сталкивался в Индонезии. Я ведь видел целые города, забитые трупами людей.

Я сел.

— Хорошо. Я соглашаюсь.

Макинтош как-то печально взглянул на меня и мягко потрепал меня по руке.

— Вы — лунатик, — сказал он. — Но я — рад, что вы со мной. Наверное, такая работа требует некоторого лунатизма. Привычные методы ничего нам не дадут. — Он ткнул в меня концом своей трубки. — Это сверхсекретно. Начиная с этого момента, только три человека будут знать об операции — вы, я и еще один. Даже премьер-министр не знает. — Он саркастически усмехнулся. — Я попытался ему доложить, но он не захотел слушать. Ему известно направление моих мыслей, и он сказал, что предпочитает остаться с чистыми руками, тем более, что, возможно, ему придется отвечать на вопросы в парламенте, и он не хочет оказаться в положении лжеца.

— А что южноафриканская полиция? — спросил я.

— Они ни о чем не знают. Тут — услуга за услугу. Они, конечно, могут немного покопаться в вашей биографии. Как она, выдержит?

— Должна, — сказал я. — Она ведь создавалась специалистами.

Макинтош затянулся и выпустил струю дыма.

— Итак, все попытки проникнуть в эту организацию провалились. Спросим себя — почему? Один из самых многообещающих ходов здесь — посадить своего человека под видом заключенного и ждать, когда ему предложат услуги. Это уже делалось. Было уже не меньше, чем восемь таких попыток в разных тюрьмах, но контакты ни разу не возникли. О чем это свидетельствует? — О том, что «Скарперы» построили надежную систему безопасности, — сказал я. — Держу пари, они тщательно проверяют того, кого собираются освободить, прежде, чем войти с ним в контакт.

— Верно, и это значит, что наша наживка, то есть Риарден, должна выдержать серьезную проверку. Чтоб комар носа не подточил! Что еще?

— Больше ничего не могу сейчас сказать.

— Пораскиньте мозгами, — сказал Макинтош с выражением недовольства на лице. — Преступление! Преступление — вот, в чем дело. Риарден, то есть вы, — должны совершить преступление в Англии. Вас поймают — я об этом позабочусь, отдадут под суд и упекут в тюрьму. И преступление требуется особое, связанное с громадной суммой денег, и деньги не смогут найти. «Скарперы» должны быть уверены, что вы сможете им заплатить кругленькую сумму за освобождение. Так о чем это говорит вам, в свете того, что я только что сказал?

— Да ни о чем таком, — ответил я. — Все это не так трудно устроить.

— Нет, не трудно, — сказал Макинтош странным голосом. — Послушайте, Станнард. Речь идет о настоящем преступлении, доходит до вас? Ничто другое не пойдет. Я организую, а вы исполните из ряда вон выходящее преступление. Мы похитим громадную сумму у какого-нибудь британского гражданина, который возопит до небес. Не должно быть никакой туфты, потому что я, — тут он заговорил очень отчетливо, — не пойду… на риск… нарушения… секретности.

Он повернулся ко мне и продолжал серьезным тоном:

— Это значит, что вас будут судить и дадут вам срок за настоящее преступление, и если что-нибудь пойдет не так, ни я, ни кто-либо другой ничего сделать не смогут. Если вы получите четырнадцать лет и «Скарперы» не выйдут на контакт с вами, то вам придется гнить в тюрьме весь этот срок. Повторяю, я в данном случае не могу подставить под удар систему безопасности. Готовы ли вы идти на такой риск?

Я глубоко вздохнул.

— Господи! Вы требуете от меня чертовски много!

— Ничего не поделаешь. Это так и не иначе, — сказал он упрямо. — Такой подготовленный человек, как вы, может легко убежать из любой дырявой английской тюрьмы. Но вы этого не сделаете, черт побери! Вы будете сидеть и ждать, когда «Скарперы» приблизятся к вам, сколько бы времени им не понадобилось, чтобы принять такое решение. Вы будете ждать, слышите?

Я посмотрел в его глаза, в которых горел фанатический огонек и тихо сказал:

— Я слышу. Не беспокойтесь. Я не собираюсь теперь отступать. Я уже дал вам слово.

Он с облегчением вздохнул.

— Благодарю, Станнард. — Он улыбнулся. — Я по вашему поводу и не беспокоился.

— Меня интересует одна вещь, — сказал я. — Маунтбэттен занялся тюрьмами, когда удрал Блейк. Это было довольно давно. Почему вдруг сейчас вся эта спешка?

Макинтош вытянул руку и выбил трубку о ствол дерева.

— Хороший вопросик, — согласился он. — Что ж, во-первых, эффект от действий, предпринятых Маунтбэттеном, сейчас уже стирается. Когда вышел его доклад, и в тюрьмах усилилась система безопасности, чуть ли не каждый социолог и реформатор тюрем в Англии испустил возмущенный крик. И они не были так уж неправы, кстати. Существует два взгляда на тюрьму — как на место наказания и как на место исправления. Неожиданно затянувшаяся петля безопасности вышибла проблему исправления к черту, и реформаторы говорят, что за шесть месяцев пенитициарной системе был нанесен колоссальный ущерб. — Он пожал плечами. — Вероятно, они правы, но это не в моей компетенции. Меня не интересуют гражданские преступники, и моя пища — Блейка и Лонсдейлы. Когда ловишь их, то хочется либо поставить их к стенке и расстрелять, либо повесить им на шею удавку, но вместо этого их заключают в тюрьму — не для наказания или исправления, а чтобы вывести их из оборота, так как они много знают.

Все это не было ответом на мой вопрос, поэтому я сказал:

— Ну и что дальше?

— Сейчас на крючке болтается крупная рыба. Самая крупная из тех, что нам удалось поймать. Ей-богу, Блейк был крупным экземпляром, но этот человек — акула по сравнению с пескарем. Он не должен убежать. Я просил премьер-министра создать специальную тюрьму для такого рода заключенных, но он говорит, что это противоречит правилам, так что Слэйда направляют в общую тюрьму, вероятно, под рубрикой особо опасного.

— Слэйд! — воскликнул я. — Никогда о нем не слыхал.

— Он сейчас в больнице, — продолжал Макинтош. — Ему прострелили бедро во время поимки. Когда он поправится, его будут судить. И если бы у нас приговоры были, как в Техасе, он получил бы пять тысяч лет. Ну а так мы подержим его взаперти двадцать лет, после чего он станет никому не интересен.

— Двадцать лет! Он, наверное, чертовски много знает.

Макинтош повернул ко мне негодующее лицо.

— Вы можете вообразить, чтобы русский, — а Слэйд русский — был вторым лицом в важнейшем отделе британской разведки, связанном со Скандинавией? А так оно и было, и сэр Дэвид Таггарт, идиот, который назначил его туда, взлетел наверх — он теперь Лорд Таггарт и пожизненный пэр. — Он хмыкнул и добавил сдавленным голосом: — а человек, который поймал Слэйда, был в свое время уволен Таггартом за непригодность. — Он опять постучал трубкой о дерево с такой силой, что, казалось, она расколется. — Любители! — воскликнул он едко. — Проклятые любители!

— Как я войду в контакт со Слэйдом? — спросил я.

— Я постараюсь поместить вас рядом с ним. Для этого придется нарушить некоторые законы. Но то, что знает Слэйд, — чистый динамит, и я готов нарушить любой закон в Англии, начиная с закона о свальном грехе, чтобы держать этого негодяя там, где ему и место.

— Он захихикал и похлопал меня по плечу. — Мы не просто нарушим законы, Станнард, мы разобьем их вдребезги.

Я сказал несколько нетвердым голосом:

— Теперь я понимаю, почему премьер-министр не захотел слушать вас.

— Да-да, — сказал Макинтош обыденным тоном. — Это сделает его почти соучастником преступления, а он слишком джентльмен, чтобы пачкать свои руки. Кроме того, это ляжет тяжелым грузом на его совесть. — Он поднял глаза к небу и задумчиво произнес:

— Забавные существа эти политики.

Я спросил его:

— Вы знаете, что это за дерево?

Он повернул голову и посмотрел на него.

— Нет, не знаю.

— Это эвкалипт. Дерево, на котором я буду висеть, если эта операция закончится неудачно. Хорошенько запомните его.

4

Макинтоша, наверное, можно назвать своего рода патриотом. В наши дни истинных патриотов не так уж много. Стало модной привычкой подсмеиваться над патриотизмом — на телевидении постоянно скалят зубы по поводу патриотизма и всего, что с ним связано. Так что при малом количестве патриотов выбирать среди них особенно не приходится. Конечно, на поверхностный взгляд Макинтош должен был казаться закоренелым фашистом. Его Богом была Британия — не Британия зеленых полей и приятных загородных лужаек, красивых домов и деловых городских кварталов, но идея Британии, воплощенная в государстве. Его взгляды прямо восходили к идеям Платона, Макиавелли и Кромвеля, которые, если вдуматься, не слишком отличаются от Муссолини, Гитлера и Сталина.

Но в нем было много и другого, что я обнаружил позднее, гораздо позднее.

Работа мне предстояла очень большая, а времени оставалось не так много. Я изучал условия южноафриканских тюрем под руководством тюремного офицера, изображая из себя исследователя-социолога. Он посоветовал мне почитать труды Германа Чарльза Босмана, что было излишне, так как я уже проделал это. Босман, возможно, лучший писатель Британской Южной Африки, знал о тюрьме все — он сам отсидел за убийство сводного брата и блестяще изложил свои впечатления от главной тюрьмы в Претории, причем, на местном диалекте. В ней же, очень кстати, тянул свой срок и Риарден.

Я также изучил досье на Риардена, извлеченное из архивов «Джона Форстера». В нем содержалось очень мало фактов и черт знает сколько домыслов. Риарден сидел в тюрьме только один раз и за сравнительно незначительное преступление, но подозрения, которые он вызывал, были зловещи. Предполагалось, что он виновен во всех смертных грехах — от грабежа до контрабанды наркотиков, от вооруженного налета до тайной скупки золота. Это был весьма многосторонний персонаж, комок нервов и интеллекта, чьи непредсказуемые и внезапные смены преступной деятельности позволяли избегать провалов. Из него вышел бы хороший разведчик.

Вероятно, Макинтош прав, подумал я с улыбкой, сравнивая меня с Риарденом. Я не питал никаких иллюзий относительно себя и своей работы. Я занимался грязным делом, в котором не существовало запретов и было слишком мало чести, и я делал его хорошо, как делал бы его хорошо Риарден, если бы кто-нибудь сообразил привлечь его. Мы все были одного поля ягоды — Макинтош, Риарден и Станнард.

Макинтош работал на верхних этажах — нажимал на пружины. Судя по тому, как люди прыгали под его пальцами, словно марионетки, премьер-министр действительно предоставил ему, как он выразился, определенные возможности. Это была контрразведка на дипломатическом уровне, и я мог только гадать, какого рода там шел обмен и что такого мы сделали для южноафриканцев, что нас обслуживали по высшему классу и не задавали при этом никаких вопросов.

Постепенно я превращался в Риардена. Новая прическа сильно изменила мою внешность, и я прилежно постигал трансваальский акцент Я изучал фотографии Риардена и старался подражать его манере одеваться и вести себя. К сожалению, фильмами о нем мы не располагали, а то, как человек движется, значит очень много. Но здесь приходилось идти на риск.

* * *

Однажды я сказал Макинтошу:

— Вы утверждаете, что я вряд ли встречу кого-либо из приятелей Риардена в Англии, поскольку погуляю на свободе недолго. Все это прекрасно, но у меня гораздо больше шансов столкнуться с ними в тюрьме, чем на Оксфорд-стрит.

Макинтош призадумался.

— Это верно, — сказал он. — Я вот что могу сделать. Я организую проверку всех, кто находится в тюрьме, и если кто-то из них бывал в Южной Африке, то добьюсь его перевода в другое место. Думаю, таких будет не много, риск сведется к минимуму.

Все это время он безжалостно дрессировал меня.

— Как звали вашего отца?

— Джозеф Риарден.

— Занятие?

— Шахтер на пенсии.

— Имя матери?

— Маргрит.

— Девичье имя?

— Ван дер Остхейзен.

— Где вы родились?

— Бракпен.

— Дата?

— 28 мая 1934 г.

— Где вы были в июле 1968 г.?

— Э… э… в Кейптауне.

— В каком отеле останавливались?

— «Артурз сит».

Макинтош сунул мне под нос свой палец.

— Неправильно. То было в ноябре того же года. Надо лучше учить.

— Я выкручусь с этим, если понадобится.

— Может быть, но надо работать без швов. Никаких трещин, которые надо залеплять.

И я снова по уши погружался в бумаги, хотя и с некоторой досадой. Господи, разве должен человек помнить каждую минуту своей жизни? Но, в сущности, Макинтош был прав. Чем больше я буду знать о Риардене, тем лучше.

Наконец, все было кончено, и Макинтош возвращался в Англию. Он сказал:

— Местные полицейские несколько встревожены по вашему поводу. Они не понимают, почему выбрали для этой работы вас и зачем я подцепил австралийского иммигранта и заставил его изображать Риардена. Боюсь, вам не придется вновь вернуться сюда.

— А они не проболтаются?

— Нет, не будет никаких разговоров, — заверил меня Макинтош. — Во-первых, о вас знают всего лишь несколько человек из высшего командования и они понятия не имеют, в чем вообще дело. Именно это их и беспокоит. Но они прекрасно понимают, что все совершенно секретно, на дипломатическом уровне и связано с государственной безопасностью. Что касается среднего и низшего звена полиции, — что ж, они будут удивлены, когда им сообщат, что Риардена посадили в Англии, но это принесет им только облегчение, и на время они вычеркнут его из своих списков.

— Если вы правы относительно «Скарперов», то они ведь проведут тщательное расследование здесь, в Южной Африке.

— Ничего не найдут, — сказал он с уверенностью. — Что ж, вы здорово поработали, Станнард. — Он улыбнулся. — Когда все будет позади, вы, возможно, получите медаль. Со страховой компанией, которую мы собираемся ограбить, втихую уладят, принесут им извинения, и на вашей репутации не останется никакого пятна.

— Если дело выгорит, — заметил я. — Если нет, я буду висеть на этом треклятом дереве. — Я посмотрел ему прямо в глаза. — Хотел бы я получить некоторую страховку… Я понимаю, что вы помешаны на секретности, и это правильно. Вы организовали все так, что только три человека знают об этой операции — вы, я и еще один. Я хочу знать, кто этот «еще один» — на случай, если что-то случится с вами. Представляете, в каком положении я окажусь, если вы попадете под автобус?

— Это справедливо, — подумав, сказал он. — Это моя секретарша.

— Ваша секретарша, — механически повторил я.

— О, миссис Смит очень хорошая секретарша, — сказал он. — Очень деловая. Она сейчас вовсю занимается этой операцией.

Я кивнул.

— Еще кое-что. Я сейчас перебирал в уме всякие возможности. Что будет, если меня извлекут из тюрьмы, а Слэйда нет?

— Тогда вы, разумеется, выходите на «Скарперов».

— А если Слэйда извлекут, а меня нет?

Макинтош пожал плечами.

— В этом вашей вины не будет. Придется передать дело обыкновенным властям. Не скажу, что мне нравится такая перспектива.

— А теперь скажите-ка вот что. Предположим и я, и Слэйд убегаем из тюрьмы. Что дальше?

— Ага, — сказал он. — Я понимаю, что вы имеете в виду.

— Надеюсь, что да. Что важнее? Нанести удар по «Скарперам» или затолкать Слэйда обратно в тюрьму?

Он помолчал с минуту.

— Слэйд, несомненно, более важен, хотя в идеале мне бы хотелось, чтобы вам удалось решить обе проблемы. Что касается возвращения Слэйда в тюрьму — смотрите сами. Если он вдруг… умрет, я плакать по нему не буду. Самое главное, чтобы он не вышел на свободу.

— Он бросил на меня быстрый взгляд своих голубых глаз. — Мертвые не говорят.

Значит, дело обстояло так. Приказано убить Слэйда — на мое усмотрение. Я начал понимать премьер-министра, у которого было особое мнение насчет Макинтоша. Иметь приближенного палача, действительно, довольно неловко…

На следующий день Макинтош уехал в Англию. Я последовал за ним два месяца спустя, получив еще одно письмо от Люси. Преступление было подготовлено.

Глава шестая

1

Погруженный в свои размышления, я держал в руке стакан и задумчиво смотрел на бренди, но не выпил ни капли. Время выпивок прошло, настало время раздумий. И думать мне надо было очень о многом.

Все произошло так, как планировал Макинтош. Преступление, суд, тюрьма, Слэйд — и «Скарперы». Но потом пошло наперекосяк. «Скарперы» оказались чрезвычайно хорошо организованной бандой и не менее внимательной к вопросам секретности, чем любая профессиональная шпионская группа. И вот я находился внутри нее, но был так же далек от того, чтобы расколоть ее, как если бы оставался в Южной Африке.

И все из-за этого проклятого шприца в трайлере, которого я не ожидал, как не ожидал и этого заключения. Впрочем, в чем-то я мог их понять. Они работали по принципу: «знай только то, что нужно». А тому, кто совершал побег, знать в подробностях, как это произошло — не нужно. Освободился — и все тут. Эти ребята оказались профессионалами высокого класса.

И я потерял Слэйда.

Это было хуже всего, и Макинтош выпустит мне кишки, если удастся когда-нибудь прошмыгнуть мимо Пончика. Полученные мной указания были, хотя и не прямыми, но ясными: при малейшей опасности того, что Слэйд окажется на свободе, его следовало убить. Я мог перерезать ему горло бритвой, когда он спал, или задушить его электрическим шнуром от лампы. Я не сделал ни того, ни другого.

Разумеется, если бы я однажды ночью убил Слэйда, то уже утром был бы покойником. Но я медлил вовсе не поэтому. Поразмыслив, я сделал ряд заключений: что мы со Слэйдом будем перемещаться вместе: что у меня сохранялся шанс убежать отсюда, захватив с собою Слэйда; что моя легенда все еще надежна. Ни одно из этих заключений не оправдалось, и ситуация, в которой я пребывал, оказалась скверной.

Я лежал на кровати, сцепив на затылке руки и недоумевал, как же все-таки они просекли подмену. Пончик пытался уверить меня, что я не Риарден на основании отпечатков пальцев, извлеченных из его досье на «Джон Форстер Сквер». Это была гнусная ложь, потому что я сам лично под наблюдением Макинтоша подменил отпечатки пальцев Риардена своими. Если Пончик знал, что я не Риарден, то, безусловно, не из-за отпечатков пальцев. Тогда почему он пытался обмануть меня?

Я напряженно думал, строя одну гипотезу за другой Допустим, Пончик только подозревает, что я не Риарден и берет меня на пушку. Но я не поддался и потребовал предъявить мне отпечатки пальцев, которые у него, скорее всего, отсутствовали, а если и были, то вполне соответствовали моим.

В конечном счете все сводилось к дилемме: либо Пончик точно знал, что я не Риарден, либо подозревал это. В обоих случаях проблема состояла в том, чтобы понять, как он дошел до этого. Где я допустил ошибку?

Я перебрал в голове все свои действия, начиная с прибытия в Англию, и не обнаружил никаких промахов. Я не совершил ничего такого — ни словом, ни делом, что поставило бы под сомнение мою легенду, и это привело меня к жуткой мысли, что где-то произошла утечка информации.

Я стал думать о Макинтоше. Вот вам крутой, безжалостный, целеустремленный негодяй, который продаст на мыло свою бабушку, если этим мылом понадобиться смазать подшипники государственной машины. Я беспокойно замотал головой. Пожалуй, я зашел в своих рассуждениях слишком далеко — должно быть, от усталости. Хотя в принципе все это верно. Если Макинтош сочтет необходимым нарушить секретность в отношении меня, то сделает это без колебаний.

Я обдумал такую возможность со всех сторон, но отверг ее, так как не видел в ней смысла. Значит, оставалось сверхэнергичная Люси Смит, которой Макинтош так доверял. Возникали и другие предположения, связанные с нарушением секретности, — скажем, его кабинет прослушивался какой-нибудь третьей стороной и тому подобное.

Я прошел в ванную комнату и подставил лицо под холодную воду. Черт с ним, с Макинтошем, и его путанными ходами. Главное сейчас выбраться из этой ловушки.

Я насухо вытер лицо, вернулся в спальню и, сев за стол, решил прикинуть, какое у меня в распоряжении имеется оружие. Подготовленный человек, должен уметь использовать в качестве оружия то, что имеется у него под рукой. К примеру, три раза в день мне приносили еду и к ней перец. В кармане у меня уже накопилось его достаточно, чтобы временно ослепить человека, если в этом возникнет необходимость и подвернется удобный случай.

Поразмыслив, я вынул из гардероба носок и наполовину наполнил его сырой землей из цветочных горшков, стоявших на подоконнике. Из каждого — понемногу. Я покрутил носок в воздухе и стукнул им себя по ладони. Удар получился приличным. Конечно, мешочек с песком был бы потяжелее, но и этот мог сойти. Есть много способов выбраться из запертой комнаты. Можно выстрелами выбить замок, но для этого нужен пистолет. Можно устроить пожар, но тут есть риск не успеть вовремя, и последствия могут быть чудовищными, — я всегда вспоминал историю Чарльза Лэмба о сожженном поросенке. Можно использовать обман в разных вариантах, но вряд ли этих ребят легко обмануть. Я уже пытался выманить у Пончика разрешение на прогулку, но он не поддался на мою уловку. Я стал думать о Пончике и о том, как он приходит ко мне в комнату. Он был очень осторожен. Дверь открывалась, он входил закрывал ее за собой, а человек снаружи запирал. Пончик всегда держался лицом ко мне. Я немного поэкспериментировал с ним — попытался очутиться позади него, но он ни разу этого не допустил. У него всегда был при себе пистолет. Когда дело идет о жизни, обращаешь внимание на малейшие детали, и как бы хорошо ни был скроен костюм, даже едва заметные выпуклости видны.

В общем, моей задачей было оказаться позади Пончика и стукнуть его наполненным влажным черноземом носком. А он должен был поверить в то, что я перед ним, а не позади него. Заставить его поверить можно было разве что гипнозом, но я все же нашел способ решить проблему.

Я отправился в ванную и осмотрел унитаз. Вода в нем спускалась с помощью короткой ручки в бачке. Требовался шнур. Его у меня не было, значит, надо его придумать!

Выключатель в ванной находился под потолком, и от него свисала крепкая нить. Она дала мне четыре фута. Настольная лампа на тумбочке имела провод с вилкой. Провод с пластиковым покрытием состоял из двух перекрученных жил. Когда я разделил их, мой шнур заметно удлинился. Лампа на туалетном столике добавила еще, но все же не хватило длины, так что пришлось изыскивать другие ресурсы. В дело пошел пояс от халата, который пришлось разъять на несколько полосок. Сплетя их вместе, я получил, наконец, то, что нужно. Теперь у меня было достаточно материала, чтобы соорудить еще и удавку, хотя для нее лучше подошла бы рояльная струна. Но жаловаться было не кому.

Я сделал петельку на конце шнура и насадил ее на рычаг унитаза; затем провел шнур за ванной вдоль стены спальни к двери. Сейчас мне очень бы пригодились небольшие шкивные колесики. За неимением их, я воспользовался скобками, которые прижимали электропровод к плинтусу, в надежде, что они выдержат.

Но они не выдержали.

Легкое потягивание не дало никакого результата. Более сильный рывок — и одна скоба вылетела из плинтуса…

Я вернулся в ванную и еще раз обследовал систему спуска воды. Рычаг двигался довольно туго, и мне стало ясно, что моим импровизированным шнуром его не повернешь. Тогда я снял крышку с бачка и осмотрел внутренний механизм — клапанный поплавок и связанное с ним устройство, изобретенное непризнанным гением Томасом Круппером. Опускание рычага вниз поднимало шток с резиновой затычкой. Поскольку для этого требовалось довольно значительное усилие, я решил отъединить шток от рычага и шнур привязать прямо к нему.

Полчаса спустя я был готов к новой проверке. Я удлинил шнур за счет полосы, оторванной от простыни. Она была, конечно, очень заметна, но в ванной это не имело значения. Я вышел из ванной, оставив дверь в нее чуть-чуть приоткрытой, и прошел на свой пост на другом конце шнура. Взяв его в руку, я внутренне помолился и потянул.

Туалет ответил долгожданным громким клокотаньем. Я выпустил из руки шнур и внимательно осмотрел комнату. Все должно быть на своих местах и выглядеть, как обычно, чтобы Пончик не мог раскрыть мой замысел. Затем я разодрал уже начатую простыню на полосы — они могли мне пригодиться в дальнейшем, — и аккуратно застелил кровать.

Кое-что еще оставалось сделать. Я открыл гардероб и осмотрел его содержимое. Там висели приличный темно-серый костюм, спортивная куртка с неподходящими к ней брюками, и стояли коричневые туфли. Я не знал, где нахожусь, и — в какой стране, в городе или в деревне, и заколебался в выборе одежды. Если в городе, то костюм — подходящая одежда. Если же в сельской местности — я буду виден в нем за милю. Менее формальная спортивная одежда показалась мне в любом случае более подходящей. И я выбрал куртку. Кроме того, взял шляпу и плащ.

Мне доводилось бывать в бегах и раньше и наиболее трудной проблемой в этой ситуации является умывание и вообще соблюдение гигиены. Если на щеках появится борода другого цвета, нежели волосы, я сразу же стану объектов пристального внимания окружающих, — та блондинка предупредила меня, что нужно бриться дважды в день. Недаром полицейские в поисках сбежавших преступников частенько наведываются в общественные туалеты на вокзалах и в отелях.

Следовательно, нужны бритва, кусок мыла, два полотенца — личное и банное. Все это удобно расположилось в карманах плаща и не особенно выпирало. Я взял изготовленную мной удавку и свернул ее в кольцо. Конечно, любой сколько-нибудь толковый полицейский, увидев это приспособление, сразу поймет, что оно значит, и отправит меня в тюрьму немедленно. Поэтому на случай возможного обыска я решил затолкать ее подальше, под кожаную ленту внутри шляпы.

Это относилось и к пистолету — если мне удастся им завладеть. Возник еще один вопрос: насколько оправдано применение оружия, если в этом возникнет необходимость?

Преклонение перед Джеймсом Бондом породило массу ерунды. Не существует никаких агентов под номерами с двойными нулями, никаких лицензий на убийство. Насколько я знаю, у меня никакого номера не было, если не считать номера на папке с документами как в любой канцелярии. Никто никогда не обращался ко мне как к номеру, кажем, 56 или, там, 0056. И секретные агенты вовсе не убивают направо и налево, когда им захочется. Это не значит, конечно, что они не убивают вообще, но делают это по специальному разрешению и при определенных условиях. Ликвидация посредством убийства вообще считается нежелательной — это грязное и опасное дело, тогда как существует много других гораздо более эффективных способов заставить человека молчать.

Макинтош не приказывал мне кого-либо убивать, кроме Слэйда, и это, вообще говоря, означало запрет на убийство. Убийства без приказа считаются в нашем деле «случайными», и любой агент, кто допускает такой «случай», теряет доверие у начальства и рассматривается как неумелый и ненадежный.

Фактически тут возникает старая, как мир, проблема: чем можно оправдать убийство другого человека? Я разрешил ее, применив древнюю цитату: «Убей или тебя убьют!» Это значит, что если надо мной нависнет угроза быть убитым, я буду убивать ради самозащиты, но не раньше. Я убил в своей жизни только одного человека, и потом меня выворачивало наизнанку в течение двух дней.

Решив этот вопрос, я начал планировать поджог. В шкафу находились полторы бутылки южноафриканского бренди, почти полная бутылка виски, столько же джина и полбутылки Рамбюи. Эксперимент показал, что наиболее горючий материал — бренди и Рамбюи, хотя горели они не так, как мне хотелось бы. Я пожалел, что не пристрастился к рому — существует отличная стоградусная жидкость, которая устроила бы меня сейчас больше всего, хотя Бог его знает, какое действие она оказывает на слизистую оболочку желудка.

Затем я лег в постель и заснул сном праведника.

2

На следующее утро завтрака не было. Таафе вошел без тележки и большим пальцем показал мне — на выход. Я пожал плечами и вышел. Кажется, игра подходила к концу.

Меня провели вниз по лестнице, через холл в зашторенную комнату, где я подписал чек. В холле я прошел мимо пожилой супружеской пары, которые нервно сидели на краешке своих стульев, словно в приемной в дантиста. Они без особого выражения на лицах посмотрели на меня, когда я проходил в комнату, где меня ждал мрачный Пончик.

— У вас была ночь на размышление, — сказал он. — В ваших интересах сейчас рассказать мне хорошую историю, мистер Как-вас-там.

Я сразу же перешел в наступление.

— Где же ваши дактилоскопические таблицы?

— Мы не храним их здесь, — сказал он лаконично. — В любом случае, они не нужны.

— Я все же не понимаю, о чем идет речь, — сказал я. — Если вы полагаете, что я провел ночь, придумывая для вашего удовольствия какую-нибудь басню, то вы сумасшедший. Хотя у меня здесь нет особых возможностей разнообразить свои занятия, все же я не потратил время так бездарно. — Это была совершенная правда.

Он с негодованием фыркнул.

— Вы лжец. Вбейте, наконец, себе в башку, что ваша карта бита! Осталось выяснить только одну подробность — настоящее имя. Мы знаем, что вы — не Риарден. Все, что нам надо знать: кто же вы, черт возьми!

Интересно, зачем ему так нужно было знать, кто я? У меня появилась идея на этот счет, и она мне совсем не понравилась. Если я не Риарден, то его волновал вопрос, будут ли меня разыскивать. При планировании убийства это серьезное соображение. Насколько важна моя фигура? Какие у меня контакты? На кого я работаю? Почему? На эти вопросы он и хотел ответа.

И он был совершенно уверен, что я не Риарден, что слегка встревожило меня. Я глубоко вздохнул.

— Я — Джозеф Риарден. Как мне сказал Косгроув, перед тем, как вы вынули меня из тюрьмы, меня досконально проверили. Почему такой внезапный поворот, Пончик?

— Не сметь называть меня Пончиком! — взвился он. — Мне не нужны отпечатки ваших пальцев, чтобы доказать вам, что вы не Риарден. Вы только что доказали это сами. Вы прошли в холле мимо мистера и миссис Риарден из Южной Африки. Это ваши дорогие и любимые родители, сукин сын! Вы не узнали их, а они не узнали вас.

На это мне нечего было сказать, поэтому я промолчал. Но в животе у меня неприятно засосало.

Пончик обнажил зубы в злобной ухмылке.

— Я ведь сказал, что ваша карта бита, вы провалились. Нам известен Макинтош, и не отрицайте, что знаете его. Нам известна ваша хитроумная комбинация, так что лучше для разнообразия сказать, наконец, правду.

На этот раз я в самом деле был потрясен, причем, так сильно, словно схватился за оголенный электрический провод. Мой провал мог означать много разный вещей, а вот провал Макинтоша значил нечто исключительно серьезное.

Я сказал:

— Ради Бога, отстаньте от меня, кто такой Макинтош?

— Это просто смешно, — сказал Пончик ядовито. Он взглянул на часы. — Я вижу, что придется применить более энергичные меры, но, к сожалению, у меня деловая встреча, сейчас нет времени. Я даю вам два часа на то, чтобы вообразить, что я имею в виду под «энергичными мерами». Могу только предупредить — они очень неприятны.

Несмотря на мое подавленное состояние, я чуть не расхохотался ему прямо в лицо. Он вел себя словно какой-нибудь отрицательный герой в плохом фильме. Никакой встречи у него, конечно, не было, просто он хотел, чтобы я провел два часа в думах о вполне представимых пытках и раскололся. И, конечно, вернется он не через два часа, а через час или, быть может, три. Это должно было усилить неопределенность ситуации. Пончик был любителем, черпавшим свой арсенал средств из телевизионных передач. Я думаю, что внутренне он был слишком мягок, чтобы приступить к пыткам, и надеялся, что я сдамся сам.

— Хорошо, — сказал я. — Если вы хотите, чтобы я что-нибудь сочинил, я сочиню. Мне как раз понадобится два часа.

— Нам не нужны ваши сочинения, нам нужна правда.

— Но вы же ее знаете, черт побери!

Он просто пожал плечами и махнул рукой человеку, который снова отвел меня в мою комнату. Чета Риарденов, — если это были они, — испарилась из холла. Мне пришло в голову, что это просто блеф со стороны Пончика. Но он знал о Макинтоше.

Оставшись в комнате, я приступил к действиям. Быстро побрившись, я положил бритву и все остальное в карманы плаща, надел спортивную куртку, взял в руку носок с землей и расположился за дверью, держа в руке один конец сооруженного мной шнура.

Ждать пришлось долго, — мне показалось, что прошли часы, но я должен был стоять точно в том месте, потому что в моей ситуации расчет времени решал все. Осмотрев спальню, я нашел ее в полном порядке. Дверь в ванную чуть приоткрыта, но от входной двери это не заметно. Шнур, шедший вдоль стены, не виден, во всяком случае с первого взгляда. Мне оставалось только стоять и ждать.

Хотя мне показалось, что я стоял целую вечность, прошел всего час, и Пончик появился. Я предсказал правильно. Услышав голоса за дверью, я напряг руку с концом шнура. Как только раздался звук поворачиваемого ключа, я начал тянуть за шнур. Когда дверь открылась, вода с шумом побежала из бачка.

Пончик вошел в комнату с опаской, но, услышав шум воды в туалете, почти зримо расслабился, сделал шаг вперед, закрывая дверь, и замок щелкнул. Он шагнул дальше в комнату, не оборачиваясь. Он мог бы заметить меня, даже чуть-чуть скосив глаза, но это не пришло ему в голову — ведь я же был в туалете.

Но я не был в туалете! Я сильно ударил его своим носком, значительное сильнее, чем ударил почтальона у офиса Киддякара. Он раскрыл рот, колени его подкосились, но он устоял на ногах и дернул головой, хватая ртом воздух и пытаясь закричать. Я ударил его еще раз, затем еще, вышибая сознание из его мозга.

Когда он стал падать, я подхватил его, чтобы тело не грохнулось на пол с шумом, который можно было услышать снаружи. Мне казалось, что уже мои удары по его голове породили эхо в углах комнаты, и я замер, держа Пончика на руках и ожидая, что может произойти дальше.

Ничего, к счастью, не произошло, и я с облегчением опустил его на пол. Первым делом я сунул руку ему за пазуху и вытащил ладный плоский пистолет с девятью патронами в магазине, но с пустым патронником. Я был прав. Этот человек не профессионал. Носить с собой оружие с пустым стволом — все равно, что носить кусок металла. Какой толк в пистолете, если из него нельзя выстрелить мгновенно?

Я вставил обратно магазин, взвел затвор и, послав патрон в ствол, поставил пистолет на предохранитель. Все это время я громко говорил. Мертвое молчание в комнате сразу же насторожило бы охранника снаружи.

Я снял с Пончика пиджак и нагрудную кобуру, затем связал ему руки и ноги лентой от простыни и не забыл сунуть в рот кляп. Он с шумом задышал через нос, и я удостоверился, что ударил его не так уж сильно. Не говоря о моральном аспекте проблемы, мне он был нужен живой. У меня было ему применение.

Я быстро обшарил его карманы. Мне сразу же попался бумажник, из которого, когда я открыл его, торчали кончики банкнот. Это было удачно — деньги мне могли понадобиться. Я не стал копаться в нем дальше, а просто сунул его в свой карман вместе с записной книжкой и продолжал поиски. Я нашел еще пригоршню мелочи и пару магазинов к пистолету, что тоже конфисковал. Все остальное я оставил ему, кроме авторучки и перочинного ножа.

Затем я приступил ко второй части плана. Сняв с кровати матрас, я бросил его под дверь и вспорол ножом Пончика обшивку. Матрас был набит прекрасной горючей хлопчатобумажной трухой, которую я кучей насыпал тут же, и приготовил бутылку с бренди и Рамбюи.

Пончик в это время стал обнаруживать признаки жизни. Он зашевелился, закряхтел, из его носа вырвалось довольно громкое хрюканье, которое должно было быть стоном, если бы не кляп во рту. Я зашел в ванную, наполнил стакан холодной водой и, вернувшись, выплеснул ее ему в лицо. Он опять хрюкнул, и глаза его приоткрылись.