Старая женщина присела и поглядела на Груню. Глаза у нее оказались черными-черными, на удивление живыми — и словно обжигали, как раскаленные угольки.



— Как зовут певицу? — спросила она грудным и глубоким поставленным голосом.

— Ольга Анджелова, — ответила девочка.

— Анджелова? — переспросила старуха. — Ах да, помню. Что ж, для певицы не первого класса она не плоха. Школы у нее никогда не было, все больше на энтузиазме. Эти ее «фррр», — старуха изобразила руками нечто вроде ветряной мельницы, — должны были, конечно, производить впечатление на болванов.

— Ну, ты, мама, сказанешь, — заметила молодая женщина. Но при этом не смогла сдержать улыбки.

— Нет, не пойду, пожалуй, — сказала старуха. — Не то, чтоб она меня как-то особенно раздражала, но не хочу ее смущать. Она собьется, конечно, если меня узнает.

— Простите, а вы кто? — Груня не могла сдержать любопытства. И не требовалось предлога, чтобы завязать разговор, — разговор завязывался сам собой.

— Моя мама — одна из лучших исполнительниц цыганской песни, — спокойно сообщила молодая женщина. — В свое время и в театре «Ромэн» пела, на первых ролях.

— Так вы цыганка? — у девочки это вырвалось почти непроизвольно.

— Наполовину, — ответила старуха. — Моя мать была цыганкой. А отец — крупным ученым, из тех, что к правительству были приближены, из-за особой важности их работ. Любитель был всего красивого, как и многие тогдашние «секретчики», не чета нынешним. В театры на премьеры, в рестораны хаживал… Рассказывают, он мою мать у самого Михаила Царева отбил — если, конечно, твое поколение еще знает, милочка, кто такой был Михаил Царев…

— Ну, мама!.. — дочка нахмурилась. Видно, она не любила, когда ее мать погружалась в подобные воспоминания, да и считала, что подробности семейной хроники посторонней девочке знать не обязательно.

— Я это к тому, — продолжала старуха, — что я-то уж знаю толк и в актерской игре, и в цыганском романсе. Поэтому товар второго сорта мне подсовывать не советую! Анджелову я помню, старательная была. Но глупая. Я ведь ей говорила — ну, не подходит тебе псевдоним Анджелова, он на ту сладость намекает, которой в тебе, милочка, нет! Тебе надо что-то более прошибающее, мускулистое — например, Регатова или нечто такое. А хочешь быть Анджеловой — так и имя смени, называйся не Ольгой, а Дарьей, чтобы хоть имя покрепче звучало, тогда и все вместе смотреться будет. Нет, не послушала. Вот так и увядает цыганский романс!

— Из-за неправильного псевдонима? — удивилась девочка.

— А ты мою маму побольше слушай! — сказала молодая женщина. — У нее свои идеи, которые даже до меня порой не доходят, хотя образование я получила соответствующее…

— То есть тоже музыкальное? — сразу спросила Груня.

— И музыкальное тоже, — кивнула молодая женщина. — Но по музыкальной линии не пошла. Не мое это.

— Предательница… — проворчала старуха.

— Ну, мама!.. — в который раз повторила дочь. — Ты ведь знаешь…

— Не знаю и знать не хочу! — ответила та. — При твоих способностях, и бросить все ради каких-то козявок!..

— Не козявок, а микробов, мама, — улыбнулась молодая женщина.

— Так вы врач? — спросила Груня.

— Не совсем. Наверно, надо говорить шире — медик. Или биолог. Я — вирусолог, занимаюсь заразными вирусами.

— А музыку совсем забросили? — поинтересовалась Груня.

— Можно считать, что совсем. Могу иногда сбряцать на гитаре. Ну, если в компании попросят… А ты чем занимаешься?

— Я — художница, — ответила девочка. — Только не смейтесь, я и вправду настоящая художница, хотя, конечно, мне еще многому надо учиться. Мои рисунки и картины уже были на нескольких выставках, а сейчас я еду в Санкт-Петербург получать приз как лучший художник кабельного телевидения! Они и не знают, что присудили этот приз школьнице! — хихикнула Груня. — Воображают меня взрослой, и такое официальное письмо мне накатали — что вы! Просто красота!

— Настоящая художница, вот как? — во взгляде старухи появился неподдельный интерес, и она уже не выглядела такой грозной.

— Да, — кивнула Груня. — И, вы знаете… Мне бы очень хотелось нарисовать ваши портреты! Или вместе, или по отдельности. Вы такие…

— Выразительные? — спросила старуха, увидев, что девочка замялась, ища нужное слово.

— Мечта художника! — выпалила Груня.

Мать и дочь рассмеялись.

— Что ж, если мы — «мечта художника», то почему бы нам не попозировать тебе? — сказала дочь. — Вот только когда это сделать?

— Насколько я поняла, вы на концерт не пойдете? — спросила Груня. — Я тоже не пойду. Вот можно было бы во время концерта, если для вас это не поздно.

— А во сколько начинается концерт? — спросила старуха.

— В одиннадцать, — сообщила юная художница. — То есть, где-то с половины одиннадцатого все начнут перебираться в вагон-ресторан, и я могла бы быть у вас.

— Детское время! — фыркнула старуха. — Я-то в любом случае раньше двух ночи не засну. Так что если тебе не поздно, то мы согласны.

— Мне нисколечко не поздно! — с жаром ответила Груня. — Я вообще самостоятельная.

— Да уж, мы заметили, — пробормотала старуха, разглядывая девочку довольно благожелательно. — А почему тебе не хочется на концерт?

— Ну… — Груня пожала плечами. — У меня были свои планы, и вообще…

— И вообще ты не любишь всю эту замшелую старину? — с едкой усмешкой спросила старуха.

Это был тот редкий случай, когда Груня смутилась и не нашла, что ответить.

— Понимаю тебя! — усмехнулась старуха. — Но ты не права, это не старина, а будущее. Подрастешь — поймешь. Мы вот что сделаем. Ты будешь нас рисовать, а я тебе устрою свой собственный концерт — для тебя одной. Раз в вагоне никого не будет, значит, можно и попеть — я в последнее время терпеть не могу лишнюю публику! Ты поймешь, что такое настоящий романс. Это не размазня на киселе, как его сейчас представляют. Настоящий романс должен быть сильным, почти жестоким — чтобы, когда ты им проникнешься, тебе начинало казаться, будто с тебя кожу сдирают! Голос у меня, конечно, теперь не тот, но уж как-нибудь справлюсь. Еще бы гитару хорошую найти, да где здесь…

— Да, гитара есть только у Петра Васильевича — ну, мужа и аккомпаниатора Анджеловой, — сказала Груня. — Потрясающая гитара, это даже мне понятно. Вот только, он упоминал, у него были какие-то проблемы с ее настройкой…

— Вроде были, — усмехнулась старуха. — Одного не понимаю — зачем он ушел настраивать ее в туалет?

— В туалет? — Груня насторожилась. Кажется, сейчас она выяснит нечто, имеющее прямое отношение к загадке гитары.

— Ну да, — кивнула старуха. — Настраивал в том туалете, что у нас за стенкой, — она указала на перегородку, у которой сидела ее дочь. — Поезд как раз стоял, долгая была остановка, минут двадцать, если не полчаса… какой же это был город? Ну, не важно!.. В общем, треньканье было очень тихим, как будто человек боялся лишний звук издать, но в тишине все было слышно довольно хорошо, и я сразу сказала дочери: слышишь, гитара, и великолепная! Редкая русская гитара так звучит. Пяток гитар я слышала, что из собрания Высоцкого сохранились…

— Какого Высоцкого? — спросила девочка. — Того самого, Владимира?

— Нет, не того, — ответила старуха. — А был такой великолепный гитарист в девятнадцатом веке. У него брали уроки игры на гитаре и Лермонтов, и многие другие… Вроде у него же Лермонтов и с Мочаловым познакомился… Но это не важно. Суть в том, что были у него несколько инструментов, подобранных так, что во всей России больше не сыскать. Правда, мне бабка рассказывала, что еще гитара цыганки Тани так звучала — ну, той, что была женой Нащокина, близкого друга Пушкина, и не только пела Пушкину, но и гадала ему на судьбу. Тут я врать не буду, потому что сама Татьяниной гитары не слышала, затерялась где-то эта гитара, еще во времена революции и гражданской войны. Но та гитара, что за стеной тренькала, была такого класса. И неважно, что всего-то несколько раз струны звякнули — отменный инструмент с одного звука себя выдает!

— Очень интересно! — сказала Груня. — И зачем ему было настраивать гитару в туалете?

На самом-то деле она отлично понимала, зачем: гитару настраивал, натянув струны, не сам Сидоренко, а неизвестный похититель пирожных — по всей видимости, курьер наркомафии. Этот похититель четко прикинул, что меньше чем за час Анджелова с мужем в ресторане не обернутся, но, чтобы его не услышал и не заметил в купе кто-то другой — проводник, например, — он выгадал момент, когда в коридоре никого не было, и тихо проскользнул в туалет. Правильно рассчитав, что его никто не услышит, кроме обитателей последнего купе, если он будет действовать тихо. А двух женщин он не боялся — наверно, уже успел отметить, что они ни с кем не жаждут общаться и никому ничего рассказывать не будут. Да и много ли они услышат сквозь перегородку? Несколько звуков максимум — и скорей всего подумают, что это какой-нибудь краник в туалете звякает или вода журчит. Откуда ему было знать, что эти женщины на гитарах, что называется, собаку съели!

Конечно, он рисковал: его мог кто-нибудь заметить, когда он выходил из туалета. Но, видно, и тут он придумал, как можно сначала убедиться, что за дверью никого нет, а уж потом возвращаться в пятое купе.

— Мало ли зачем? — едко бросила старуха. — Может, жена его услала, и он решил ей не мешать!

— Да, скорее всего… — согласилась Груня. Ей не терпелось вернуться к ребятам и поведать им все, что удалось узнать. — Так, значит, я к вам подойду… — она поглядела на часы, — через два часа?

— Будем ждать, — заверила старуха, а ее дочь, увидев, что Груня выходит, тоже поднялась.

— Выброшу мусор, — коротко объяснила она матери.

Когда молодая женщина и девочка оказались в коридоре, она тихо сказала Груне:

— Ты не бойся моей мамы. Она вообще-то добрая, но сегодня у нее ноги опять болят и она практически ходить не может. В такие дни она очень злится на собственную беспомощность, а язык у нее — как бритва, это ты могла заметить. Вот она и пускает его в ход, язвя по любому поводу. Но, кажется, ты ей пришлась по душе… Думаю, если б не ноги, она не стала б ворчать, а с большой охотой пошла на концерт.

— Спасибо вам большое, — сказала Груня. — Я все это учту.

И она поспешила в седьмое купе, где ее дожидались друзья.

— Ну? — набросились они на нее. — Почему так долго?

— Ребята, это фантастика! — ответила Груня. — Я столько всего узнала! И меня такое приключение ждет! Сейчас, соберусь с мыслями и расскажу вам все по порядку.

И Груня поведала друзьям, какая у нее состоялась удивительная встреча.

— Обалдеть! — подскочил Мишка, когда она закончила. — Это что же получается? Какой-то тип таскает драгоценную гитару через полвагона, и всем наплевать? Если б эти тетки из последнего купе не смыслили в музыке, то вообще все осталось бы шито-крыто? А эти Анджелова с Сидоренко тоже хороши! Оставлять такую вещь без присмотра! Вот сперли бы ее у них, тогда знали бы!

— В этой истории вообще много интересного, — сказал Витька. — Во всяком случае, мы знаем, что мать и дочь из последнего купе настраивать гитару наверняка умеют…

— Но ведь ты их не подозреваешь?! — сразу вскинулась Груня.

— Вовсе нет, — поспешил успокоить ее Витька. — Хотя… Хотя я понимаю, что они могли бы взять гитару, пока Анджелова с мужем были в вагоне-ресторане — просто полюбоваться на нее. Такие, как эта убойная старуха, бывают абсолютно сумасшедшими, если задеть какой-то из их пунктиков. В данном случае, гитары. Увидели они, как Анджелова и Сидоренко садятся в вагон со своей гитарой, и потом мать послала дочь на полчасика взять гитару — просто чтоб полюбоваться на нее. Открыла чехол — и пришла в ужас и негодование, увидев в каком состоянии драгоценный инструмент! Мало того что струны сняты — еще и пирожные с бутербродами внутрь запрятаны! Пирожные и бутерброды она с отвращением поручила дочери выкинуть в мусор, а сама натянула струны и настроила гитару. Просто чтобы обозначить для Сидоренко, что гитару кто-то брал. Пугнуть его, чтобы он не был таким раззявой! Больше у нее на уме ничего не было… А подозревая, что Сидоренко начнет исподтишка выяснять, не брал ли кто его гитару, они поведали тебе байку о том, что гитару кто-то настраивал в туалете. Просто на тот случай, если Сидоренко и у тебя спросит. Тогда ты ему расскажешь про незнакомца в туалете — и он успокоится. Ну, более или менее успокоится… По-моему, логичная версия, а?

— Логичная, — согласился Мишка.

— Если они так и поступили, то я их полностью оправдываю, — сказала Груня. — Да если б я была на их месте, я бы еще и спрятала гитару часика на два, на три! Чтоб Сидоренко побегал в поисках, обливаясь холодным потом, и чтоб ему неповадно было издеваться над инструментом!.. Однако тут есть одно «но», — добавила она, наморщив лоб. — Ведь Анджелова с Сидоренко садились в поезд, неся гитару в чехле, а у этой старухи глаз хоть и алмаз, но все-таки не рентген, чтобы сквозь чехол отличить одну гитару от другой.

— Ну, тут можно найти самые разные объяснения, — задумчиво проговорил Витька. — Если мать и дочь знакомы с Анджелой и Сидоренко, то могут знать, и какая у них гитара. И потом… Ну, конечно! — Он подскочил и хлопнул себя по лбу с такой силой, что очки свалились с его носа и Витьке пришлось ловить их на лету. — Вокзальный буфет — в зале ожидания! Если они были в зале ожидания в то время, когда Сидоренко тайком от жены пополнял свои запасы, то, конечно, спокойно могли заметить, как он открывает чехол… Увидели роскошную гитару со снятыми струнами и то, как он прячет в гитару пакет со жратвой! И тогда они еще до посадки на поезд договорились его проучить за такой вандализм!

— Тогда они тем более правы, — сказала Груня.

— Разумеется, — кивнул Витька. — Разве ж я спорю? Остается только неясным, были в гитаре наркотики или нет. И если в гитаре их не было, то где они? Ведь где-то в вагоне они есть — иначе бы Сашок не путешествовал вместе с нами!

— Ребята, — проговорила Поля, до этого молчавшая и напряженно думавшая, — мать и дочь ведь сказали, что слышали треньканье гитары, потому что поезд стоял, так?

— Верно, — кивнула ее сестра. — Именно поэтому так хорошо было слышно.

— Ребята, но ведь этого просто не может быть! — Поля обвела всех потрясенным взглядом. — Вы забыли правила, которые мы читали на вокзале. Если поезду предстоит долгая остановка в крупном городе, больше чем на пятнадцать минут…

— …То проводник обязан запереть туалеты не меньше чем за пятнадцать минут до остановки и открыть через пятнадцать минут после отхода поезда! — подхватил Витька. — Черт! Я все время чувствовал в их рассказе какую-то неувязку, которая меня смущала, но никак не мог сообразить, в чем она! Молодчина, Поля!

— Так, выходит, в туалет никто не мог войти? — осведомился Мишка. — И весь их рассказ получается сплошным враньем?

— Ну да! — кивнул Витька.

— Надо еще выяснить, не забыл ли проводник запереть туалеты, — осторожно заметила Груня.

— Вряд ли, — сказал Витька. — Но это легко выяснить. У самого проводника спросить как-нибудь, между делом.

— Я могу спросить! — сразу предложил Мишка. — Я ведь все равно собирался порасспрашивать проводников насчет спортсменов. Ведь мы договорились, что это мне поручено, да?

— Отлично, — сказал Витька. — Берись за дело.

— С-щас и возьмусь! — Мишка подскочил, переполненный желанием тоже совершить что-нибудь полезное.

— Только поосторожней… — предупредил его Витька. Но Мишка уже вышел из купе.

Глава VIII

ПРИКЛЮЧЕНИЯ С БУКЕТОМ ЦВЕТОВ

Мишка бодрым шагом направился в начало вагона. Задача, стоящая перед ним, представлялась простой и ясной. Подумаешь, расспросить проводников о том, кто эти известные спортсмены, устроившие всем такое представление! Любой пацан пристал бы к проводникам — и не отцепился бы, пока не получил ответа. Поэтому в его интересе нет ничего подозрительного или неестественного.

Но все сложилось несколько иначе, чем он предполагал. С одной стороны, намного удачней и лучше, а с другой…

Дверь первого купе была приоткрыта. И его окликнули из этого купе, когда он проходил мимо. Окликнул не кто другой, как Сашок.

— Эй, пацан, вертай сюды!

Мишка осторожно заглянул в купе. Два спортсмена сидели рядышком, напротив них развалился Сашок, беспечно закинув ногу на ногу. Спортсмены уже не выглядели такими угрюмыми, хотя все еще с недоверием косились друг на друга. А Сашок сиял и вроде был вполне доволен жизнью — и тем, как справился с ролью миротворца.

— Слышь, пацан, — осведомился он, кивнув на спортсменов, когда Мишка остановился на пороге. — Знаешь, кто это?

— Ну… — Мишка решил разыгрывать перед Сашком тот спектакль, который приготовил для проводников. — Мне сразу показалось, что лица знакомые. Понимаете, я увлекаюсь спортом и собираю фотографии известных спортсменов, в самых разных видах спорта… И мне показалось, что есть у меня фотография…

— Правильно показалось! — одобрительно хмыкнул Сашок. — Это, рекомендую, братья Нахлестовы, наша лучшая пара в таком, понимаешь, спорте, который пляжным волейболом называется. Знаешь, что это такое?

— Ну… знаю, — ответил Мишка, припоминая то, что он видел, читал или слышал о пляжном волейболе. — Это такая игра, которую бразильцы изобрели. По два человека с каждой стороны играют, и мяч ногами и головой поддают, как в футболе, руками трогать нельзя, только перекидывают этот мяч через волейбольную сетку. Так?

— О! Знаток! — Сашок весело повернулся к братьям Нахлестовым. — Соображает, понимаешь… Так вот, про братанов наших писали много, потому как они единственные у нас пока, кто может с бразильцами потягаться. Вот и потягались, да не очень удачно.

— Так вы от самой Бразилии едете? — изумился Мишка.

— Ага, — кивнул один из братьев. — Правда, с заездом в Японию, на коммерческий турнир. Поэтому и добираемся через Владивосток и Сибирь… Ну, и все дела…

— В Японии дела пошли получше, чем в Бразилии, — Сашок взял на себя все объяснения. — Но умудрились канадцам в полуфинале проиграть, хотя потом утешительный матч за третье место вытянули. А проблема в том, что ребята премиальных недосчитались, потому как хотя бы на второе место очень рассчитывали. Усекаешь?

Мишка кивнул. Пока все в точности совпадало с догадками Алексея. Правда, Алексей не смог точно угадать сам вид спорта — ну и немудрено.

— В общем, получили вдвое меньше, чем надеялись, — продолжал Сашок. — Но это бы все ничего. Главное, что сумма на руки вышла неровная, после всех подсчетов и вычетов. Сколько-то тысяч, сколько-то сотен и семь долларов. Так? — осведомился он у братьев.

— Все так, — энергично закивали братья.

— Вот эти семь долларов и подкузьмили, потому как Андрей и Сергей сперва постановили: лишний доллар достается тому, кто сделал меньше ошибок, а значит, больше в успехи вложил. Ну, чтобы все по справедливости было, и чтобы этот доллар вроде как символом стал. Решили как будто правильно, а как стали ошибки считать… тут-то все и началось. Что называется, приехали!

Братья поугрюмели, один из них потрогал свой нос, другой — фингал под глазом.

— Так вот, почему я тебе все это рассказываю, — продолжал Сашок. — Чтобы ты понял всю важность возложенного на тебя поручения. То есть поручения, которое сейчас на тебя возложат, въехал?

— Въехал, — пробормотал донельзя заинтересованный Мишка.

— Это хорошо. Тогда слушай дальше. И не подведи. Мы тут посовещались, побазарили и пришли к выводу, что надо избавиться не только от этого злосчастного доллара, но и от всех семи, которые сумму неровной делают. А как избавиться благородней всего? Правильно, купить букет певице, чтобы поднести ей на концерте. И в дальнейшем считать, что ошибок совершено поровну, поэтому и букет преподносится одинаково от двух братьев. И вот сейчас будет остановка на двадцать две минуты. Нынче в зданиях вокзалов почти всегда имеется киоск с цветами. Твоя задача — взять всю сумму, по курсу в рублях, выскочить в здание вокзала и отовариться самым роскошным букетом. Ну, словом, все деньги истратить. Понял? Считай, что этим ты предотвращаешь братоубийственную войну… Годится такой нейтральный посыльный? — осведомился Сашок у братьев.

— Годится, — закивали оба.

— Тогда выдавайте ему деньги и пусть дует. Поезд уже подходит к вокзалу.

— Сейчас! — оживился Мишка. — Я только куртку и шапку напялю!

Примчавшись в «мальчишечье» купе, он в двух словах, поспешно влезая в рукава куртки и натягивая лыжную шапку, рассказал друзьям, что происходит. Они были потрясены, но высказать своего потрясения не успели, Мишка опять умчался.

— Интересно, зачем им понадобился Мишка, «нейтральный посыльный»? — полюбопытствовала Груня.

Рассудительный Витька подумал немного и сказал:

— Я так понимаю, одному из братьев идти за букетом зазорно — кто согласится пойти, тот вроде как косвенно признает, что именно он был больше виноват в проигрышах. Вдвоем их отправить — еще опять передерутся, выбирая букет. Сашку идти нельзя — он ведь «новый русский», а не мальчик на побегушках, так что несолидно для него. Остается искать нейтрального посыльного — такого, которому можно довериться. И мальчишка подходит идеально.

Девочки согласились с этими доводами. И в целом Витька был прав. Но не до конца. Было кое-что такое, чего он угадать не мог.

Когда Мишка получал деньги, которые вручил ему Сашок, как миротворец, взявший все в свои руки, то среди купюр он незаметно сунул маленькую бумажку!

Мишка сразу сообразил, что реагировать никак нельзя, и спокойно убрал деньги вместе с бумажкой во внутренний карман куртки.

Выходя в тамбур, он столкнулся с проводником, запиравшим туалет.

— Скажите, — спросил Мишка, — вы всегда запираете туалеты перед долгими остановками?

— Да, — ответил проводник. — Всегда. А что?

— Да мне перед прошлой длинной остановкой приспичило, а туалеты оказались запертыми, — объяснил Мишка. — Я даже хотел попросить вас отпереть один из них. Еле дотерпел.

— Нет, отпирать туалеты внутри санитарной зоны городов никак нельзя, — ответил проводник. — А когда остановка длинная, всегда спокойно успеешь сбегать в туалеты на вокзале. Учти на будущее. А куда ты теперь-то намылился?

— Да вот… — Мишка кивнул в сторону купе. — Собрали, понимаете, деньги на букет певице, а меня послали купить.

— Что ж, дело хорошее. Смотри не промахнись с букетом, — усмехнулся проводник.

Второй проводник уже стоял в тамбуре, готовился открыть дверь. Мишка встал чуть позади проводника, и тут кто-то положил руку ему на плечо. Мальчик оглянулся. Это был один из братьев-спортсменов.

— Отойдем чуть в сторонку, — прошептал спортсмен. — Дело есть.

Мишка отошел с ним в дальнюю от проводника сторону тамбура, недоумевая, что это за дело. Спортсмен сунул ему в руку несколько банкнот и зашептал прямо в ухо — склонившись буквально вдвое, чтобы его губы оказались на уровне уха мальчика:

— Еще один букет купишь, понял?

— Тоже для Анджеловой? — спросил мальчик. Он решил, что таким образом пляжный волейболист хочет все-таки утереть нос своему брату.

— Ни в коем случае! — почему-то испугался тот. — Это… Это личное дело. Я как-то не сообразил про цветы, тупая башка, а ведь давно можно было… — с досадой добавил он в пространство. — Словом… Не обращал внимания на пассажирок из последнего купе?

— Нет, — ответил Мишка. Он, кажется, начинал догадываться, в чем дело. — А что?

— Возьмешь букет и постараешься аккуратно, чтобы посторонние не очень видели, передать той молодой, что в последнем купе едет. Скажешь — от Андрея. От Андрея из Бразилии, понял? Скажешь, специально поездом, а не самолетом поехал, чтобы с ней встретиться… И жду, что скажет. И главное, чтобы мой брат не видел. Он и так злится, что я настоял на поезде — говорит, сколько времени зря теряем. И что я вообще из-за этой Любы ополоумел. Ее Любовь Александровна зовут, понятно? Может, если б он на меня так не злился все эти дни, до драки бы и не дошло… Но если он увидит, что я ей букет посылаю… В общем, все надо втихую сделать, чтоб было тип-топ, усек?

— Усек, — ответил Мишка.

И Андрей Нахлестов, довольный, поспешил вернуться в купе.

«Ни фига себе! — думал мальчик, пока поезд тормозил. — Ну и наворот в одном вагоне! Все переплелось! Ребята упадут, когда услышат!»

Поезд остановился, проводник распахнул дверь, Мишка выскочил на платформу. Здание вокзала было прямо перед ним — поезд подошел к первому, главному перрону.

Быстро выскочив из поезда и забежав в вокзал, Мишка оказался в огромном, ярко освещенном помещении. Там он первым делом нашел тихий уголок, отыскал среди денег записку и прочел: «Позвони по межгороду Крокодилу (телефон и код нашего города пишу внизу, если не помнишь), скажи ему, или на автоответчик, или кто возьмет трубку: «Связи нет. Ко мне приглядываются. Выясните, где мог быть промах». Если надо, ответишь на вопросы. Бумажку уничтожь».

Мишка присвистнул и отправился искать междугородные круглосуточные таксофоны. Он не сомневался, что Сашок втихую доложил к деньгам на цветы столько, чтобы можно было оплатить междугородный звонок. Таксофоны он нашел быстро, купил карточку — сюда тоже докатилась волна перевода таксофонов с жетонов на карточки — и набрал номер.

— Алло? — сказал хорошо знакомый голос Крокодила Гены.

— Это Мишка, — быстро сообщил мальчик. — Сашок послал меня позвонить, пока поезд стоит. Вот, читаю, что нужно сказать.

Он прочел по бумажке послание Сашка, и Крокодил Гена после секундной паузы осведомился:

— Можешь в двух словах доложить мне, что у вас происходит?

— Полный бардак, — с восторгом отрапортовал Мишка. — Певица цыганских романсов… даже две! Влюбленные спортсмены, которые бьют друг другу морду, пирожные в гитаре… ах да, еще какой-то большой начальник, надутый, как индюк, который ко всем цепляется. Путешествие — класс!

— Понял, — сказал Крокодил Гена. — Что за пирожные в гитаре?

— Певица держит мужа на диете, а он прятал пирожные в своей гитаре, — радостно сообщил мальчик. — А кто-то у него эти пирожные спер!

— Сашок знает?

— Нет. Мы ведь не общаемся, как вы и велели. Записку мне незаметно сунул, и все.

— Постарайся ему рассказать. Скажи, будем разбираться, а он пусть решает на месте.

— Хорошо, — сказал Мишка.

— Все. Беги.

И Крокодил Гена повесил трубку.

Мишка первым делом изорвал записку в мелкие клочки и выкинул в урну, а потом отправился искать цветы. Цветочный ларек он нашел очень быстро и, истратив все деньги — как и было велено, — приобрел два роскошных букета. Букет для Анджеловой он понес назад в руках, а букет для Любови Александровны спрятал под куртку — благо, куртка у него была объемная, пухлая и мягкая — мама специально купила на вырост, чтобы не покупать каждый год. Мишка ходил в ней уже два года, и все равно куртка была ему еще великовата.

— Со всем управился? — спросил проводник, когда Мишка залезал в вагон.

— Ага! — весело ответил Мишка. — Во, видите?



И продемонстрировал во всей красе огромный букет для Анджеловой.

Он сразу же завернул в первое купе и вручил этот букет спортсменам и Сашку.

— Нормально справился? — спросил у него Сашок.

— Как видите! — сказал Мишка. — Если надо, полный доклад представлю.

Сашок еле заметно кивнул. Он понял, что мальчик дозвонился и должен кое-что ему передать.

А Мишка на всех парах понесся в седьмое — «мальчишечье» — купе, где ждали его друзья, за время его отсутствия успевшие еще десять раз горячо обсудить все происшедшие события и все догадки, которые возникали. Потом они начали немного волноваться, не опоздает ли Мишка на поезд, и облегченно вздохнули, когда он вернулся.

Мишка скинул куртку, и они увидели роскошный букет. Ребята просто ахнули.

— Что это? — спросила ошарашенная Груня, а у Витьки и Поли и слов не нашлось.

— Держитесь крепче, ребята, а то упадете! — сказал Мишка. — Значит, эти спортсмены, как я вам успел сказать, были в Бразилии. И в Бразилии же в это время находились тетки из последнего купе — во всяком случае, молодая, которую зовут Любовь Александровна, теперь я это знаю! Один из братьев, Андрей, въехал в нее по уши, а второго брата, Сергея, это жутко бесит. Тем более, Андрей настоял на том, чтобы ехать поездом, а не лететь самолетом. И этот букет надо тайно от его брата — и от других пассажиров — передать этой самой Любови Александровне. Если Сергей увидит, что его брат дарит ей букеты, то опять может быть мордобой! Вот!

Его друзья и впрямь чуть не попадали с диванов, на которых сидели, услышав все это. А Мишка наслаждался произведенным эффектом.

— Ну, знаете… — Витька развел руками. — Это уж совсем…

— Выходит, эта чудесная Любовь Александровна и в Бразилии успела побывать? — живо вопросила Груня. — Совсем здорово! Надо порасспрашивать ее об этом! Но прежде всего нужно подумать, как передать букет. А чего сложного? Я это возьму на себя! Пойду — и передам! Ведь она меня знает!

— Валяй, передавай, — великодушно согласился Мишка. — У тебя это лучше получится. Я еще отмочу что-нибудь не то, я в передаче всяких там любовных сувенирчиков ни фига не смыслю.

Его друзья были так потрясены историей с букетом, что ни о чем больше не спрашивали, а Мишка решил не рассказывать пока о записке Сашка и о разговоре с Крокодилом Геной — в конце концов, это может быть одной из тех тайн, о которых даже друзьям рассказывать нельзя. Вот он и не будет — во всяком случае, пока не поговорит с Сашком и не получит его «добро». В том, что Сашок такое «добро» даст, Мишка почти не сомневался — ведь Сашок знает, как его друзья умеют держать язык за зубами и в случае чего могут помочь.

А Груня направилась в девятое купе — пока что без букета.

— Что тебе? — спросила старуха, когда девочка заглянула к ним.

— Такая… неожиданность! — ответила Груня. — Но можно я зайду и дверь закрою?

— Заходи, — и мать, и дочь были несколько удивлены.

— Простите, ведь вас зовут Любовь Александровна? — обратилась Груня к дочери.

— Да, — подтвердила та. — А в чем дело?

— Значит, это для вас. Но…

— Говори, — подбодрила ее Любовь Александровна. — У меня от мамы секретов нет. Кстати, давай уж познакомимся. Мою маму зовут Азалия Мартыновна. А тебя как?

— Агриппина, — ответила девочка. — Но можно просто Груня.

— Хорошо, Груня, — улыбнулась Любовь Александровна. — Так в чем дело?

— В букете, — ответила Груня. — Здесь, в первом купе, едет спортсмен Андрей Нахлестов. Они вместе с братом из Бразилии возвращаются…

— Где мы встречались, да, — кивнула Любовь Александровна. — И он хочет передать мне букет?

— Так ты в Бразилии не только исследования вела в институте иммунологии, но и романы крутила? — оживилась старуха.

— Ну, мама… — в который раз произнесла Любовь Александровна. — Во-первых, никаких романов я не крутила. С Андреем мы познакомились, и я просто «болела» за него, когда он выступал. И, во-вторых, ведь не при девочке…

— Да брось ты! — перебила ее мать, махнув рукой. — На то они и девочки, а не мальчики, чтобы все понимать! Так он хочет букет вручить? Хороший?

— Роскошный! — горячо ответила Груня.

— Так чего ж он сам не заявится? — удивленно спросила Азалия Мартыновна.

— Он хочет передать втихаря, — объяснила Груня. — Чтобы брата не злить. Итак они уже подрались — и оба теперь краше некуда.

Груня умела хитрить, когда надо, вот и построила фразочку таким образом, чтобы можно было понять: братья подрались из-за влюбленности Андрея в Любовь Александровну, а не из-за чего-то другого.

— Его брат и так зол на него из-за того, что Андрей настоял, чтобы ехать в поезде, именно в этом вагоне, а не лететь самолетом, — добавила девочка.

— Ты гляди, все успела разведать! — восхитилась старуха. — Так, значит, шум и грохот, который мы слышали…

— Угу, — кивнула Груня.

— Позор! Из-за моей дочери мужики дерутся! — с видимым негодованием провозгласила Азалия Мартыновна. Но в глазах ее плясали веселые огоньки.

— В общем, Андрей втихую передал букет нам, мне и моим друзьям, — поспешно сказала Груня. — И теперь он в нашем купе. Я могу потихоньку перетащить его в ваше.

— Давай тащи! — великодушно разрешила старуха. Кажется, она забавлялась вовсю.

— Я мигом!

Груня тут же исчезла.

— Порядок! — сообщила она друзьям, жадно ожидавшим результатов. — Давайте завернем букет во что-нибудь, чтоб в глаза не бросался, и я в две секунды перетащу его в их купе.

— А как ты… — начал Мишка, но Груня отмахнулась:

— Подробности потом!

Они спрятали букет в большой целлофановый пакет, и Груня, выглянув в коридор и убедившись, что никакие «ненужные» глаза на нее не смотрят, быстро прошмыгнула назад, в последнее купе.

— Вот это ах! — сказала Азалия Мартыновна, увидев букет.

— Сумасшедший! — покачала головой Любовь Александровна. И озабоченно спросила: — Я надеюсь, он не слишком пострадал в этой драке?

— Да пустяки, — успокаивающе начала Груня, но Азалия Мартыновна опять не дала ей договорить.

— Постой, милочка, у меня есть вопросы поважнее. Скажи мне, какой он из себя?

— Ну… такой, — Груня изобразила руками нечто горообразное.

— И ничего? В смысле, по характеру?

— Да мне трудно сказать…

— Вот дочка говорит, что он добрый, — кивнула на Любовь Александровну старуха. — Только, говорит, простодушен малость, как иногда водится за спортсменами. Он что, совсем тупой?

— Ну… — Груня задумалась. Она вспомнила, как братья не могли поделить «символический» доллар, как Андрей никак не мог изобрести способ дать Любови Александровне знать, что он находится в вагоне, и должна была признать про себя, что умом влюбленный волейболист не блещет. Хотя, наверно, он и в самом деле достаточно добродушный мужик — ведь брат, которому не нравится его влюбленность, «доставал» его, если прикинуть, не меньше недели — и дразнил, и язвил, и нотации читал небось — пока дело не дошло до драки. Если бы кто-то вздумал дразнить саму Груню, то дело дошло бы до драки за пять минут! Так что, пожалуй, да, в определенной покладистости Андрею не откажешь. Что до остального… — А зачем вообще женщине умный муж? — осведомилась девочка. — Лучше всего, когда у жены на двоих ума хватает и она все решает за обоих. Главное, чтобы любил, заботился и на руках носил. А этот Андрей на руках носить сможет — факт. Хоть всю жизнь!

Мать и дочь расхохотались так, что, казалось, вагон развалится на части.

— Ты сама до этого дошла или вычитала где-нибудь? — спросила старуха, приходя в себя и утирая слезы, выступившие от смеха.

— Точно не помню, — ответила девочка. — Может, и прочла где-нибудь. Но, — несколько высокомерно добавила она, — это и мое личное мнение!

Обе женщины опять расхохотались.

— Ты нас уморишь! — сказала Любовь Александровна. — Такую законченную феминистку я не встречала.

— Я не феминистка, — гордо ответила Груня. — Я самостоятельная!

— Хорошо, самостоятельная, иди, пока мы не задохнулись от смеха, — совсем развеселившаяся старуха дружелюбно махнула девочке рукой, отсылая ее.

Груня вышла из купе, и в коридоре ее догнала Любовь Александровна.

— Если сможешь, передай Андрею, что, если он отправит брата на концерт Анджеловой, а сам не пойдет, то мы сможем тихо повидаться. Я бы и в его купе могла заглянуть, пусть только передаст через тебя, как у него дела.

— Хорошо, — сказала Груня. — Я все сделаю!

Вернувшись в купе, она огорошила друзей очередным поворотом — будто мало неожиданностей и встрясок было у них сегодня.

— Внимание! Все другие дела побоку! На нас возложено важнейшее задание — мы должны организовать встречу влюбленных!

Глава IX

ЧТО ЖЕ ПРОИЗОШЛО?

— Значит, первое, — теперь Груня взяла командование на себя, а остальные сидели вокруг и внимательно слушали. — Надо оповестить Андрея, что букет доставлен. Во-вторых, надо придумать для него причину, по которой он не пойдет на концерт. Ведь самостоятельно он может не сочинить ничего вразумительного и только лишний раз поссорится с братом. Далее, мы встречаемся с ним и эту причину ему втолковываем.

— Погодите, — сказал Витька. — Андрей — это тот, у кого нос разбит, или тот, у кого фингал под глазом?

— Тот, у кого фингал под глазом, — сообщил Мишка.

— Так в чем же дело? — спросил Витька. — Он не пойдет на концерт, потому что стесняется фингала, вот и все!

— Ты гений, Витенька! — Груня захлопала в ладоши. — Теперь надо придумать, как поговорить с Андреем, чтобы все это ему объяснить.

— Боюсь, тут без помощи Сашка не обойдешься, — пробормотал Мишка. — Эх, как бы ему дать знать, что он должен потолковать с Андреем отдельно!

— Нет, — твердо сказал Витька. — Привлекать Сашка мы не имеем права. Приказ Крокодила Гены.

Мишку так и подмывало поведать, что в этом приказе произошли изменения, но он сдержался и опять промолчал.

— Хорошо, предоставьте это мне, — сказал он. — Я ведь уже общался с Андреем, значит, он не удивится, увидев, что я подаю ему знаки — мол, хочу поговорить. А вот если у меня не получится, тогда и будем думать, что делать. Но, честное слово, я — самый надежный вариант.

— Пожалуй, да, — согласилась Груня. — Далее, когда вы уходите на концерт, я отправляюсь рисовать в последнее купе и сообщаю Любови Александровне, можно ей отправляться на встречу с Андреем или нет. Но я должна сообщить, что все в порядке. Это — дело нашей чести!

— Сообщишь, — убежденно сказал Мишка. — Ну, что, я опять пошел — вылавливать Андрея. Ведь времени на самом-то деле остается не очень много.

— Давай, ни пуха ни пера! — пожелали ему друзья.

— Будем надеяться, у него все получится, — сказала Груня, когда Мишка вышел. — А если не получится…

— То я бы предложила обратиться за помощью к Игорю и Алексею, — подала голос Поля. — Они очень здорово умеют найти подход к любым людям, и вообще они настолько хорошие друзья, что им не страшно довериться…

А у Мишки все сложилось даже лучше, чем он ожидал. Андрей стоял в коридоре и, опершись на поручень, глазел на зимнюю ночь. На его лице явственно читались мучительная тревога и нетерпение. У него хватило смекалки встать перед самой дверью второго купе, между первым и третьим, так что его не было видно ни из первого, ни из третьего — а второе принадлежало Сашку, который сейчас сидел с его братом. Впрочем, дверь третьего купе и так была плотно закрыта и из-за нее доносились мощный храп начальника-«индюка» и тоненький посвист его секретаря.

— Ну, что? — тихо спросил он Мишку, когда мальчик облокотился на поручень рядом с ним и тоже уставился в окно.

— Все замечательно! — шепотом сообщил Мишка. — От букета — полный восторг. Пусть ваш брат идет на концерт, а вы не пойдете, сославшись на то, что вам неудобно появляться на концерте с фингалом. Когда вагон практически опустеет, она с вами встретится.

— А с Любой-то мне будет удобно встречаться, с фингалом? — нервно спросил Андрей, ощупывая свой глаз.

— По-моему, вполне, — твердо сказал Мишка. — Ведь, в конце концов, вы получили фингал из-за нее.

— В общем, да, — подумав, согласился Андрей. — Ведь этот несчастный призовой доллар был только последней каплей… — И, еще помолчав, тихо добавил: — Брат боится, что у нас сыгранность пропадет, если я, женившись, начну основное время уделять семье, а не тренировкам. Но он не прав. Меня это только подхлестнет.

Этот парень не понравился Мишке при первом появлении, тогда он показался просто надутым и мрачным «лбом». Но после этих слов Мишка проникся к нему симпатией. Одно то, что он вел себя как большой ребенок — точнее, как впервые влюбленный мальчишка, — показывало, насколько он по складу характера добродушен. А уж подраться из-за девчонки и Мишка бы мог — если б, конечно, втрескался, чего с ним пока не случалось.

— Ладно, — сказал наконец Андрей. — Попробую остаться. Наверно, Серега будет только доволен, что он один букет вручать будет, а не мы вместе. Примет это как признание моей неправоты. Но мне-то на это наплевать по большому счету, да?

— Совершенно наплевать! — подтвердил Мишка, сказав то, что желал услышать Андрей.

— Ну и славно! — Андрей кивнул своим мыслям и вернулся в купе. Мишка, продвинувшись по коридору, увидел, как он присоединяется к своему брату и Сашку, который так до сих пор и сидел со спортсменами. Мишка стал раздумывать, как привлечь внимание Сашка и под каким предлогом поговорить с ним наедине, и тут его окликнул проводник, вышедший к титану:

— Чего маячишь? Чаю, что ли, хочешь?

— Да нет, — ответил Мишка. — Так, в окно смотрю.

Из четвертого купе — купе Самсонова — донесся взрыв смеха. Насколько Мишка мог разобрать, смеялись двое. По тембру голосов он определил, что человек, находящийся сейчас с Самсоновым, — это Игорь. Выходит, он добрался-таки до Самсонова со своей «учетной» бутылкой коньяка, пока ребята совещались в «мальчишечьем» купе. А Алексей, наверно, довольный, что опять может спокойно изучать книгу шахматных дебютов или посапывать, опустив раскрытую книгу себе на грудь.

— Гуляют, похоже, — кивнул проводник на закрытую дверь четвертого купе. — Ну, это понятно. Знаменитый артист — он и в Африке артист. Так?

— Так, — согласился Мишка.

— А эти, я гляжу, тебя за цветами гоняли, — продолжал словоохотливый проводник. — И один из них даже догнал тебя, дополнительные наставления давал. Важные небось?

— Ну, для него важные, — сказал Мишка. — Просил кое-что передать…

— И сейчас ждал тебя, узнать, передал ты или нет?

— Угу, — мальчик кивнул. До чего эти проводники любят интересоваться жизнью пассажиров! Впрочем, их тоже понять можно… — Я ж все передал, все нормально, так что он успокоился…

— И что такое ты должен был передать? — спросил проводник.

— Это тайна, — ответил Мишка. — Причем не моя.

Ему было приятно показать проводнику, что на него, Мишку, полагаются и доверяют важные тайны, так что он не какой-нибудь там.

— Ну, раз не твоя, тогда молчу, — сразу отозвался проводник. — Извини, если что не то спросил. Сам понимаешь, когда вот так путешествуешь изо дня в день, то жизнь пассажиров всегда интересна… А сейчас чего тут торчишь? Награды за тайное поручение ждешь?

— Нет, тут другое, — Мишке пришло в голову, как он может использовать проводника. — Дело в том, что вон тому «братку» который со спортсменами так и сидит, очень понравилось, как моя подруга портрет Самсонова нарисовала, и он хотел ей такой же заказать. Сказал, что заплатит, как надо. А Груня, она в деньгах вообще ничего не смыслит, вот и отправила меня для переговоров, чтобы я о цене условился. А я стою и думаю: удобно будет сейчас вызвать этого… не знаю, как его зовут… для разговора наедине? И сколько просить? Пятьдесят долларов? Или это жирно будет?

— Да проси сто, не ошибешься! — рассмеялся проводник. — С такими ребятами чем больше запросишь, тем лучше. А насчет того, удобно или неудобно — я сам могу его вызвать, по такому-то поводу. По-моему, он от этих спортсменов уже дошел — и сам не рад, что ввязался их ссору улаживать!

— Ой, буду вам очень благодарен! — сказал Мишка.

— Тогда подожди секунду, — проводник подмигнул мальчику и зашел в первое купе.

Буквально через несколько секунд оттуда выскочил Сашок.

— Эй, типа! Кто там о портрете? Ты, что ли? — Он крепко взял Мишку под локоть и потащил к двери своего купе. — Пойдем потолкуем. Не боись, не обижу! — Он открыл дверь и впихнул мальчика внутрь. — Ну? — сразу спросил он, едва затворив дверь, без лишних слов и не расточая похвал Мишкиной сообразительности. — С кем говорил?

— С самим Крокодилом, — ответил Мишка. — Он во всем разберется. И у нас есть, что вам рассказать. Тут с гитарой странная история, и еще кое с чем…

— Погоди, — Сашок подошел к двери, повернул замок, потом вытащил сигареты. — Вот так спокойнее, — он щелкнул зажигалкой. — Хоть в купе курить и нельзя, но я ведь могу плевать на правила, в моей-то роли? Тем более что один еду… Даже странно будет, если такой крутой «браток» ни разу не плюнет ни на какие правила, а меня они все уже достали… Так что там с гитарой и с чем-то еще?

Мишка рассказал ему о трагедии Петра Васильевича, и Сашок только охнул.

— Честное слово, — сказал он, опускаясь на койку, — посмеялся бы от души, кабы силы оставались… Но валяй, докладывай дальше.

— Тут непонятно, то ли верить, то ли нет, — осторожно сказал Мишка. — Если верить, то струны на гитару натягивали в туалете, во время остановки. А если не верить — то мы уже сами разобрались, кто мог умыкнуть гитару и почему.