Флосси кивает.

«А охранница, возможно, как раз звонит Стоуну».

– Мне правда нравятся слоны.

Воорт возвращается на корму и смотрит на реку, словно надеясь разглядеть в тумане что-то, что может подстегнуть воображение. Меняет воображаемый сценарий. Теперь все происходит по-другому.

Кристабель поворачивается и смотрит на потемневшую сельскую местность. Она может разглядеть несколько одиноких огоньков вдали – будто корабли в море. Машины, решает она. Фермы. Жизнь продолжается.

Туман. Треск корпусов и вполне понятные препирательства. Начинается драка. Мужчины орут друг на друга. Кто-то вытаскивает пистолет. Стоун платит Макгриви за молчание.

Где-то между Саутхэмптоном и Борнмутом все они засыпают, убаюканные движением поезда, дрожащие от усталости и жмущиеся под шерстяным пледом, который одолжил проводник. Кристабель в середине, заботливо обняв своих подопечных: мягко сопящую Флосси, крепко уснувшего Дигби.

«Что же тогда упало в воду? Приятель Грега говорил, что найти при помощи локатора тело практически невозможно.

Попробуй еще раз. Еще раз. Еще раз. Еще раз. Может быть, Макгриви работали со Стоуном. Может быть, что-то упало с буксира, а не с яхты. Может быть, Макгриви тащили „Кандейс“ куда-нибудь на ремонт.

Дневник Моди Киткат

Это уже смешно. Может быть, — мелькает мысль, — и не было никакого столкновения! Может, все совсем просто. Как говорила охранница, яхты надо периодически ремонтировать.

Сегодня же позвонить в мастерские. Узнать, где велись работы».

22 июля 1928

Воорт выходит из транса. Туман окутывает его. Руки на поручнях мокрые. Лоб блестит, от влажной одежды исходит кисло-сладкий запах шерсти. Семь утра. Он провел здесь почти час.

Охранница все еще мнется на палубе. Довольно милая девушка, но, похоже, в случае опасности толку от нее никакого.

Мистер Уиллоуби снова улетел на своем аэроплане поэтому миссис Розалинда несет околесицу. Моди сделай то Бетти сделай это. забила весь дом заказами. Бетти у меня швы ровные. Моди хватит пялиться.

— Я дозвонилась до Стоуна. Он сердится, что я пустила вас, не предупредив его. Хочет уволить меня.

Ничего нельзя пропустить но нельзя чтоб заметили за смотреньем. Вроде как Билл никогда не смотрит на меня когда жена рядом но я знаю что он прячет за закрытой дверкой лица.

Воорту ее жаль.

Билл все говорит, ты осторожнее, Моди, но всем плевать что я делаю. им дело будет только если я обрюхачусь. этого не будет ведь у Билла есть те штуки. У мистера Уиллоуби тоже. во внутреннем кармане пиджака. не замечает, когда некоторые пропадают.

— Послушайте, у моих друзей юридическая фирма, где нужны ночные клерки. Если хотите, я могу попробовать помочь вам с работой. Или вам нравится сторожить?

они забывают что я выворачиваю его карманы. они забывают что я опорожняю их горшки и стираю их простыни. они совсем про меня забывают. я вижу когда они засыпают пьяные голые как младенцы но когда они просыпаются а я зажигаю огонь, они изображают удивление, все такие скромные натягивают простыни.

— Шутите? Здесь жутко одиноко и очень страшно. Мне просто нужна ночная работа. Днем я учусь в Нью-Йоркском университете.

кроме мистера Уиллоуби, ему плевать. Разваливается бесстыдно как кот на солнце. Как тигр в цирке в Веймуте. открывает глаза и не говорит ни слова. следит как я смотрю.

«По крайней мере я могу помочь одной из жертв Стоуна».

Представьте

Они вместе бредут в контору. На паре яхт видны огни. Воорт слышит утреннюю радиопередачу. С реки доносится шум больших двигателей, может, это буксир Воортов тащит баржу. Как Макгриви в ту ночь, когда сделали или увидели нечто, стоившее им жизни.

Уже на стоянке, за главными воротами, Воорт снова останавливается и пристально смотрит на реку, всматривается в туман, размышляя о времени, снова перебирая вероятности, заблудившись в запутанном царстве полицейских догадок. «Дружище, — думает он, — в таком-то супе, если буксир таранит яхту, она должна просто разбиться вдребезги…»

Июль 1928

Воорт застывает.

Лето продолжается, и дети пользуются увеличивающимися перерывами в расписании. Мадемуазель Обер все либеральнее относится к их учебе, учитель Дигби отвлекается на поиск окаменелостей, а Розалинда озабочена своими гостями. Все отошли от того, чем должны были заниматься. Такое время года. Июльское солнце почивает на лаврах в широком голубом небе, удобно и бездумно. Любая иная погода едва заметна, одни лишь мелкие намеки на высокие облака.

Возможно ли?

В это оставленное без присмотра золотое пространство входит Флосси со слоненком на колесах и во главе группы диких детей, которых ведет на пляж. Она изобретает игру под названием «наша школа», в которой она добрая учительница, дающая уроки пения и разрешающая покататься на Эдгаре. Кристабель и Дигби также проходят сквозь солнечный свет. Когда им надоедает планировать театральные постановки, они заглядывают в амбар, где пишет картины Тарас. Иногда они болтают с ним на французском, но чаще просто наблюдают за его работой, а он поощряет это, полностью их игнорируя.

Он бросается назад, нажимает кнопку звонка и не отпускает. Надежда крепнет при виде сонной охранницы, торопящейся снова открыть ему.

— Мне надо вернуться на яхту Стоуна.



На этот раз она не возражает, и, поднявшись на борт, Воорт начинает быстро записывать номера. Номер на регистрационной наклейке. Номер корпуса. Идентификационный номер двигателя. Трубы, навигационная система, духовка.

Когда Тарас рисует, он часто останавливается и закрывает глаза, будто пытаясь что-то представить или вспомнить. Кристабель и Дигби замечают, что это случается и когда он не работает: его глаза вдруг закрываются посреди еды, посреди прогулки, будто что-то всплыло внутри и потребовало его внимания. Даже открытые, его глаза часто недоступные, скрытные черные изюмины. Они крепко запирают ход его мыслей, но Дигби и Кристабель добросовестные наблюдатели.

Теперь в воображении возникает совсем другая сцена. Очертания буксира, за ним — гигантская баржа. Натягиваются тросы, и яхта пытается увернуться. Крик: «Берегись!»

Они заметили, что, хотя Тарас радостно соглашается с частыми просьбами Розалинды зайти в Чилкомб встретить гостей, он редко возвращается из дома с пустыми руками. Он не только умело добывает полезные предметы, вроде чайных ложек для домика или контактов человека, который продает масляные краски, он также возвращается с чем-то еще: с материалом.

Туман скрывает столкновение. «Кандейс» опрокидывается, ее заливает водой. Баржа крушит фиберглас, раскалывает корпус, ломает яхту на куски, оставляя за собой хвост из обломков, погружающихся в холодную воду, в ил.

На его картинах начинают проявляться знакомые лица – викарий и местный парламентарий – вместе с изображениями, найденными на портретах предков Сигрейв, намекая на то, что, устав от собеседников, он переносит внимание на молчаливых людей на стенах. Его ленивая гениальность начинает казаться схожей с лежащим на мелководье крокодилом с улыбчиво открытой пастью. Тем больше он нравится детям за это.

Кузен Грег сказал: «Я знаю, как выглядят ныряльщики, когда они что-то нашли и когда просто ищут».

Сверившись с «Палм пайлот», Воорт теперь будит знакомого лейтенанта из отдела Сити-Айлендской гавани, которому они с Микки пару лет назад помогли раскрыть одно дело. Бедняга даже не ворчит из-за столь раннего часа. Воорт надеется, что копы, работающие с яхтами и лодками — украденными, брошенными, перевозящими наркотики, — могут иметь доступ к базам данных по регистрации, номерам деталей и производителям яхт.

Они также восхищаются его способностью всегда оставаться Тарасом. Им часто приходится становиться более чистыми, вежливыми версиями самих себя, но Тарас никогда не меняется. Он обращается ко всем в одной манере, носит что ему нравится и всегда испачкан. Краска вкрапляется под его ногти, впитывается в линии на его ладонях и разбрызгивается по его подвернутым манжетам. Он носит работу с собой вместе с лакричным запахом скипидара. Пока большинство людей петляет по своим дням, перекатываясь от обязательств к приемам пищи, от желаний к заминкам, мыслям о политике, или о сардинах, или о чем-то еще, что будет дальше, Тарас идет единой дорогой, дорогой Тараса-художника.

— Разумеется. Береговая охрана проверяет их, чтобы выявлять краденые лодки. Наркоманы иногда убивают владельцев. Рисуют новое имя. Или портят лодку и заменяют ее такой же моделью, чтобы надуть нас. Теперь мы можем проверить соответствие судна и деталей. Давай свои номера. Я позвоню в Западную Виргинию. Хочешь — верь, хочешь — нет, но именно там Береговая охрана хранит всю эту ерунду.

Автомобилисты все время договариваются сами при авариях, чтобы не связываться со страховыми компаниями или полицией.

Одного за другим он водит жителей дома в амбар. «А теперь я должен написать твой портрет». Они не знают, как отказать. Это кажется невозможным. Иногда они приходят, а холст уже наполовину заполнен, либо же их ждет россыпь декораций, что подает им одновременно приятную и нервную мысль, что о них уже думали. Кухонный нож для мадемуазель Обер. Россыпь монет для мистера Брюэра.

— Микки? Пора изменить тактику. Ты где?

— Стою по ту сторону от автострады ФДР и наблюдаю за тобой. За последние полчаса на пристани никто не появлялся. Тень знает, что ты в безопасности.

Когда Тарас приводит новую модель, он ведет ее в амбар, в обрамление дверного проема. Следует серия поправок, когда он устанавливает и переставляет как мольберт, так и модель. Когда же он начинает писать, его внимание становится поразительно изменчивым – оно не сосредотачивается на человеке, но кружит около, постоянно проверяет свет, небо, свет, небо. Дети внимательно следят за ним, надеясь определить, как это происходит: преображение их реальности.

— Звони своему приятелю Иджи. Попроси его взять нас на лодку. И вызвать ныряльщиков. Возможно, Грег прав. Мне кажется, они нашли то, что искали. И возможно, они и не собирались ничего поднимать. А просто убирали обломки со дна. И… м-да, нам надо к девяти быть в аэропорту Кеннеди.

Иногда Тараса раздражает его работа даже до ее начала. Однажды, когда мистер Брюэр пришел для портрета, Тарас насквозь пробил холст кулаком, положил его на пол и спокойно прошагал через амбар, чтобы взять новый.

— Кон, мои кредиторы еще не настолько разозлились. В Штатах пока безопасно.

– Все в порядке, сэр? – спросил мистер Брюэр.

— Камилла узнала, что я солгал. Она возвращается.

Микки свистит.

– Множество раз, когда у меня все идет не так, – сказал Тарас, – уже меня утомили.

— По-твоему, это Стоун опасен? Вот теперь-то ты действительно влип!

Мистер Брюэр почесал усы.

Через десять минут приятель Воорта с Сити-Айленда перезванивает и сообщает, что номера, которые назвал Воорт, не совпали с деталями «Кандейс».

– По вашей команде, сэр.

– Нет нужды в «сэрах», – ответил Тарас. – Мы немножко порисуем, а затем пропустим стаканчик, ты и я, да? Я Тарас, ты Билл. Приступим, мой друг.

— Они принадлежат другой яхте модели «Орсон-57», построенной в том же году, что и «Кандейс», и проданной месяц назад в Северной Каролине. Так где же «Кандейс», а?

Дети наблюдают и за этим: его способностью признать безнадежность и все равно попробовать. Начать с оптимизмом, пусть даже ты вскоре обнаружишь себя у старта. Они привыкли к тому, что их попытки чего-либо отмечаются решительной галочкой или крестиком, но Тараса будто не тревожат крестики. Он сам выдает их себе. Это вверхтормашечный образ мыслей, но в нем есть занятная простота, расширение пространства. Это кажется хорошим подходом, особенно сейчас, в это лето расслабленности, в это время застывшей воды.



Время от времени Тарас отправляется на пляж делать угольные наброски кита, и Дигби с Кристабель тянутся следом. Его тянет, по его словам, к костям создания, которые становятся все более видимыми по мере того, как падальщики растаскивают плоть. Он просит их посмотреть на кости и сказать, что они видят. Кости, говорят они. Нет, говорит он. Снова. Ребра – это корзина, позвоночник – пианино, челюсть – косточка желаний. Лучше, говорит он. Снова. Ребра – это сложенные в молитве руки, позвоночник – зубчатая стена замка, челюсти – клюв птеродактиля. Лучше, говорит он. Но всегда снова.

Когда они шагают обратно к амбару, Дигби спрашивает:

– Когда вы пишете Хилли или Филли, почему всегда отрубаете им головы?

– Чтобы не пришлось слушать их, когда работаю. – Тарас смеется, затем добавляет, – женское тело величественно. Я превозношу его.

– Вы превозносите ту часть, что без головы, – говорит Кристабель.

Он пожимает плечами.

– Возможно, мне нравится отрубать им головы.

Он дает Кристабель несколько листов бумаги и уголь и велит ей попрактиковаться в портретах, пока Дигби взбирается на тюки соломы в задней части амбара, притворяясь ковбоем. Кристабель рисует Тараса крокодилом, выходящим из моря; себя она рисует китом под волнами.

Глава 14

– А что с мисс Флоренс? – спрашивает Тарас.

– Певчий дрозд? Нет, соня. Нет, полевая мышка, – говорит Кристабель.

7.35 утра, и город начинает просыпаться. То, что вчера казалось мелким промахом, сегодня оборачивается фатальной ошибкой. За триста лет Нью-Йорк успел выработать собственные способы возмездия. Замешкаешься на секунды — и расплачиваешься годами.

– Где она живет? Какой у нее дом?

– Ей нравятся укромные местечки. Укромное гнездышко с мягкими джемперами.

Безработный управленец застревает в поезде маршрута «Ф» и на пятнадцать минут опаздывает на важное собеседование, потому что задержался в постели, занимаясь с женой любовью. Теперь он потеряет шанс получить хорошую работу, лишится квартиры, а через шесть месяцев жена уйдет от него.

– Подушечки для спанья, – говорит Дигби, слушая вполуха. – Шерстяные носки.

Писательница из Литтл-Нек едет на Манхэттен, чтобы позавтракать с редактором в Рокфеллеровском центре, накануне отложив техосмотр своей «хонды». Заметив впереди чьи-то стоп-сигналы, она бьет по тормозам. Педаль в пол. Крик тонет в грохоте аварии.

– Покажи мне, – говорит Тарас, и она рисует это для него. Затем он спрашивает: – Как ты нарисуешь свой дом, Кристабелла?

Дом? Она никогда не думает о слове «дом»; она думает о чердаке на вершине дома. Она рисует узкий силуэт чердака, под ним воронку, заполненную вздымающейся спиралью как вихрем. Она уже знает, кем будет Розалинда – сорокой. Уиллоуби – мечом. Летающие вещи. Она добавляет их на рисунок.

На Западной улице Центрального парка санитары выносят накрытое брезентом тело из пентхауса площадью в три тысячи квадратных футов. В полночь живший здесь мальчик-подросток потянулся за шприцем, думая: «Это самый последний раз — и завязываю».

– Вот видишь, – говорит Тарас, похлопывая ее по макушке кончиком кисти. – У тебя уже все есть. Все, что тебе нужно. Не забудь поставить свое имя.

Они работают над своими картинами в уютной тишине, Тарас у мольберта, Кристабель лежа на животе на траве неподалеку. Через некоторое время она встает и подходит к Тарасу со своим рисунком в руке, тихо говоря:

– Я не знаю, как нарисовать Дигби.

А в Ист-Сайде, на Манхэттене расплата принимает обличье Леона Бока: он стоит на стоянке возле яхты Теда Стоуна и наблюдает, как в сотне ярдов от него, на реке, туман на мгновение рассеивается, обнаруживая полицейский катер, с пыхтением выползающий из доков. На борту находится детектив, за которым Леон следил все это время, — Микки Коннор, а рядом с ним — тот, о ком Стоун орал по телефону полчаса назад.

Она пыталась, но каждый раз, когда она подносит уголь к бумаге, останавливается, потому что сразу не получается. Они оба поднимают глаза на Дигби, который лежит на тюках в пыльном столпе света.

Губы Бока дрожат.

Проблема в том, что он – множество вещей. Брат, которого она хотела, и брат, который у нее есть, две совершенно разные сущности, и кузен Дигби, который ей на самом деле не брат, и настоящий Дигби, ее самый верный и ободряющий компаньон. Он закрашенный рисунок, смятый и снова расправленный и навсегда оставленный в кармане. Его присутствие в ее жизни похоже на собаку, спящую в изножье кровати: верность столь теплая и постоянная, что замечаешь ее только изредка, проснувшись и осознав ее отсутствие, и тогда хочется только одного – встать и найти ее, чтобы можно было выйти из дома играть. Или, возможно, он просто слишком близко, чтобы она могла его толком разглядеть, как зеркало, поднесенное к носу.

«Фрэнк Хеффнер, мать его. А Коннор — напарник Воорта».

– Лучше нарисуй меня еще раз, – предлагает Тарас.

Дигби возбужденно поворачивается к ним.

Бок вытаскивает СТУ-11, сотовый телефон с шифрованием сигнала, и звонит на «Скиталец». Удивительный народ эти местные копы, думает он. Поменяют машины и считают себя ловкими обманщиками вроде Гудини, а на самом деле — просто дешевые клоуны.

– Там огромный паук.

— Мы нашли нос, — отвечает голос в трубке. — Да, это действительно «Кандейс».



Вскоре наступает очередь Розалинды встать в амбаре с букетом роз, предоставленных Тарасом. Она отчаянно хочет, чтобы он написал ее портрет, особенно учитывая, что угрюмая мадемуазель Обер и взбалмошная Моди уже получили свои, но находит позирование неприятным опытом. Досадно не иметь возможности посмотреть, как он ее изображает.

— Полиция возвращается.

– Можно мне посмотреть? – спрашивает она, но на холсте только силуэт ее тела и размытый вихрь там, где должно быть лицо. Вообще-то, чем дальше двигается портрет, пустота там, где должно быть лицо, становится еще более пустой, тогда как цветы в ее руках осыпаются деталями.

— С ныряльщиками или без?

– Когда ты рассчитываешь написать мое лицо? – спрашивает она, кидая быстрый взгляд на небо в попытке понять, что может привлекать его внимание.

— Полагаю, с ныряльщиками, — говорит Леон. Его слова проходят через крипточип, где будут зашифрованы и перемешаны. Телефон — тоже оружие, и современный воин должен овладеть электроникой. Разговоры Бока защищены лучшим оборудованием на вооружении американской армии, предоставленным дружественным афганским полевым командиром, который таким образом старается защитить свои инвестиции в США.

– Я пишу, – говорит Тарас с удовлетворением в голосе, большим пальцем разглаживая бороздки в краске. – Это отполированная поверхность.

Человек Бока спрашивает:

– Когда ты планируешь закончить его? По-нормальному.

— Мы продолжаем нырять?

Она хочет, чтобы портрет был завершен и вставлен в раму. Она не приемлет необрамленные картины. Обрывки холста, натянутые на дерево. Они с Уиллоуби однажды ужинали в доме, полном необрамленных картин, сделанных одним рыбаком и напоминавших рисунки недоразвитого ребенка. Гости восторженно восхищались ими, но Розалинде нравится искусство, доведенное до конца и спрятанное за стеклом.

— Почему бы нет?

— Нам понадобится несколько часов, чтобы закончить периметр.

Необрамленные картины напоминают ей о том разе, когда Хилли и Филли взяли ее на вечеринку в студии художника в Фицровии после похода на русский балет. Наконец-то, подумала она, взбираясь по лестнице, шанс соприкоснуться с богемой. Но богема оказалась маленькой и захламленной. Толком никакой мебели, и все пространство завалено холстами, покрытыми безвкусными изображениями пишущих машинок и эскалаторов. Холсты были стопками сложены на полу и прислонены к стенам, и люди в бесформенных одеждах опирались на них, проливая вино и осыпая пеплом сигарет. Кто-то напевал матросскую песенку, венгерский композитор стучал в кастрюлю, в воздухе стоял дым от благовоний, а валлиец с заплеванной бородой все кричал ей в ухо про кубизм. У всех них были громкие мнения об искусстве, и все они пьяно спотыкались о него. Они все будто собрались уверить друг друга в том, что они были бьющимся единым сердцем, но затем вдруг перепугались, что это не так, и продолжили творить шумные бездумные вещи в попытке прикрыть зияющую дыру в центре.

— Они не станут погружаться.

– ЧТО МОЩНЕЕ ВСЕГО, ТАК ЭТО ЧУВСТВО ЗЛОВЕЩЕЙ ТЕХНОЛОГИИ, СОВЕРШЕННО СЛЕПОЙ К ЧЕЛОВЕЧЕСКОМУ СОЗНАНИЮ, – проревел валлиец. Я бы хотела присесть на стул, подумала Розалинда.

Бок вспоминает, с какой легкостью нашел Микки Коннора. Мысленно возвращается в квартиру «Фрэнка Хеффнера». Вспоминает, как узнал от соседей, что «давний жилец» Хеффнер на самом деле переехал сюда совсем недавно. Как ждал напарника Хеффнера. Как записывал номер потрепанного «шеви». Как узнал у Сингха, что эту машину полиция месяц назад конфисковала во время облавы.

В амбаре перед Тарасом Розалинду снова посещает эта мысль: я бы хотела присесть на стул. Треугольник света падает сквозь открытые двери прямо ей в глаза. Она вспоминает, что Миртл (которая в восторге от безликого портрета Розалинды и попросила Тараса продать ей его) знает итальянского художника, который пишет картины того рода, что восхищают Розалинду. Размером от пола до потолка портреты женщин в вечерних платьях на венецианских виллах. Художник, который напишет ее как настоящую, только выше. Как раздражающе, что ее художник, которому она дала дом и кров, не видит ее такой. Она уже представляет.

«Потом, Мик, я проследил за тобой до дома на Лонг-Айленде».

Крылья и кости

Закончив разговор, Бок набирает другой местный номер, выученный наизусть задолго до начала поисков «Кандейс».

Август 1928

Если бы вы, как Уиллоуби, летним вечером летели над Чилкомб-Мелл в одноместном аэроплане, вам открылся бы следующий вид: поля, живые изгороди, домики, церковь, а затем заросли в окружении потрепанных грачей. Ни намека на скрытый за деревьями дом, пока не окажешься прямо над ним, затем мимолетный проблеск труб и кусочек лужайки, после которого показывается сверкающий океан.

«Случай благоприятствует лишь подготовленным», — говаривал один старый ооновский инструктор-миротворец.

Уиллоуби верит, что вид из аэроплана верно отображает ненужность человека. С воздуха человеческие структуры видны в перспективе, всего лишь временные насесты для птиц. Англия кажется игрушечной железной дорогой, образцовой деревней: предсказуемой, аккуратной и доступной по билету. Но за ней лежит море, небо, горизонт: бесконечные места, настолько же обширные, как и любимые египетские пустыни Уиллоуби. Несколько строк знакомого со школьных дней стихотворения всплывают в голове:

— Береговая охрана США. Матрос Кирби.

Кругом нет ничего… Глубокое молчанье…Пустыня мертвая… И небеса над ней…[33] —

но ускользают прежде, чем он может вспомнить, кто написал их.

Бок тихо произносит:

Он обожает летать в царстве белых облаков; необъятные структуры, отбрасывающие тени размером с цитадели по мере скольжения по небу с таким достоинством, будто верят в собственную невероятную твердость. Запертый в гостиных, Уиллоуби всегда ищет окна с видом на небо и следит за проплывающими облаками, вспоминая, что и он был среди них.

— Америка заплатит за то, что ты сделал с моей семьей.

Он с неохотой спускается на землю, направляясь к фермерскому полю в полумиле от Чилкомба, где сможет безопасно приземлиться, а пара любезных работников фермы с трактором смогут отбуксировать его аэроплан в ангар, если испортится погода. Он выключает двигатель на последнюю часть полета, оставляя только свист воздуха в проводах и где-то внизу стаю грачей. Их различные крики – грубое кар, задумчивое аарррррк, веселое акакакакака – эхом разносятся по долине. Постоянный зов и ответ: да и нет, вороний парламент. Джаспер утверждал, что, по местной легенде, если грачи когда-либо покинут Чилкомб, семья Сигрейв падет. Кристабель кормит их намасленным тостом каждое утро.



Пауза.

Уиллоуби купил свой аэроплан в страшные дни сразу после смерти Джаспера. Дни, когда он резко просыпался перед рассветом с раскалывающейся головой, и все накатывало снова: вечеринка в честь дня рожденья, игра в сардинок[34], прятки в дальней комнате вместе с Розалиндой, на подоконнике за шторами, ее рот, закрытый его ладонью. Затем крики снаружи. Ржание лошади. Грохочущий стук в дверь. Вбегающий мистер Брюэр.

В эти переполненные, сворачивающиеся воронкой дни он просыпался в четыре утра. Внезапный стук виноватого сердца. Иногда он приходил в себя в постели Розалинды, обвив ее тело своим, от чего его сердце заходилось снова. Он крался обратно в свою комнату, обычно в чудовищном похмелье, чтобы перетерпеть неопределенное время до утра и первого разрешенного стакана. Он принимал решение не посещать более ее комнату, но она выискивала его: полные слез глаза, умоляющая нужда, хорошо подобранная ночная одежда. Он был слаб. Он был блудливым братом. Он может с таким же успехом принять участие в происходящем.

— Кто это?

Через две недели после смерти Джаспера он купил свой первый аэроплан – дерзкого малыша «Сопвит Снайп», построенного в последние недели войны, слишком поздно для службы, – и это подняло его выше. Он назвал его May, «Мэй». Любимый месяц года, май, и одно из любимых слов, используемых в связке с «ты». May I? Могу я? You may. Можешь.

Возможно, было странно, что ему даже приходили в голову такие вещи – авиация, женщины, то, что Джаспер называл «холостяцким баловством» – когда Джаспер умер так недавно. Но в его голове будто не укладывалась мысль, что брата больше нет. Страшно, смешно, и перед лицом такого бреда его разум подпрыгивал и несся к любимым развлечениям. Даже идя за гробом брата, держа за руку малышку Кристабель, он пытался вспомнить имя гибкой итальянской актрисы, которую встретил в Ковент-Гардене.

— Думаешь, ты богат и защищен. Благословенный мулла сказал, что наказание должно соответствовать преступлению. Что ж, наказание случится сегодня.

Как грубый шут с палкой с колокольчиками, его разум периодически тыкал его напоминанием, что он был занят «холостяцким баловством» с женой брата, когда тот умер. Это сочетание событий казалось ужасно несправедливым, чем-то, что не могло разрешиться, приговор, клеймо. Особенно несправедливым, учитывая, что он не сблизился с женой брата обычным способом. Так получилось иначе, и все же закончилось так же, только хуже.

— Могу я узнать ваше имя, сэр? — спрашивает матрос Кирби, словно учтивостью можно остановить террор. Бок представляет себе, как аппаратура слежения: компьютеры, спутники, пеленгаторы — показывает, что звонок поступил из Ист-Сайда. Подумаешь.

— Мост неверных обвалится в Нэрроуз, — произносит Бок.

Что можно было сделать? Помеченный, заклейменный, Уиллоуби сбежал. В «Мэй» он пересек небеса. Провел Рождество, играя в Монте-Карло. Отправился кататься на лыжах с австрийской чемпионкой по фехтованию по имени Гретхен. Заполнил ванну в «Савое» пузырьками и танцовщицами в канун Нового года. Пока он двигался, все было в порядке. Дальше, и дальше, и дальше. Его побег был одновременно сопротивлением и принятием отметины, выжженной на боку.

— Мост? Через пролив Нэрроуз? Мост Верразано?

Пролетая над Чилкомбом по пути куда-то еще, он чувствовал жалость к нему, сдувшейся вялой куче, пустой и бесхозной. Но он совсем не был пустым. Он был полон женщин: обретшая богатство вдова, малютка, дочь-сирота, стайка встревоженных служанок. Бедные Блайз и мистер Брюэр остались держать оборону, двое несгибаемых мужчин, тонущих в море женщин. Но дом не был бесхозным: ждал, когда единственный оставшийся Сигрейв бросит играться и спустится на землю.

— Гром взрыва есть гнев Божий. Пролеты будут разрушены, подобно стенам Иерусалима. Ваши матери будут рыдать у Верразано, как моя рыдала дома.

Но каждый раз, когда он возвращался в Англию, она казалась спертой и маленькой. Колеса «Мэй» ударялись о землю, и где-то в ноздрях со щекоткой селилось что-то горькое, когда он вдыхал свою туманную родину. Запах мокрой собаки. Влажный мох. Прохладный серо-зеленый плющ. Пожилая Англия: знакомая, невпечатленная, как всегда бубнящая что-то под нос. Он заполнял баки так быстро, как только мог. Взмывал в облака. С крыльями на пятках.

Щелк.

Когда же он наконец вернулся домой в Чилкомб – получив телеграмму о том, что скоро станет отцом, – Розалинда вцепилась в него и сказала:

– Ты вернулся за мной. Я знала, что вернешься. Пожалуйста, больше не оставляй меня. Я этого не вынесу. Думаю, я умру.

Она сказала:

– Возможно, это было суждено. Ты и я.

Мурлыкая что-то из Баха, Бок идет к машине, представляя, как предупреждения разлетаются по столице. В этот мост даже из 22-го калибра не попасть. Но властям понадобится полдня, чтобы понять это, и на помощь призовут все полицейские машины в городе.

Она сказала:

– У нас будет сын. Сын и наследник Сигрейвов.

Со второго СТУ-11 Бок звонит на парное устройство Теда Стоуна. Эти аппараты могут общаться только друг с другом, поэтому подслушать их невозможно. Стоун хватает трубку на втором гудке.

Она сказала:

– Так кто такая Мэй? Я ее знаю?

— Рассказывай, — рычит он. Леон прощает его. Стоун просто напуган.

Вот и все. Ловушка захлопнулась. Механизм пришел в движение. Была история, которую Розалинда рассказывала о них, – элегантная история любви, расцветшее открытие, когда младший брат Сигрейв и переживающая трагедию вдова Сигрейв нашли друг в друге утешение, как часто бывает, – и под ней раскручивалась сложная машинерия. Не то чтобы он ей не верил. (Хотя верил ли?) Не то чтобы он не хотел ее. (Хотя теперь, когда она стала его, хотел ли? Время от времени хотел. Время от времени). Просто что-то не давало покоя. Что-то, что он замечал иногда, между ее медленно смежаемыми веками; что-то в том, как ее ступни с длинными пальцами напоминали ему об обезьянке на рынке в Каире.

В моменты прозрения он подозревал, что она знает, что он знает, что в ней есть что-то большее, чем обещали круглые глаза, но обоим было проще притворяться. Ее привязанность была усыпляющей. Он был Одиссеем для ее Калипсо: искателем приключений, опутанным сетями сладкоголосой нимфы на острове удовольствий. Он был Парисом для ее Елены: прекрасным похитителем прекрасных, опутанных сетями жен. Лучше было не спрашивать, откуда взялась ее привязанность или чего она хотела. Лучше было не вглядываться слишком уж пристально.

— Ныряльщики? — лепечет Тед, выслушав Бока.

После свадьбы – сдержанной лондонской церемонии, спешно проведенной ради возможности заявить, будто Дигби (удачно маленький августовский ребенок) родился раньше срока, – он обнаружил, что его взгляд на нее снова изменился. Она будто слилась с самим Чилкомбом, как краб-отшельник, так что, когда он думал о ней, она была частью дома и всех его ожиданий. Был Чилкомб, и была Розалинда в нем, желающая каких-то вещей, беспокоящаяся об обстановке. Как она спешила приветствовать его с заботой и вопросами, выискивая пальцами плоть на его талии, нажимая, разминая и поднимаясь на цыпочках, так что он чувствовал, как впиваются ее ногти. Полоска крошечных улыбчивых укусов.

— Это вы сказали мне «никакой рыбалки», — напоминает Бок, на всякий случай используя кодовые слова, потому что в один прекрасный день даже волшебное шифрование СТУ-11 устареет. С его точки зрения, если бы от Воорта избавились раньше, сейчас проблема бы не возникла. Но таких слов, как «убийство», по телефону не произносят.

Казалось нереальным, что она стала его женой. Чем-то несущественным. Тот факт, что он на ней женат, вдруг всплывал в голове во время турбулентных полетов, когда слабая вероятность собственной смерти вставала перед глазами; но редко до и никогда после. Даже тогда он помнил об этом как о чем-то далеком, ах да, будто когда-то виденном на отдыхе – водопаде, страусе.

Так он и вернулся в Дорсет владельцем Чилкомба, мужем, отцом и хозяином поместья. Он поставил «Мэй» в поле. Снял летный шлем и очки. И прошел петляющей тропинкой вдоль обрыва, обратно к своим обязательствам.

Стоун затихает.



Жарким августовским вечером 1928 года он думает, что стоящий летний день в Англии отчасти искупает ее привычную удручающую погоду. Длинная трава шепчет и сдвигается. Шмель жужжит рядом с ухом.

Бок намекает, что, хотя все вроде бы под контролем, возможно, Стоуну следовало бы обдумать «посещение музея». Собеседник сдавленно ахает от ужаса. Бок только что посоветовал Стоуну снять деньги со счетов в США и нанять частный реактивный самолет — по крайней мере пока Бок не убедится, что в Нью-Йорке стало безопасно.

Выступая на лужайку, он снова видит подготовку к театральной постановке. Двери в Чилкомбе широко распахнуты, Блайз и Бетти с хвостиком в виде крепкого сынишки следят за перемещением мебели, пока Моди борется с коробкой цветочных украшений. Несколько грачей клюют траву, но они взлетают при приближении Уиллоуби, резко взмывая в воздух с деловитым звуком, будто отряхивают дорогой костюм.

— Но если с яхтой все чисто… — Стоун не договаривает, но мысль его понятна: доказательств нет.

Дигби в чем-то желтом и полупрозрачном прыжками несется через лужайку к отцу. За ним следует босая и в светло-вишневом шелковом вечернем платье Миртл, размахивающая коктейльным бокалом, и Кристабель с огромными цимбалами.

– Уиллоуби Сигрейв, брат-беглец, – говорит Миртл, – мы гадали, успеешь ли ты вовремя.

Бок вздыхает. Вся техника на свете не может исправить пагубные решения. Чем умнее люди, думает он, тем легче они делают глупости.

– Я обещал Кристабель, что буду на репетиции, и вот он я, – отвечает он. – Кому-то, возможно, придется напомнить мне, какую роль я играю.

– Ты Антонио, – говорит Кристабель.

– Мы ставим «Бурю» одного товарища по имени Уильям Шекспир, – сообщает Миртл, кружась по лужайке. – Полагаю, ты слышал о нем.

– Всегда держу при себе томик его свежих сочинений, – говорит Уиллоуби. – Не буду спрашивать про цимбалы, поскольку не хочу давать никому повода ими воспользоваться, но хотелось бы знать, почему мой сын одет в колготки.

— Франция — очаровательная страна, — говорит он. — Коста-Рика просто великолепна, и доллар там еще в ходу. И нет экстрадиции.

– Я Ариэль, папа, – говорит Дигби. – Шутливый дух.

— Но я не хочу идти в музей. — Стоун похож сейчас на упрямого мальчишку.

– Нельзя давать девочкам наряжать тебя как куклу, Дигби, – говорит Уиллоуби.

Бок не теряет терпения. «Меня, пожалуй, можно назвать нянькой для богатых и влиятельных».

– Я сам выбрал костюм, – говорит Дигби.

— Я не знаю, что узнал Воорт. Не знаю, с кем он говорил. Проблема не просто в том, что он найдет улики сейчас, а в том, что будет потом. Он не остановится. Такие не останавливаются.

– Мы можем поторопиться? Пожалуйста, – говорит Кристабель, пускаясь в путь по тропинке между деревьев.

— Он что, совсем псих?

Уиллоуби предлагает Миртл локоть – «Идем?» – и они следуют за детьми.

В голосе Стоуна обида и удивление, и Бок вспоминает, как работал по линии ООН в Африке, занимаясь эвакуацией мужчин и женщин, которые правили странами, командовали армиями. Лишившиеся власти влиятельные люди ошеломленно жались друг к другу в грузовиках. Никто из них до конца не верил, что хорошие времена могут закончиться.

– Ну и костюм на тебе, Уиллоуби. Это кожаная летная куртка? – говорит Миртл, дружелюбно налетая от ствола дерева по мере продвижения через лес. – Пожалуйста, не проси меня пересказать «Бурю». Я и сама не очень внимательно слушала.

Неужели Стоун действительно считает, что его система будет существовать вечно? Президенты отсиживаются во дворцах, а толпа уже волнуется у ворот. Генеральные директора загоняют мячи в лунки, а следователи с ордерами уже въезжают на территорию гольф-клуба.

– Кажется, в ней есть волшебник, – отвечает Уиллоуби. Кристабель быстро вышагивает далеко впереди. Дигби пропал из вида.

– Просперо. Он заточен на острове. Это Тарас, – говорит Миртл, передавая бокал Уиллоуби, чтобы он мог сделать глоток. – О, есть еще брат-узурпатор, не помню, как его.

— Моя работа состоит в том, чтобы беречь вас, — говорит Бок.

– Старая история.

– Еще есть пьяный комический персонаж. А это уже моя роль. – Миртл искусно кланяется, отчего ее халат распахивается, обнажая голую кожу под ним.

— Я ценю это. — Пауза. Стоун собирается с мыслями. — Насколько я понимаю, ты хочешь сказать, что детектив перехитрил тебя.

Уиллоуби кидает на ее качающиеся груди благодушный взгляд, каким мог бы оценить детские рисунки.

Это бесит Бока.

– Миртл, старушка, ты открываешь мне потрясающее зрелище.

— Послушайте, если вы хотите остаться, нам надо выяснить точно, что он знает, кто еще знает и какие у них есть зацепки. Иначе вы рискуете.

– Не рассказывай жене. Она вышвырнет меня из дома.

— Мне не следовало останавливать тебя раньше, — вздыхает Стоун. — Просто я слишком верил в тебя.

Дигби появляется из-за дерева.

– Кого вышвыривают из дома?

Соль на раны. Словно это Бок виноват, что Воорт вернулся.

– Никого, – говорит Уиллоуби. – Дигби, когда тебе в последний раз подстригали волосы? С лохмами и в колготах уже перебор. Тебе нужно будет привести себя в порядок перед школой, иначе тебя съедят заживо.

— Я отвечаю за вас, — говорит Бок.

– Что значит перебор? – говорит Дигби.

— Леон, ты не отец. Ребенок обожает отца. Я смотрю на Кандейс и знаю, что никогда не смог бы этого объяснить. Я приму, приму меры. Буду готов ехать. Но если улик — убедительных — не будет, то это можно пережить. Просто позаботьтесь об уликах.

– Ну знаешь, – говорит Уиллоуби. – Чрезмерно. Кричаще.

Бок вздыхает. Видимо, у Стоуна появились какие-то новые связи, о которых не знает даже он и которыми Стоуну очень не хочется пользоваться. Стоун бережет их на самый крайний случай. Кто-то настолько влиятельный, что сможет заткнуть полицию.

— Хорошо, но на этот раз я сделаю все, что надо, — говорит Бок. — И вам надо быть готовым быстро уехать.

– Перебор! – громко восклицает Дигби. Его голос отражается от деревьев.

– Клянусь, Дигби, ты первый человек, сказавший в этих лесах что-то громкое, – говорит Миртл.

— Все, что надо, — соглашается Стоун.

– Мне нравится быть громким, а вам? – говорит он, а затем бежит за Кристабель и хватает ее за руку.

– Тебе не нужно больше держать Кристабель за руку, – кричит вслед Уиллоуби. – Ты не ребенок. – Он кидает взгляд на Миртл и добавляет: – Мать меня вдрызг избаловала. Я не позволю Розалинде так поступать с ними. Скажи-ка, Перри здесь?

Бок делает последний звонок — в мотель недалеко от аэропорта. Удача благоволит подготовленным, а значит, всегда нужно иметь подкрепление. По счастливому совпадению, двое его людей оказываются именно там, где нужно. Бок объясняет им, где расположиться и что делать.

– В отличие от тебя, Перегрин никогда не опаздывает, – говорит Миртл. – Обычно он предпочитает появляться до того, как заметишь его присутствие.

– Он назвал бы это разведкой.

По дороге в аэропорт Боку приходит в голову (изредка он позволяет себе пофилософствовать), что у Воорта и Стоуна одна и та же проблема.

– Даже на ужине в «Беркли»? – говорит Миртл.

Они сами создали себе трудности.

– Полковник Дрейк всегда при исполнении, Миртл. Ты не могла не заметить.

Бок мысленно переключается на свои собственные проблемы — в аэропорту.

Миртл поворачивается к нему.

Перед боем всегда надо разведать местность.

– И почему полковник Дрейк всегда при исполнении? Сейчас нет войны.



– Всегда где-то идет война, дорогая. Что теперь, Дигби?

Воздух такой же серый, как вода. Полиция опускает лоты, ориентируясь только по приборам. Воорт смотрит, как елозят щетки.

– Папа, я спросил Кристабель о моей прическе, и она сказала, что у многих храбрых воинов были длинные волосы.

Портовое радио что-то бубнит — какие-то переговоры, движение. Манхэттен уже не видно. С тем же успехом можно было бы двигаться с закрытыми глазами.

– Кристабель, Дигби нужно подстричь, и это решено, – громко говорит Уиллоуби. – Никто не едет в школу-интернат с длинными волосами. Никто из тех, кто хочет выжить.

— В жизни не видел такого тумана, — говорит сержант Иджи, приятель Микки и капитан сторожевого катера. У него толстый живот и узкая грудь. Он все время протирает круглые очки в тонкой оправе.

Кристабель останавливается на тропинке и разворачивается. Цимбалы она держит по бокам, будто золотые колеса колесницы.

У Воорта вспотели ладони. Полицейский буксир сблизится с патрулем рядом со «Скитальцем».

– Я думала, только женщины беспокоятся о волосах.

— Вот лодка, сержант, — говорит один из матросов.

Воорт видит крошечную оранжевую точку на экране радара.

– В школе есть правила, – говорит Уиллоуби. – Дигби не должен отличаться от остальных.

– Говорит человек, прибывший на собственном самолете, – говорит Миртл, прихлебывая из бокала.

Потом появляется сигнал ныряльщика — длинная, пологая дуга. Двигатели замедляют ход. Туман похож на белый дым, словно вода горит. При приближении катера нос «Скитальца» кивает, как голова слишком сговорчивого подозреваемого. На палубе всего один человек. Значит, ныряльщики ушли вниз.

– Значит, у Дигби должна быть такая же прическа, как у всех остальных мальчиков, иначе его накажут, – говорит Кристабель. – Дурацкое правило.

– Не я их придумал, дорогая, – говорит Уиллоуби.

«Они остались здесь. Чип Ливант говорил, что, если здесь что-то найти и оставить, вернувшись, можно уже ничего не найти».

– Но ты следуешь им, – говорит Кристабель, – и заставляешь Дигби им следовать, а если бы я пошла в школу, и меня бы заставил, вот только мне не разрешено идти в школу, и это тоже дурость.

Человек на палубе одет в желтую куртку для туманной и дождливой погоды, капюшон поднят. Воорту очень хотелось бы разглядеть лицо, особенно глаза. Похожи ли они на глаза, которые пристально смотрели на него из-под вязаного шлема? Узнает ли он, если это они? Ему хочется стащить парик, стать собой, увидеть, испугается ли этот парень. Хочется взглянуть на костяшки его пальцев. Воорт плохо разглядел татуировку, но хватило бы и этого.

Кристабель отворачивается и снова ведет их через лес по травянистой дорожке к коттеджу.

— Что-то забыли, дружище? — доносится вопрос сквозь плеск воды. Оживленный голос Австралийца, столь же готового к сотрудничеству, как любой сутенер, наркоторговец или убийца в первые минуты знакомства, когда им кажется, что еще могут обдурить полицию. Воорт не узнает этот голос. Катер сидит в воде немного выше, чем «Скиталец», поэтому ему видно, что за все проведенное здесь время ныряльщики не подняли ничего крупного.

– Кристабель, – начинает Уиллоуби, – это всего лишь одна из неизбежных вещей, я… боже правый, что это, черт возьми, такое?

Микки говорил, что копы уже обыскивали «Скиталец». Как ни странно, на лодке ничего не прятали.

Сцена у домика снова изменилась. Место для представления теперь окружено профессиональным сценическим освещением, заказанным Розалиндой, а перед ним стоят ряды новых складных стульев. Но в центре сцены находится самое удивительное изменение: чилкомбский кит.

— А что, если они ничего не ищут и не поднимают, а просто уничтожают то, что на дне, — бормочет Воорт.



— Рад видеть вас здесь, — говорит Австралиец. — Две лодки, в два раза больше огней. Меньше вероятность с кем-то столкнуться.

Огромные ребра кита были отделены от его туши, очищены от плоти и установлены на земле, чтобы создать сводчатое пространство шесть футов высотой между амбаром и домиком. Они напоминают двойные ряды огромных слоновьих бивней, изгибающихся кверху, будто борта галеона. За ними в вечернем солнце сияет море.

«Если так боишься несчастного случая, зачем торчишь здесь?»

— Хотите кофе, а? — спрашивает Австралиец.

Кости были установлены достаточно далеко друг от друга, чтобы члены труппы могли проходить между или толпиться внутри, как делают сейчас Перри, мистер Брюэр и несколько других, представляя, что они на борту попавшего в шторм корабля в начале «Бури». Дигби и Кристабель пускаются бегом, чтобы присоединиться к ним. Пара пеших туристов в шортах и ботинках для ходьбы замерли на пляже, с озадаченным интересом наблюдая за происходящим.

– Впечатляюще, не так ли? – говорит Миртл Уиллоуби, когда они останавливаются бок о бок, изучая его. – Во время любовных сцен его подсвечивают розовым. Ничто так не говорит о романтике, как мертвый кит.

В душе Воорта кипит гнев, обостряя восприятие. Он уже собирается перейти с катера на «Скиталец», но на плечо ложится рука, останавливая его.

– Как они умудрились дотащить сюда эти гигантские кости?

— Уходим. — Иджи явно взволнован. Обороты двигателей увеличиваются.

– Я не в курсе деталей, но твоя жена одобрила.

Уиллоуби достает портсигар, предлагает его Миртл и хмурится.

– Я слышал что-то об открытом театре за ужином, но и представить не мог это.