— Насколько мы понимаем, — продолжал я, — вы связались с агентством по усыновлению по поводу нашей дочери Энджелины.

Морленд кивнул.

— Согласно данным миссис Перала из агентства, Гэрретт не желает подписывать бумаги, дающие нам полную опеку над Энджелиной. Это явилось для нас страшным потрясением. Агентство утверждает, что такое происходит у них впервые. Конечно, вы понимаете, что мы не представляли, что кто-то может ждать восемнадцать месяцев, а потом сделать заявление.

Гэрретт не смотрел на меня. Он по-прежнему чередовал изучение потолка с беглыми взглядами на мою жену. Морленд сидел неподвижно, но я видел по быстрой пульсации на его виске, что он становится возбужденным.

— Мистер Морленд, — сказал я, — мы любим Энджелину, и она любит нас. Мы единственные родители, которых она знает. Биологическая мать выбрала нас из нескольких весьма достойных пар, а мы сделали все возможное, чтобы обеспечить девочку любящей семьей и домом. Мелисса ушла с работы, чтобы посвящать ребенку все время. Она мать Энджелины. — Я не добавил, что я ее отец. Сейчас не было причин восстанавливать против нас Гэрретта, который, как мне казалось, на нашей стороне.

— Мы надеемся, что вы и Гэрретт, встретившись с нами и увидев наш дом, согласитесь подписать бумаги.

Мне нравилось то, как Морленд меня слушал, и я заметил, что его взгляд скользнул по комнате, когда я упомянул наш дом.

Меня ободрили его слова:

— У вас очень приятный дом, и я не сомневаюсь в вашей искренности.

Потом это пришло:

— Но…

Краем глаза я увидел, как Мелисса вздрогнула.

— … У нас другая точка зрения. — Морленд указал на Гэрретта. — Мой сын совершил ужасную ошибку. Мне стыдно за него. Его матери Келли стыдно за него. Ему самому стыдно за себя. Такое поведение — черное пятно на нашей семье. Тогда у него были плохие друзья, и они сбили его с толку. Больше он с ними не дружит. Вот почему мы отослали его на время. Мы хотели, чтобы он повзрослел и стал мужчиной. Но Гэрретт и наша семья, мы не можем избежать ответственности за его глупое поведение в юности. С этой ситуацией мы должны разбираться сами, в кругу семьи. Мы хотим воспитывать нашего ребенка в нашей семье.

Я не мог найти слов. «Нашего ребенка»!

— Мистер и миссис Мак-Гуэйн, — продолжал Морленд, склонившись вперед на стуле и переводя взгляд с меня на Мелиссу, — думаю, вы знаете, что я федеральный судья. Я известен, как строгий, но справедливый блюститель закона. Я верю в ответственность за свое поведение. Если я хочу что-нибудь передать моему сыну, так это чувство ответственности. Гэрретт ответствен за зачатие и рождение этого ребенка. Пожалуйста, не поймите меня превратно. Я ничего не имею против вас или вашей жены. Очевидно, вы любите девочку и предоставили ей чудесный дом и чудесное окружение. Мне жаль, что это произошло. Я искренне сожалею. Мы не знали о нашей внучке, пока я не нашел письма из агентства по усыновлению в комнате Гэрретта. Он даже не вскрыл их. — Судья бросил испепеляющий взгляд на сына, который закатил глаза. — Уверен, что вам могли бы предложить и других детей?

Его слова звучали почти рассудительно.

«Ну, Мелисса! — мысленно взмолился я. — Скажи что-нибудь!» Но она вместо этого изучала Морленда с холодным любопытством.

— Мистер Морленд, — заговорил я как можно мягче, — вы просите о невозможном. Энджелина была нашей дочерью девять месяцев, не говоря уже о семи месяцах, которые мы провели с биологической матерью, ожидающей родов. Мы одна семья. Мне незачем указывать, что в течение всего этого времени мы ничего не знали ни о Гэрретте, ни о вас. Если бы вы позаботились, мы могли бы связаться с вами. Приходить сейчас сюда просто неразумно.

Морленд сочувственно кивнул:

— Я знаю, что это будет очень трудно для вас. Я также знаю о ваших финансовых издержках.

Я почувствовал, что начинаю ерзать.

— Я произвел некоторые изыскания, мистер и миссис Мак-Гуэйн. Я знаю, что процедура усыновления стоила вам двадцать пять тысяч долларов. Я знаю, что миссис Мак-Гуэйн больше не работает, что заслуживает восхищения. И я знаю, мистер Мак-Гуэйн, что жалованья в пятьдесят семь с половиной тысяч в год недостаточно для содержания такого дома и семьи. Я сочувствую вам обоим, но мы поняли, как глубоко вы в долгу и как это неприятно. Я готов покрыть все ваши расходы, в том числе по усыновлению другого ребенка.

Его осведомленность свела на нет нашу тщательную подготовку к встрече. Я бросил взгляд на Мелиссу. Ее лицо превратилось в гипсовую маску. Взгляд был твердым и напряженным, какого я никогда не видел. Он ободрял и пугал меня одновременно. Меня удивляло, что она молчит, а я не бросаюсь через стол на судью.

— Дело не в деньгах, — сказал я. — Сейчас слишком поздно для этого. Может быть, если бы вы обратились к нам до рождения Энджелины…

— Я ничего не знал. — Морленд повысил голос от нахлынувшего гнева, но не на нас. Он посмотрел на сына с глубоким презрением. — Гэрретта вместе с его матерью не было в стране несколько месяцев. Он никогда нам об этом не рассказывал. В противном случае нас бы не было здесь теперь.

— А где вы были? — обратилась к Гэрретту Мелисса ледяным голосом.

Но Гэрретт словно не понимал, что она разговаривает с ним.

— Он был в Нидерландах и Англии, посещая родственников, — ответил за него Морленд. — У Келли обширная семья, а кроме того, они просто путешествовали. Мы узнали об этом, — судья указал на нас, — только два месяца назад.

Гэрретт снова закатил глаза.

— Вы знали, что она беременна? — спросила у него Мелисса.

Гэрретт посмотрел на нее с полуулыбкой и пожал плечами, словно говоря: «Какая разница?»

Я склонился вперед, привлекая внимание Морленда.

— Речь не о вас, не о вашем сыне и не о нас. Речь об Энджелине и о том, что лучше для нее. — Попытка вставить клин между отцом и сыном.

Морленд ответил после долгой паузы:

— Согласен — речь о ребенке. Но ребенок часть моей семьи, нашей семьи, несмотря на поведение моего сына. Это наша кровь и наша ответственность, а не ваша. Мы должны исправить допущенную ошибку.

Позже я осознал, что за все время, проведенное в нашем доме, Морленд ни разу не сказал «Энджелина» — только «ребенок».

Я посмотрел на Гэрретта. Он игнорировал нас — его взгляд был устремлен на Мелиссу, которая на сей раз это заметила. Напряженность их взглядов словно сгустила атмосферу в комнате. Я не мог больше этого выносить.

— Гэрретт, — обратился к юноше я.

Никакой реакции.

— Гэрретт.

Медленно и презрительно он повернулся ко мне.

— Я должен задать вам вопрос.

Он поднял брови.

— Вы действительно хотите быть отцом? Действительно хотите круто изменить вашу жизнь? Вы сознаете, что за труд заботиться о ребенке и содержать его?

Морленд сразу же заговорил вместо сына.

— Ребенка будем воспитывать я и Келли. Она станет нашей внучкой и нашей дочерью. Гэрретт пойдет в колледж, чтобы стать адвокатом или врачом, а когда он женится и заимеет свой дом, то возьмет ребенка к себе.

— Я спросил Гэрретта, — напомнил я.

— Ему нечего вам ответить, — сказал Морленд с жаром в голосе. — Мы обсуждали это в нашей семье, и все будет именно так.

Гэрретт наблюдал за моей реакцией на слова его отца.

— А каково участие вашей жены? — спросила судью Мелисса. — Почему она не приехала с вами?

— Ей было неловко, — ответил Морленд, поджав губы.

— Она не хочет встречаться с нами? — В голосе Мелиссы звучала горечь.

Морленд покраснел и уставился на свои туфли.

— Она смущена.

Это звучало как ложь.

Он сменил тему.

— Я бы хотел посмотреть на ребенка.

— Она спит, — сказала Мелисса.

— Я не стану ее будить.

Мелисса с отчаянием поглядела на меня.

— Может быть, лучше не смотреть на нее сейчас, — сказал я.

— Я хочу знать, как она выглядит, — твердо заявил судья.

На целую минуту повисла пауза. Внутри у меня все горело, а ладони были сухими и холодными. Уверенность, которая была у меня в начале встречи, начала иссякать. Казалось, будто комната, где мы сидим, слегка наклонилась и стала незнакомой.

Мелисса вздохнула:

— Я отведу вас наверх.

— Ты уверена? — спросил я.

Мы уступили в чем-то? Я не знал. Может быть, Мелисса думала, что, если Морленд увидит Энджелину спящей в ее кроватке, он смягчится? В конце концов, дискуссия до сих пор была абстрактной. Картина, запечатлевшая спящего ребенка, могла помочь нам.

— Уверена, — ответила она.

Я повернулся к Гэрретту:

— Вы тоже хотите пойти?

Гэрретт покачал головой:

— Я бы хотел кока-колу или что-нибудь в этом роде. У вас есть кока-кола?

Он не хотел видеть дочь. Это ободрило меня. Пока Мелисса провожала Морленда вверх по лестнице, я пошел в кухню за напитком. Мелисса держала запас диетической кока-колы в глубине холодильника. Я наполнил стакан льдом из морозилки и отнес банку и стакан в гостиную. Гэрретт стоял у камина, глядя на фотографии нашей свадьбы, моих родителей на ранчо, семьи Мелиссы на их встрече прошлым летом в «Бродмуре» в Колорадо-Спрингс, новорожденной Энджелины на руках у Мелиссы.

По детскому монитору я слышал, как открылась дверь комнаты Энджелины.

Я передал банку и стакан Гэрретту, который молча взял банку. То, что он остался внизу, навело меня на мысль.

— В действительности вы не хотите быть отцом, не так ли?

— Не слишком хочу.

— Значит, все дело в вашем отце?

— У него свои идеи.

— Можете вы отговорить его?

— Не думаю.

— Но вы попытаетесь?

Гэрретт посмотрел на меня. Что-то в его глазах меня обеспокоило. Казалось, он видел во мне кого-то, кто не в силах его понять, и потому не стоящего объяснений.

— Просто подпишите бумаги, — сказал я. — Тогда ваши родители ничего не смогут сделать.

Он изобразил полуулыбку.

— Я сделаю для вас все, что смогу, если вы подпишете их, — убеждал я, понятия не имея, что могу для него сделать.

— Мой отец очень богат, — сказал он. — Я не нуждаюсь в вас.

— Можете нуждаться, если подпишете бумаги. — Я снова пытался вовлечь его в мужской разговор. — Послушайте, мы все совершаем ошибки. Никто из нас не совершенен. Поверьте, отцовство изменит вашу жизнь. Это хорошая вещь, но к нему нужно быть готовым. Вам от многого придется отказаться. Ваша жизнь больше не будет принадлежать вам. Вы потеряете вашу свободу. К тому же подписать бумаги — это будет справедливо, согласитесь.

Гэрретт кивнул, его глаза блестели. Он слушал меня и, казалось, хотел слушать еще. Но у меня крепло странное чувство, что он не столько поощряет, сколько подстрекает меня.

По монитору я услышал слова Мелиссы:

— Не прикасайтесь к ней.

Ее тон испугал меня.

— Я только хочу перевернуть ее и посмотреть на ее лицо, — сказал Морленд.

— Я сама это сделаю.

Я услышал, как шуршат пеленки Энджелины.

— Вот.

Гэрретт и я уставились на монитор, напрягая слух.

— Она красива, — промолвил Морленд. — Похожа на своего отца и на меня.

Мелисса молчала.

— Видите маленькую родинку на ее икре? У меня такая же родинка. Это знак принадлежности к Морлендам.

— Нет! — сказала Мелисса.

Что он делал?

— Я хочу взять ее на руки.

— Я сказала — нет.

— Хорошо, — согласился Морленд, — не буду ее будить. Могу я, по крайней мере, ее сфотографировать, чтобы показать Келли?

— Я бы предпочла, чтобы вы этого не делали, — вздохнула Мелисса.

— Только одно фото?

Ее молчание было воспринято Морлендом и мной как знак согласия. Я услышал щелчок цифровой камеры.

— Я хочу посмотреть на нее еще несколько минут.

— Только смотрите.

Я поставил стакан со льдом на кофейный столик и приготовился подняться наверх. Мои руки дрожали, и я сжал кулаки, чувствуя себя на грани потери контроля. Если бы он сказал что-нибудь еще, сделал еще один снимок, прикоснулся к ней…

— Пожалуйста, миссис Мак-Гуэйн, — заговорил судья. — Не делайте ситуацию еще более трудной.

— Она мой ребенок, — сказала Мелисса, — а вы хотите забрать ее у меня.

— Я понимаю, что́ вы должны чувствовать, — мягко произнес он.

Я глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться. Уже давно я не был так зол. Я снова подумал о кольте 45-го калибра. И я знал, что мы с Мелиссой входим в новый мир, где все по-другому.

Я заметил, что Гэрретт наблюдает за мной с ухмылкой на лице.

— Что вы собирались делать? — спросил он.

— Ничего, — ответил я.

— Как бы не так!

— Вы не хотите посмотреть на ребенка? — осведомился я.

— Нет, — сказал он, лениво скривив губу.

— Подпишите бумаги!

— У вас приятная жена, — промолвил Гэрретт. — Мне она нравится.

Его насмешливое поведение сменилось равнодушным, когда Мелисса и Морленд спустились по лестнице. Он смотрел не на отца, а на Мелиссу.

— Может быть, я приду к вам посмотреть игру «Бронкос», — сказал Гэрретт.

— Что? — Я снова был ошеломлен.

— Вероятно, мне следует познакомиться с вами поближе, — продолжал он, все еще глядя на Мелиссу.

Я не знал, как на это реагировать. По лицам Мелиссы и Морленда я понял, что они не слышали наш диалог.

Морленд остановился на площадке и пожал Мелиссе руку.

— Благодарю вас, — сказал он. — Она очаровательна.

— Да, — отозвалась Мелисса, невольно улыбнувшись, и добавила: — И она наша.

— Это нам предстоит решить.

— Нет, — возразила Мелисса. — Решать тут нечего.

Я восхищался ее твердостью. Нет — и все тут.

— Пошли, Гэрретт. — Морленд повернулся к нам. — Спасибо за кофе. Было приятно с вами познакомиться.

Гэрретт допил свою кока-колу и передал мне пустую банку, позволив Морленду пройти вперед. На его лице было выражение, как будто он не верил своей удаче.

— Что? — спросил я.

Уголки его рта приподнялись, а зрачки расширились так, что я почти услышал, как он говорит себе: «Теперь вы у меня в руках, верно? Вы не осмелитесь сказать или сделать ничего, что могло бы меня разозлить, иначе я не подпишу бумаги».

Потом он широко улыбнулся, и у меня по спине пробежал холодок.

— Сын? — Морленд открыл парадную дверь, и Гэрретт вышел, бросив взгляд на меня.

— Позже, — кинул на ходу он.

Морленд обратился к Мелиссе:

— Мне нужно подумать. Вы очень симпатичные люди. Но…

Снова это «но»!

— Обстоятельства дела абсолютно ясны. Я просматривал кодекс законов о семье и встречался с друзьями, которые специализировались на них. Биологическая мать подписала отказ от родительских прав, но отец — Гэрретт — нет. Следовательно, он должен быть опекуном ребенка. Никакой суд это не опровергнет. Тем не менее я все еще чувствую, что мы можем договориться. Очевидно, что вы любите девочку и действуете ей во благо. Вероятно, вы сможете посещать ее иногда и быть частью ее жизни, как тетя и дядя. Но факт в том, что в ребенке течет наша кровь и по закону дитя принадлежит нам. От этого никуда не деться. Кровь есть кровь, а закон есть закон. Любой судья может убедиться, что у нас есть средства заботиться о девочке и чудесная домашняя обстановка.

— Что это значит? — спросила Мелисса. — Что у нас этого нет?

— Конечно, вы делаете все, что в ваших силах, — не без сочувствия отозвался Морленд.

— Мы любим Энджелину! — В голосе Мелиссы слышались панические нотки.

Джон Морленд кивнул и поджал губы.

— Подумайте о том, чтобы Гэрретт подписал бумаги, — сказал я. — Вы говорите, что мы можем усыновить другого ребенка, а он должен принять на себя ответственность. Так может сделать иначе — Гэрретт будет иногда посещать ее и быть дядей?

Я почувствовал, как в меня впились глаза Мелиссы. Она не хотела иметь ничего общего ни с кем из них.

— А, компромисс. — Морленд приподнял руку, словно провозглашая за меня тост без бокала. — Вряд ли это произойдет. Надеюсь, мы сможем решить это между собой, без продолжительной судебной тяжбы, которую вы, безусловно, проиграете. Это сделало бы все эмоционально труднее для вас и для ребенка. Фактически это было бы жестоко в отношении девочки, так как исход совершенно ясен, а ваша способность платить адвокатам ограничена.

Я знаю, что у вас голова идет кругом. Но мое предложение остается в силе. Для усыновления есть другие дети, и я в состоянии помочь вам с этим. Существуют тысячи детей, которые могли бы расти и быть любимыми в таком доме, как ваш. Давайте поговорим о времени. Хотя мы имеем все права требовать ребенка немедленно, это было бы безжалостно. И мы хотим избежать сцены с автомобилями шерифа, подъезжающими к вашему дому, чтобы забрать ребенка силой. Поэтому мы даем вам три недели, чтобы сказать «до свидания», — до конца месяца. Сегодня воскресенье. Это должно дать вам достаточно времени, чтобы начать процедуру нового усыновления — с моей помощью — и попрощаться с ребенком. Я уже уведомил шерифа о дате, и он со своей командой готов действовать. Пожалуйста, не принуждайте его к этому. Сожалею, но это лучшее, что мы можем сделать. Три недели.

Гэрретт стоял с непроницаемым лицом, не позволяющим прочесть его мысли.

— Ну, — сказал Морленд, — мы лучше поедем. Догадываюсь, вы будете смотреть «Бронкос». По крайней мере, в этом мы с вами сходимся.

Он закрыл за собой дверь. Мелисса присоединилась ко мне у окна. В комнате, казалось, не хватает кислорода. Мы наблюдали, как Гэрретт опустился на пассажирское сиденье и захлопнул дверцу, глядя перед собой. Прежде чем потянуться к ручке дверцы, Морленд посмотрел на наш дом, словно принимая решение, которое причиняет ему боль. Он выглядел виноватым и в то же время решительным. У меня упало сердце. Я знал, что он никогда не изменит своих намерений.

Но он еще не мог уехать. Мой друг Коуди выбрал этот момент, чтобы подъехать к нашему дому в своей полицейской «краун-виктории», и блокировал машину судьи на подъездной аллее. Судья стоял, уставясь на него. Коуди вышел из автомобиля и открыл багажник с неизменной сигаретой во рту. Я слышал громкие звуки музыки кантри по его радио. Коуди достал мощную дрель, которую позаимствовал несколько месяцев назад и наконец решил вернуть, вместе с упаковкой двенадцати бутылок дешевого пива и повернулся к дому. Тогда он увидел судью.

Я не мог слышать их слов, но Коуди, очевидно, извинялся. Он бросил дрель и пиво в багажник и быстро дал задний ход, пропуская судью и Гэрретта.

Мелисса ничего этого не видела, она прятала лицо на моей груди.

— Это не может произойти! — вскрикнула она.

— Знаю.

Мелисса отстранилась и посмотрела на меня. Я никогда не видел на ее лице такой маниакальной убежденности.

— Поклянись мне, Джек, что ты сделаешь все возможное, чтобы спасти от них нашего ребенка!

Я кивнул, крепче прижав ее к себе.

— Поклянись!

— Клянусь. — Внутри меня словно полыхал огонь.

Коуди вошел в парадную дверь. Его рыжеватые волосы были растрепанными, а свитер — грязным.

— Господи, надеюсь, что судья не узнал меня. Я не должен использовать машину, когда не на дежурстве. Что он здесь делал? Эй, что не так с вами обоими? Вы выглядите, как будто увидели призрака.

Из другой комнаты мы услышали по монитору, как шевелится Энджелина. Она зевнула, вздохнула, и кроватка скрипнула, когда она попыталась сесть. Девочка сказала:

— Ма…

Глава 3

Этим вечером, спустя две минуты после начала первой четверти игры «Бронкос», я услышал глухое бормотание автомобильного мотора на нашей подъездной аллее. Мелиса наверху купала Энджелину.

В дверь позвонили.

На пороге стояли трое: Гэрретт, молодой латиноамериканец, покрытый татуировками и похожий на гангстера, и тощий рыжий субъект, одетый в том же стиле «хип-хоп», что и латиноамериканец. Ярко-желтый «хаммер» Гэрретта был припаркован на аллее, выглядя как мускулистый дядюшка моего «джипа-чероки».

— Привет, — фамильярно поздоровался Гэрретт. — Надеюсь, вы не возражаете, что я привел моих друзей Луиса и Стиви?

Я ничего не сказал.

— Проблема? — спросил он.

Стиви ухмыльнулся.

— Привет, amigo,[2] — сказал Луис и кивнул мне.

Гэрретт и Луис уселись на той же кушетке, которую Гэрретт занимал ранее в этот день. Стиви сел на валик. Его поведение указывало, что он довольствуется в троице подчиненным положением. Трое парней смотрели игру молча, без единого комментария. Но они не выглядели скучающими — скорее настороженными — и ничего не упускали, наблюдая, как Мелисса спустилась по лестнице, прошла в кухню и закрыла дверь. Взгляд, который Гэрретт бросил на Луиса, казалось, спрашивал: «Видишь? Что я тебе говорил?»

Луис был ниже и смуглее Гэрретта, с тупой физиономией мопса, которая выглядела так, словно по ней колотили молотком. Он был облачен в белую майку, клетчатую рубашку с длинными рукавами слишком большого размера и широкие штаны. У него были коротко остриженные черные волосы, тусклые черные глаза и татуировка на шее под подбородком — «Сур-13». Тяжелые и массивные башмаки без шнурков выступали вперед. Стиви также носил одежду большего размера и красную бандану на голове. Но его стрижка, безупречные зубы и дорогие кроссовки выдавали богатенького мальчика, претендующего на роль гангстера. Я легко представлял Стиви в качестве друга Гэрретта. Но Луис напоминал настоящего уголовника и не слишком подходил к их компании.

Во время рекламы лечения эректильной дисфункции я спросил:

— Гэрретт, вы хотите о чем-то поговорить со мной?

Он посмотрел на меня:

— Да, хочу.

Я кивнул, поощряя его.

— Я бы хотел выпить чего-нибудь холодного. Та кока-кола подошла бы. Думаю, мои друзья ко мне присоединятся.

— Я хочу пива, приятель, — усмехнулся Луис, показывая золотые зубы.

— Я тоже, — сказал Стиви с легким — и фальшивым — мексиканским акцентом.

Я покачал головой. Невероятно!

— Может быть, какие-нибудь закуски, — добавил Гэрретт. — Чипсы с соусом? Вы не закусываете во время игры?

— Мы всегда закусываем, — сказал Луис.

Я выругался сквозь зубы и пошел за напитками. Ни пива для Луиса и Стиви, ни чертовых закусок. Возвращаясь в гостиную, я слышал, как они усмехаются. Мне пришлось закрыть глаза и задержать дыхание, чтобы справиться с гневом.



Во время третьей четверти я спросил Гэрретта, думал ли он о том, чтобы подписать бумаги.

— Не думал, — ответил Гэрретт. — Вам надо поговорить об этом с моим отцом.

Я заметил очередную усмешку на лице Луиса.

— Он всегда говорит за вас?

— В данном случае — да.

— Почему?

Гэрретт встретился со мной взглядом, и я ощутил холодок.

— Мы заключили соглашение, — сказал он.

Прежде чем я успел спросить, что это за соглашение, Мелисса вышла из кухни, чтобы подняться наверх и лечь спать. Глаза и внимание Гэрретта тут же переключились на нее.

Одновременно из кухни проковылял Харри, наш старый лабрадор. Гэрретт отпрянул к стене.

— Он безобидный, — улыбнулся я. — Харри любит всех.

— Не могли бы вы убрать его? — попросил Гэрретт.

— Конечно, — озадаченно ответил я. Меня всегда удивляет, когда кто-то не любит собак.

Я выпустил Харри на задний двор. Парни не двигались — на лице Гэрретта было написано отвращение.

— У кого-нибудь аллергия? — спросил я.

— Нет. — Гэрретт произнес это тоном, дающим понять, что он больше не желает обсуждать эту тему.

— Он не любит собак, — сказал Луис. — А у меня их четыре. И все бойцовые, приятель. С моими собачками шутки плохи.

— Не возражаете, если я воспользуюсь вашей ванной? — спросил Гэрретт.

— Она наверху слева, — ответил я, думая, не хочет ли он взглянуть на Мелиссу в спальне Энджелины. Но Гэрретт быстро вышел. Когда он поднимался, Луис сказал:

— Я следующий, приятель.

Когда наверх отправился Луис, я повернулся к Гэрретту, игнорируя Стиви.

— Что вы от нас хотите? Почему вы привели сюда своих друзей? — Я знал, что сжимаю подлокотники кресла слишком сильно.

— Вы что, не любите мексиканцев? — невинно осведомился Гэрретт. — Луис заставляет вас нервничать?

— Дело не в том.

— А мне кажется в том. Что ты думаешь, Стиви?

— Мне тоже так кажется, — сказал Стиви.

Гэрретт улыбнулся мне:

— Вы напоминаете мне мою мачеху. Ей тоже не нравится Луис.

— Вашу мачеху?

— Да. Моя мать умерла. Келли — моя мачеха. Мы оба знаем, что вы должны быть доброжелательны по отношению ко мне, — продолжал Гэрретт. — Иначе я не подпишу бумаги.

— В какую игру вы играете? — спросил я.

— Ни в какую.

— Вы собираетесь подписать их?

Он пожал плечами:

— Я все еще думаю об этом. Все зависит от того, как вы будете держаться со мной и моими друзьями. Если вы оскорбите меня или их, то не получите того, что хотите.

Я хотел двинуть его кулаком в зубы, но вместо этого еще крепче сжал подлокотники.

Гэрретт посмотрел на Луиса, наконец спустившегося с лестницы. Его лицо странно покраснело.

— Закончил? — спросил его Гэрретт.

— Да. — Луис повернулся ко мне: — С вашим туалетом что-то не так, приятель. Вы должны его починить.

— С ним все в порядке.

— Нам пора идти, — сказал Гэрретт. — Завтра у меня школа. Увидимся позже.

Они вышли. Я услышал, как завелся мотор «хаммера», и выключил свет, чтобы лучше их видеть. Мне показалось, что они разговаривают и смеются. Наконец, автомобиль дал задний ход по подъездной аллее и медленно выехал на улицу.

Когда машина скрылась, Мелисса крикнула сверху:

— Джек!

Унитаз был наполнен коричневой водой, переливающейся на коврик. Вонь стояла жуткая. В воде плавала масса фекалий.

— Я позвоню сантехнику, — сказал я.

— Позвони Коуди, — посоветовала Мелисса. — И Брайену тоже.

Глава 4

Я рос на ранчо в Монтане, точнее, их было несколько. Четко помню каждое из них. Помню расположение зданий, коррали, укрытия. Ранчо находились в Икалаке на востоке Монтаны, Биллингсе, Грейт-Фоллс, Таунсенде, Хелене. Мой отец был десятником и перебирался с одного ранчо на другое, меняя работу. Я бы хотел сказать, что он двигался вверх, но, увы, это не так. Некоторые ранчо были лучше других, но у всех имелись хозяева, с которыми мой папа не мог ужиться. У него были собственные идеи насчет коров, лошадей и управления ранчо, и если хозяин не соглашался с ним, отец говорил моей матери, что они «не сошлись характерами». Мать вздыхала, и начинались поиски другой работы. Отец упаковывал наши вещи в трейлер, и мы перебирались в очередное место. Неизменными оставались только мои родители, и чем я становился старше, тем больше стыдился их.

С тех пор я многое обдумал и чувствую себя виноватым. Они были простыми людьми из другой эры и другого менталитета. Мои родители были Джоудами.[3] Они тяжело работали и даже не смотрели на окружающий мир. Читали они редко, а их разговоры сводились к земле, еде и погоде. Папа не покупал цветной телевизор до тех пор, пока у него не осталось выбора. Но во многих отношениях родители дали мне то, что я тогда не признавал и не ценил. Они дали мне перспективу. Я — единственный известный мне человек, который рос снаружи нашей среды. Мне знакомы тяжелая работа и страдания, потому что на них специализировалась моя семья. Когда мои сослуживцы жалуются на скуку или обилие бумаги на столах, я противопоставляю этому коровьи роды во время весенних буранов, когда приплод замерзает, если вы не поместите его в амбар через несколько минут.

Я был просто недостаточно крепок для работы на ранчо. Я чинил изгороди, клеймил и вакцинировал скот, вываливал сено из фургонов, чтобы кормить стадо зимой. Но это не увлекало. Я никогда не относился с неуважением к работе отца, но она меня не интересовала. Моя мать сдерживала свою привязанность ко мне, за исключением неожиданных и неуместных моментов. Помню, как я однажды шел по грязной дороге к остановке школьного автобуса и услышал, что мать бежит за мной. Я остановился и закрыл голову руками, ожидая колотушек и думая, что такого я натворил. Вместо этого она обняла меня и стала целовать, говоря со слезами на глазах: «Ты моя жизнь, мой чудесный мальчик». Мать продолжала меня тискать, когда подошел автобус, наполненный смеющимися деревенскими детьми, высовывающимися из окон. Когда я вечером вернулся домой, то спросил, что на нее нашло, а она побледнела и посмотрела на меня широко открытыми глазами, предупреждая, чтобы я не говорил об этом при отце. Только теперь я понимаю глубину родительской любви, которую испытывала ко мне мать. Я сам чувствую то же, когда смотрю на Энджелину, и знаю, что буду любить ее, что бы ни случилось. Я привык искать утешение в теории, что моя мать тайно хотела для меня другой жизни. Теперь я не так уверен в ее секретных желаниях. Думаю, она рассматривала меня как свой суррогат в мятеже против мужа и ее жизни в целом. Не скажу, что мать была озлобленной — это не так. Но она родилась с тучей над головой, которая становилась все темнее. Я примирился с этой мыслью.

Единственным местом, где мы провели больше двух лет, было ранчо Эйч-Эс-Бар между Таунсендом и Хеленой. Хозяин, которого я встречал лишь однажды, был миллионером-инвестором, живущим в Коннектикуте. Он был шумным и болтливым. На ранчо он появлялся в ковбойской одежде, вдохновленной «Бонанзой» и выглядевшей как маскарадный костюм. Мне он не понравился — называл меня Джейк, вместо Джек — но из-за его скверного здоровья, скандального развода и проблем с комиссией по недвижимости мы редко о нем слышали. Отец говорил, что это лучший хозяин из всех, какие у него были, и что с ним он «сошелся характерами», имея в виду, что хозяин никогда с ним не разговаривал. В эти годы я ездил на автобусе в высшую школу Хелены. На пути в город мы подбирали в Ист-Хелене Коуди Хойта. Мы с Коуди стали большими друзьями. Позже мы познакомились и подружились с Брайеном Истменом, вероятно, потому, что никто из нас не принадлежал к какой-то из уже образовавшихся групп. Отец Брайена был пресвитерианским священником в Хелене.

Мы охотились, рыбачили, бродили в свое удовольствие и гонялись за девочками. Уже тогда было ясно, что Брайена ожидает великое будущее. Все девчонки любили его. Он был их лучшим другом и поверенным. Коуди и я знакомились с девочками через Брайена, для которого ни одна из них не была достаточно хороша. По крайней мере, тогда мы так думали.

Окончив высшую школу, Брайен и я поступили в колледж: Брайен — в Денверский университет на стипендию, я — в университет Монтаны в Боузмене, оформив финансовую помощь и кредиты, которые висели у меня над головой десять лет. Когда я двадцатилетним отправился в Боузмен, то знал, что не вернусь ни в Эйч-Эс-Бар, ни на какое-либо ранчо, где работают мои родители. Коуди оставался возле Хелены, работая на стройках и на ранчо, а полгода — в Эйч-Эс-Бар под началом у моего отца. Позже он говорил мне, что это побудило его завербоваться в полицейскую академию, дабы не работать на такого старого сукиного сына до конца дней.

Я ждал, пока мы с Мелиссой обручимся, чтобы представить ее моим родителям, не напугав ее. Отец долго смотрел на Мелиссу, потом повернулся к маме и сказал: «Она слишком хороша для него». Родители Мелиссы, которые тогда жили в Биллингсе и еще не были разведены, чувствовали то же самое. С жарким ветром уверенности, наполнявшим наши паруса, мы поехали в Лас-Вегас с Брайеном и Коуди в машине Брайена, захламляя дороги пустыми банками из-под пива до самой Невады. Мои друзья были шаферами и свидетелями на свадьбе, состоявшейся в церкви в Глиттер-Галч.

Я получил степень в журналистике, оказавшуюся практически бесполезной, и начал работать репортером в «Биллингс газет». В основном я исполнял обязанности ассистента по графике. Мы жили в трейлере около Метропарка, видя и обоняя домашний скот, который приводили на аукцион, и деля жилье с двумя собаками, которые пришли и остались. Мелисса преуспела лучше меня — из ассистента в резервации она стала ассистентом главного администратора местного отеля, а через два года главным администратором. Когда открылась вакансия в Бюро конференций и посетителей Биллингса, Мелисса убедила меня подать заявку и использовала свои связи, чтобы меня приняли. Она имела настолько хорошую репутацию, что совет счел ее мужа достойным. После нескольких лет работы в Боузмене и Каспере, штат Вайоминг, где я изучал туриндустрию, я начал чувствовать себя, как мой отец, всю жизнь переезжавший с места на место.

Брайен после окончания университета остался в Денвере и стал успешным специалистом по недвижимости, быстро завоевав популярность в городе. Он также входил в совет Бюро конференций и посетителей Денвера, предложив Линде ван Джир, вице-президенту отдела туризма, нанять меня.

Так мы перебрались в большой город.

Коуди служил закону в маленьких городках Вайоминга и Монтаны, а потом в Лавленде, штат Колорадо. Его имя начало появляться в «Денвер пост» и «Роки маунтин ньюс» в связи с раскрытием нескольких громких преступлений, включая похищение, изнасилование и убийство студентки колледжа нелегальным мексиканским эмигрантом. Статья в «Ньюс» именовала его «неутомимым следователем». Он дважды женился и развелся. Впоследствии Коуди завербовался в Денверский полицейский департамент и недавно был произведен в детективы первого класса отдела уголовного розыска. Именно Коуди арестовал Обри Коутса, именуемого газетами «Монстром Одинокого каньона».

Мы осели в Денвере по стечению обстоятельств, как и многие другие. Я встречаю здесь очень мало людей, которые родом из Денвера или из Колорадо. В городе мало ощущения общей истории и культуры, а связи так же глубоки, как жалкая речушка Саут-Плэтт, протекающая через Денвер.



— Вы могли бы подать жалобу на акт вандализма, и я уверен, что они это знают, — сказал Коуди Хойт позднее тем же вечером. — Дело не в том, есть ли у вас причина предъявлять обвинение, а в том, хватит ли у вас духу припугнуть их.

Коуди приехал, как и Брайен. Лэрри из «Неотложной сантехнической помощи Лэрри» все еще был наверху.

На Коуди был тот же свитер, что и днем, и он не побрился. От него пахло пивом, сигаретным дымом и потом — он сказал, что провел вечер после того, как завез дрель, наблюдая игру в полицейском баре возле полицейского управления на Чероки-стрит. Став старше, Коуди все больше походил на своего отца — знаменитого пьяницу и ветерана вьетнамской войны с носом картошкой и огромным животом, который выполнял различные работы в полуразвалившемся панельном фургоне. Полуавтоматический пистолет Коуди прикрепил к поясу спортивных брюк.

На Брайене были хлопчатобумажные брюки, туфли с кисточками, без носок и светло-голубая рубашка навыпуск. Его волосы сильно поредели, почти полностью сведясь к челке на лбу. У него были пронизывающие карие глаза. Со времени нашей прошлой встречи он еще больше потерял в весе и напоминал вешалку для своей модной одежды.

Мелисса спросила, хотят ли они что-нибудь выпить. Коуди попросил пива, а Брайен — ледяной воды «с маленькой долькой лимона».

— Я уверен, что это Луис, — сказал я. — Он долго пробыл в ванной. Правда, не думаю, что Гэрретт подбил его на это.

— Отвратительно! — проворчал Брайен. — Скоты!

— Татуировка «Сур-13», которую ты описал, — сказал Коуди, — означает «Суреньос-13», это местная разновидность общенациональной банды. Граффити банды можно увидеть по всей южной стороне города. Мы многое знаем о них — они торгуют метадоном по всему Колорадо. Я проверю связи с ними этого Луиса — знают ли они его.

— Почему Луис должен быть с Гэрреттом и наоборот? — спросил я. — Стиви тоже белый парень.

— Такое мы видим все чаще, — отозвался Коуди. — Богатые белые парни дружат с мексиканскими гангстерами. Они хотят позаимствовать у них силу и хладнокровие. Это вроде белых рэперов, старающихся быть кем-то, кем они не являются. Мексиканские банды — короли Денвера и любого города на Западе и Юго-Западе.

— А что это дает гангстерам? — спросил я.

— Связи, — ответил Коуди. — Доступ в школы и престижные районы, где у них полно друзей с солидным доходом. К тому же Луис, вероятно, не глуп. Он знает, что папа Гэрретта федеральный судья. Такое знакомство может помочь ему и его дружкам.

— Есть еще кое-что, — сказал я. — Пульт от телевизора исчез. Должно быть, они прихватили его, когда я ходил за напитками для них.

— Очень любезно с твоей стороны, — саркастически заметил Коуди.

— Мы держались с ними дружелюбно, так как не хотели сразу затевать вражду, — объяснила Мелисса. — Мы надеялись, что они образумятся, когда познакомятся с нами и увидят дом и как мы оборудовали его для Энджелины…