- А потом, в конце войны, он погиб, да?
Старушки переглянулись. Они мгновенно погрустнели и посерьезнели, особенно Мадлена Людвиговна.
- Да, - проговорила Мадлена Людвиговна. - Он погиб.
Тут и слепому, и такому ничего не секущему во взрослой жизни мальчишке, как я, было ясно, что она до сих пор переживает его смерть, несмотря на то, что с конца войны прошло уже больше тридцати пяти лет. Я густо покраснел и мысленно выругал себя, что не сдержал вовремя свой язык. В этот момент мне опять - чуть ли не в третий или четвертый раз послышалась отдаленная похоронная музыка, но тогда я решил, что это мне чудится, из-за всех этих разговоров.
- Вот так, - Мадлена Людвиговна убрала газету назад в ящик серванта. Можешь полюбоваться ножиком, пока ты здесь.
- Пойду-ка я проглажу джинсы, - сказала Шарлотта Евгеньевна. - Наверно, утюг уже совсем разогрелся, пыхтит.
Она вышла, а я, опустясь в кресло, продолжал вертеть нож, разглядывая его со всех сторон и чуть ли не облизывая. Наверно, Гиз мог бы так смаковать сочную косточку.
- Он говорил мне, что у этого ножа есть ещё одно замечательное свойство, - подала голос Мадлена Людвиговна. - У него так сделан центр тяжести, что, как его ни кинешь, он летит точно в цель. Но здесь этого, конечно, не попробуешь.
- А как этот нож спас его в пустыне? - спросил я.
- Насколько я поняла, он сумел вырезать подпорку и закрепить сломанное шасси настолько, чтобы можно было взлететь, а потом и приземлиться в нужном месте, - ответила Мадлена Людвиговна. - Но, может, я в чем-нибудь ошибаюсь. Признаться, я не очень сильна в технике.
- Здорово! - сказал я. Тут появилась Шарлотта Евгеньевна со свежепроглаженными джинсами, и я с сожалением вернул нож Мадлене Людвиговне. - Спасибо. Скажите, можно я иногда буду вас навещать?
- Будем только рады, - ответила Мадлена Людвиговна. - Ведь мы живем так одиноко. Запиши на всякий случай наш телефон.
- И вы мой запишите! - живо откликнулся я. - А то мало ли что бывает. Может, там, тяжелую сумку поднести понадобится, или ещё чего.
Я был бы рад любому предлогу, чтобы ещё раз прийти сюда и снова полюбоваться на нож.
Мы обменялись телефонами, я поблагодарил бывших гувернанток за чай и заботу, а они меня - за то, что я сумел помешать Гизу удрать, ведь мало ли куда он мог пропасть в огромном городе, и, взяв свой ранец, я отправился домой.
На душе у меня было легко, я и думать забыл о всех неприятностях, и я словно на крыльях летел.
\"Да, кстати, - подумал я. - В следующий раз надо спросить имя этого летчика, а то с чего я вдруг застеснялся?\"
Ну, застеснялся-то я, после того, как с наскоку заговорил о его смерти - и понял, что коснулся не совсем приятной для хозяек темы. Вот уж воистину - трижды подумай, прежде чем что-нибудь ляпнуть! Возвращаясь домой, я продолжал чувствовать себя неловко, где-то в глубине души.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
МАРКА СО СПЕЦГАШЕНИЕМ
Было часов семь вечера, и мы сидели у меня в комнате. \"Мы\" - это я, Юрка Богатиков, и Димка Батюшков. Я уже объяснился с родителями, которые отругали меня за дурость, и уже вернулся из парикмахерской, куда родители меня немедля отправили, вручив пятнадцать копеек - стоимость \"модельной\" стрижки для детей и подростков. Теперь я ощущал легкий холодок на висках и в затылке - и этот холодок был мне не слишком приятен.
Поскольку мы тесно дружили, и поскольку наши фамилии начинались с одной буквы, мы давно уже начали называть себя \"Союз Трех Б\". Но нам это не очень нравилось, нам хотелось обыграть это название как-то красиво.
- Эх! - вздыхал Димка. - Если бы у нас фамилии начинались на \"М\", то мы могли бы называть себя \"Три Мушкетера\".
- А есть что-нибудь похожее на мушкетеров, но на букву \"Б\"? задумался Юрка.
- Берсальеры... - неуверенно проговорил я. - Это, вроде, такая итальянская гвардия, как мушкетеры во Франции. Еще есть буканьеры - это такие пираты, вроде флибустьеров или корсаров.
- \"Буканьеры\" мне больше всего нравятся, - заметил Димка.
- Только на \"букашки\" немного похоже! - фыркнул Юрка.
- Может, проще всего взять словарь и посмотреть все красивые слова на букву \"Б\"? - предложил я.
Так мы и сделали, и, в конце концов, остановились на слове \"Ботфорт\". \"Ботфорты\" - слово, понятное абсолютно всем, в отличие от берсальеров или буканьеров, ботфорты носили и мушкетеры, и пираты, и вообще все хорошие люди. Нам это слово очень подходило, и мы решили называть себя \"Союз Трех Ботфорт\" или просто \"Три Ботфорта\".
Вот такая история названия нашего союза - или тайного общества, если хотите - а теперь я рассказывал приятелям о моем необычайном знакомстве - и о необычайном ноже.
- Как же ты не спросил имя этого летчика! - подосадовал Димка. - Ведь это должен быть известный человек, раз тебе померещилось, будто ты его знаешь! Я бы поинтересовался этим в первую очередь!
- Ничего, завтра или послезавтра спрошу, - беспечно ответил я.
Юрка думал, наморщив нос - была у него такая привычка смешно морщить нос, когда он глубоко задумывался.
- Что-то мне это напоминает... - пробормотал он. - Что-то мне это напоминает...
- Что именно? - поинтересовался Димка. - Я имею в виду, что именно кажется тебе таким знакомым - ведь фотографию ты не видел?
- Вот это... Авария в пустыне, - сказал Юрка. - Где-то я что-то об этом читал, только не помню, что и где.
- Вспоминай! - сказал я. - Это ж очень важно!
- Не могу, - горестно вздохнул Юрка. - Может, поглядеть какие-нибудь книги о войне?
- Или об авиации! - подхватил Димка. - У меня кое-что есть!
Димка был известный технарь, вечно возился со всякими изобретениями и опытами, и библиотечка у него была соответствующая. Он жил в одноэтажном домике за два двора от нас, через небольшой пустырь, где были свалены обломки бетонных плит и прочий хлам, оставшийся после возведения дома, в котором теперь жил Юрка. Это был одни из последних в нашей округе - а, возможно, и во всей Москве - деревянных одноэтажных домиков на две или три семьи, с отдельным входом для каждой. Домик этот был перекосившийся, дышащий на ладан, с подслеповатыми окошками, но зато квартиры там были большие, места хватало всем, и Димкина семья, хоть и ворчала иногда из-за недостатка света в окна и прочих неудобств, все-таки побаивалась того момента, когда им придется перебираться в более светлую и благоустроенную, но при этом более тесную квартиру в стандартном многоэтажном доме.
Если Юрка был светлым, с пшенично-рыжеватыми волосами, не очень высокого роста, но ладно скроенный, и одет почти всегда аккуратно - кроме, разумеется, тех случаев, когда мы возвращались с футбольных баталий или послешкольных \"толковищ\" до первой крови - то Димка был чернявым, высоким, нескладным, вечно перемазанным чернилами, на уроках истории и литературы мечтал и получал тройки, а чистописание так и не освоил - писал, в общем, правильно, но как курица лапой. Его парта была покрыта кляксами, нижняя сторона откидной крышки изрезана ножом. Школьная форма висела на нем нелепо и косо, из брючин торчали длинные ноги. Передвигался он очень стремительно, и его ноги во время движения мелькали как лезвия ножниц. На уроках он читал книги, по технике, физике и химии, держа книгу на коленях под партой, его периодически засекали, книгу изымали и вызывали родителей, а потом два или три дня Димка ходил мрачный после полеченного нагоняя.
Вообще, его характер экспериментатора причинял ему много неприятностей. Его вечно подмывало что-нибудь развинтить, распотрошить, разобрать, поглядеть, как устроено. Однажды он испортил систему парового отопления в школе, отвинтив какую-то штуковину, которая оказалась главным регулятором давления или чем-то вроде того. В квартире у него была, кроме спальни, отдельная комнатка под эксперименты, этак метров в шесть, с дощатым столом у самого окна и сколоченными из таких же досок стеллажами вдоль боковых стен, от пола до потолка, на стеллажах стояли книги по технике и естественным наукам, химические реактивы, приспособления для экспериментов по физике - всякие реле с обмотками, провода, ключи для замыкания и размыкания электрической цепи и прочее. Отдельно стояли телескоп и микроскоп, которые он сам собрал, накопив линзы от старых увеличительных стекол и старых разбитых фотоаппаратов. Мы частенько глазели в этот телескоп на луну и звезды, вынося его во двор. Помню, как я помогал Димке откачивать воздух из колбочки, чтобы создать в колбочке вакуум - и колбочка разлетелась у нас в руках. Были и другие случаи... Но вернемся к главному: библиотечка по всем отраслям техники и точных наук была у Димки потрясающая. Книги тогда стоили дешево, и проблема была не в том, чтобы наскрести деньги на их покупку, а в том, чтобы их достать - хорошие книги сметали из магазинов тут же, и потом их можно было найти только на \"черном рынке\", у спекулянтов. Но, понятное дело, даже самые лучшие и самые нужные издания по науке и технике раскупались медленнее, чем художественная литература, и Димка умудрялся вовремя перехватывать интересные ему новые книги в одном из двух книжных магазинов, что были у нас по соседству, а денег на них хватало даже при довольно скудных, насколько я теперь понимаю, доходах его семьи.
Я это к тому, что книги по истории авиации у него, конечно, тоже имелись. Уж штук пять-шесть - точно, и охватывали они всю эту историю от первой попытки человека взлететь до нынешнего покорения космоса. И, разумеется, авиации двадцатых-сороковых годов там отводилось немало места, и рассказывалось о ней очень подробно, ведь именно на те десятилетия пришлось самое бурное развитие авиатехники - от наполовину деревянных, с растопыренными двойными крыльями и пропеллерами, самолетов до близких к нынешним - алюминиевых, с обтекаемыми корпусами. Так что если этот французский летчик и впрямь был довольно известен - его портрет обязательно должен был иметься в одной из этих книг.
- Так давай рванем к тебе! - предложил я.
- Точно, рванем! - Юрка вскочил на ноги. Мы сидели на ковре, как всегда. Во-первых, сидеть на ковре нам нравилось больше всего, а во-вторых, во время наших разговоров мы постоянно чем-нибудь занимались: или строили, \"врубив\" музыку, дворцы и крепости - тогда только-только появились вот эти строительные наборы, из пластмассовых кирпичиков \"с пупырышками\", как мы их называли, чтобы кирпичики можно было не просто составлять, но и крепко сцеплять друг с другом, наборы типа нынешнего \"Лего\", понимаете, только в наши времена они в основном были гэдээровского производства, и продавались в основном в \"Детском мире\" и в фирменном гэдээровском магазине \"Лейпциг\", где за этими наборами выстраивались очереди, когда они появлялись - или возясь с солдатиками. Солдатики тогда в основном были металлические и раскрашенные. Самым красивым - самым \"убойным\" - среди моих наборов был, наверно, юбилейный подарочный набор, выпущенный то ли к пятидесятилетию революции - в шестьдесят седьмом году, то ли к столетию Ленина - в семидесятом году. По-моему, все-таки в шестьдесят седьмом, потому что семидесятый миновал только-только, а солдатики были у меня уже давно. Это был большой набор в красиво оформленной картонной коробке, и все солдатики были крупными, объемными и в движении, раскрашенные такими стойкими красками, которые, в отличие от солдатиков из обычных наборов, держались целую вечность. Там был и матрос в черном бушлате и бескозырке, везущий за собой пулемет, и комиссар, размахивающий наганом, и чапаевец с саблей вылитый Петька, и Анка тоже имелась, правда, пулемета при ней не было, она была в солдатской шинели и шла размашистым шагом, перекинув через плечо ремень санитарной сумки. А может, не Анка имелась в виду, а девушка из песни Светлова: \"И девушка наша в солдатской шинели Горячей Каховкой идет...\" Не знаю. А всех не перечислишь - набор, повторяю, был очень большой, фантастически яркий и красивый. Его выпустили именно к юбилею, в ограниченном количестве, которое быстро раскупили, и, как говорится, кто не успел, тот опоздал, потому что больше его уже не производили. Мои родители успели - и положили мне его под новогоднюю елку. Так что и мне было, чем гордиться.
Что до Юрки, то он привез из Польши солдатиков польского, гэдээровского и, по-моему, даже гонконгского производства - солдатиков, которые нас потрясли. Они были сделаны из мягкой, упругой почти как резина, пластмассы, кое-кто был цельным, а кое-кто составным, на штырьках, и у них вращались туловище, голова, руки, ноги... Там были и ковбои, и индейцы, и средневековые рыцари, и мушкетеры в развевающихся плащах, и английская гвардия в красных мундирах и черных мохнатых шапках. И, разумеется, современные войска, и польская конница - та, что в свое время пошла на нацистские танки с саблями наголо... У ковбоев в крохотных кобурах лежали крохотные револьверы, которые можно было вынимать и вставлять им в руки, так же, как можно было вынимать из рук и вставлять как-то иначе индейские копья, мушкетерские шпаги, ружья со штыками. А ко всему этому, у Юрки были индейские пироги, сборный форт первых поселенцев, бастионы... Да, такого мы ещё не видели.
Может быть, я опять отвлекся, но я хочу, чтобы вы полнее представляли жизнь, которая была тогда, что для нас было внове, что нас восхищало... Без этого, наверно, вам трудно будет понять и кое-что другое, имеющее непосредственное отношение к приключившейся истории.
- Вообще-то, - проговорил я, - я мог бы сейчас позвонить Мадлене Людвиговне и просто спросить имя летчика. Ведь телефон у меня есть.
- Раз уж сразу не спросил, то чего сейчас выяснять? - сказал Юрка. Совсем глупо получится. Кроме того, если мы сейчас найдем его сами, то заодно и прочтем, чем он знаменит. Представляешь, завтра или когда там ты опять заглянешь к этой Мадлене Людвиговне и так небрежненько обронишь: \"В прошлый раз во мне заклинило, а потом я вспомнил, только на лестницу вышел - это ж такой-то и такой-то, и совершил он такие-то и такие-то подвиги!\" А то если ты и в следующий раз его не узнаешь и будешь спрашивать, кто это такой - ты в её глазах полной деревней начнешь выглядеть!
С этим я согласился, и мы, быстро собравшись, отправились к Димке.
- Ты куда? - окликнула мама из кухни.
- Мы к Димке быстро прогуляемся, и все! - ответил я.
- Смотри, чтобы действительно быстро, - предупредила мама. - Ведь время уже к восьми, а тебе не позже десяти надо быть в постели, ведь завтра в школу.
- Да, конечно! - отозвался я, выскакивая за дверь вслед за моими друзьями.
Как я говорил, Димка жил чуть дальше, в глубине нашего микрорайона, с его путаными проходами и выездами между дворами, и попасть к нему можно было либо через два проходных двора и пустырь, обогнув перед этим слева Юркин дом, либо через один двор и стройплощадку, где только-только начали возводить такую же бетонную \"коробку\" как та, в которой жил Юрка. Эта стройплощадка была обнесена довольно высоким забором, а ворота, через которые въезжали и выезжали грузовики со стройматериалами и через которые можно было пройти днем (рабочие нас шугали со стройки, но не очень, и. если не слишком мозолить им глаза, можно было даже поболтаться по подвалам и ещё недостроенным первому и второму этажам, блуждая по бетонным лестницам без перил), с окончанием рабочего дня запирали, поэтому через забор надо было перелезать. Зато со стороны Витькиного дома в заборе имелась дырка в две вышибленных доски, и через неё мы практически сразу попадали к двери его квартиры. И, разумеется, мы предпочитали забор и стройплощадку обходному пути, хотя, наверно, за то время, что мы затрачивали на перелезание забора и на блуждание между бетонными конструкциями, ямами и грудами всякого щебня, мы бы по другой, более длинной, дороге уже добрались. Но зато путь через стройку был в сто раз интересней, сами понимаете.
Итак, мы перелезли через забор - там, где возле забора лежало несколько плит - и пошли по тропинке между грудами кирпичей и бетона. Глинистая земля была ещё сырой и липкой, но по всей тропинке были накиданы старые доски, так что можно было пройти, не испачкав в грязи все ботинки, а то и брюки.
После окончания рабочего дня, когда стройка пустела, на стройке всегда крутился кто-нибудь из знакомых ребят. Вот и сейчас, обогнув очередной угол, мы наткнулись на Седого и Борьку Рябова. Они были постарше нас. Седой, насколько я помню, был тогда в восьмом классе, а Борька Рябов - в седьмом. Борьку Рябова ещё называли \"Бурят\". Он вообще разговаривал очень торопливо, этакой захлебывающейся скороговорочкой, а когда он произносил в своей манере свои имя и фамилию, то \"Борис Рябов\" превращалось у него в нечто очень похожее на \"Бурят\". Как-то вот так: \"Бурь-ряб-ф\". Но он не обижался на прозвище.
Что до Седого, то его прозвали Седым не из-за того, что его фамилия была Седов, как вы, наверно, могли сразу подумать. Он и вправду был седым то есть, не весь, но где-то на треть, седая прядь клином шла от правого уха к затылку и к середине лба. Говорили, что он сед с девяти лет, и что поседел он буквально за полчаса, когда у него на глазах утонул его отец. Был он всегда сдержан, спокоен, не очень улыбчив. Трудно было поверить, что он способен испытывать какие-то сильные эмоции. Впрочем, теперь, спустя много лет, я понимаю, что это спокойствие было своего рода маской стальным панцирем, в который он заковывал свою горячность, или стальными обручами, которыми он её стягивал. А что вообще-то он был парнем очень страстным и заводным. Это доказала вся его жизнь - которая, к сожалению, оказалась не слишком долгой. Видимо, он был из тех, кто быстро сгорает, если не находят способа потушить бушующий внутри них огонь... Хотите знать, как он погиб? В Афганистане, в первый же год войны. После школы он закончил офицерское училище, отслужил несколько лет, попал в Афганистан, где под его началом оказалась рота. Угодил вместе с ротой в окружение, сумел вывести солдат, но при этом был смертельно ранен - потому что сам взялся прикрывать отход, считая, что так будет надежней всего.
Вот такой он был, Андрюха Волгин по прозвищу Седой. Но все, что его поджидало, было в бесконечно далеком будущем, а тогда, повторяю, он был всего лишь Седым, учеником восьмого класса - девятого по-нынешнему, ведь так? - а ещё за ним водилось прозвище Принц. Так, в основном, его называли между собой девчонки старших классов, многие из которых были в него влюблены, кто скорей из общей моды, а кто и всерьез. Наверно, ему дали это прозвище из-за седой пряди, благодаря которой он выглядел очень взросло и интригующе, совсем как принц Гамлет, и из-за его чуть ли не царственной невозмутимости, а еще, может, из-за пронизывающего, будто в душу проникающего взгляда его серо-голубых глаз.
Итак, Седой и Бурят сидели в оконном проеме - точней, в проеме для витрины, этот проем был очень большим, и, видимо, в первом этаже новостройки планировалось сделать магазин - где ещё не было установлено ни рам, ни, тем более, стекол и, расстелив газету, чтоб случайно не запачкать кляссеры, рассматривали марки.
- Привет, пацаны! - сказал Бурят. - Куда направляетесь?
- К Димке, куда же еще? - сказал я.
- Понятно! Опять дом взрывать будете? - усмехнулся Бурят.
После того, как в результате одного из Димкиных экспериментов, в котором и я ему помогал, произошел довольно солидный взрыв, такой, что в его комнатенке-\"лаборатории\" вылетело одно из стекол, а мы лишь чудом отделились лишь несколькими царапинами, когда реторта, в которой Димка смешивал химикалии, подогревая при этом смесь на спиртовой горелке, брызнула во все стороны осколками стекла, нас все называли не иначе как \"взрывниками\" и периодически подначивали нас, припоминая нам этот случай.
- Нет, - буркнул Димка. - Мы сегодня тихие. А можно поглядеть, какие у вас марки?
- Гляди, почему нет? - сказал Седой.
Мы подошли и стали рассматривать красочные серии разных стран. Кляссер Бурята был открыт на сериях, посвященных последнему, мексиканскому чемпионату мира по футболу, где Бразилия в третий раз стала чемпионом: зеленые поля, разноцветные формы футболистов, мяч, трепещущий в сетке... На развороте кляссера уместились две европейских серии, одна - кубинская и одна - выпущенная где-то в арабских эмиратах. Серия, выпущенная в арабских эмиратах, была с золотыми полями и с витыми надписями золотом, и в первый момент больше всего привлекала глаз, но потом ты видел, что цвета собственно картинок на этой серии более смазанные и не такие ясные и точные, как на европейских.
- А вон марка, посвященная нашей команде, - показал Бурят и пропел хрипатым голосом:
Наш комментатор ахает картинно
И кроет нас для красного словца,
Но ведь недаром их \"Фиорентина\"
Почти мильон дает за Бышовца!
По тому, как Бурят старательно изображал хрипотцу, мы поняли, что это - песня Высоцкого. Но сами мы эту песню ещё не слышали и не знали - видно, песня была совсем новая, свежеиспеченная.
Альбом Седого был открыт на \"кристмасах\", как мы их называли - сериях рождественских марок, которые выпускаются в США и Англии. Санта-Клаусы, елки, увешанные подарками и игрушками, дети в ярких курточках, играющие в снежки или лепящие снеговика, синий зимний вечер - а на снегу лежит полоска золотистого света из освещенного окна, в котором виднеется силуэт елки... Отличная английская марка: окруженная зрителями телега с лошадью, а на телеге актеры в средневековых нарядах разыгрывают рождественское представление.
И все это было так здорово, так заманчиво - будто отворенные окошки в прекрасный неведомый мир - что сердце начинало ныть от внезапно сильной жажды путешествий, от жгучего желания увидеть все это воочию.
- Класс! - сказал Юрка.
- Да это так, современное, - возразил Седой. - Вот по-настоящему ценные и хорошие марки.
Он перелистнул несколько листов кляссера и показал нам совсем другие марки - марки, от которых веяло ароматом старины, и этот аромат обладал даже большим обаянием, чем аромат дальних стран, который мы только что вдохнули, и от которого у нас закружились головы, таким убойным оказался этот единственный вдох.
- Вот, - стал показывать Седой (при всей своей внешней невозмутимости он, видимо, очень гордился своей коллекцией, раз хвастался ей даже нам соплякам, по его понятиям), - марки вольного города Данцига. Польского города Гданьска, теперь, но между двумя войнами он был вольным городом, и назывался Данцигом, и выпускал собственные марки. Я собрал почти все, лишь трех не хватает для полного комплекта. А вот марки Веймарской республики так называлась Германия, пока к власти не пришел Гитлер, а тогда она стала называться Третий Рейх. Вот марки Тувы - сейчас это часть СССР, а довольно долго Тува была независимой республикой и тоже выпускала собственные марки. А вот эта французская марка - очень ценная из-за спецгашения, которое на ней стоит. Видите? Тут, внизу, написано, что она выпущена в Алжире - ну, Алжир ведь тогда принадлежал Франции - а вот это клеймо с изображением самолета, такого старинного и смешного, означает, что письмо, на конверт которого была наклеена эта марка, перевозили авиапочтой, одним из первых почтовых рейсов, когда авиапочта ещё только-только начиналась, и такое клеймо, тем более, на марке двадцать восьмого года - это жуткая редкость! И авиапочта была тогда не такой, как сейчас. Это сейчас авиалайнеры перемахивают через пустыню Сахара, почти её и не заметив, а в те времена, чтобы через Сахару долететь из Алжира во Францию или наоборот, надо было быть настоящим асом, просто героем! Сколько пилотов почтовых рейсов терпели аварии в этой пустыне и погибали, если им не удавалось заново завести самолет и взлететь... Эй, пацаны, что с вами?
Мы глядели друг на друга, отвесив рты. Одна и та же мысль пришла нам в голову: \"французский летчик... авария в пустыне...\" Конечно, он был пилотом первых в мире почтовых рейсов - и аварию потерпел не в какой-нибудь там пустыне, а именно в Сахаре! Теперь мы знаем, где и как нужно искать сведения о нем!
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
НЕОЖИДАННАЯ БЕДА
- Да ничего! - поспешно сказал Юрка. - Марка обалденная! Мы и представить не могли, что авиапочта существует так давно!
Седой быстро взглянул на нас с особенным вниманием, но ничего не сказал.
- Ну, мы пойдем, - сказал Димка, - а то у нас времени в обрез!
- Идите, идите, - отозвался Бурят, и они с Седым вернулись к своим маркам.
А мы со всех ног помчались к Димке.
- Вот это да! - выдохнул я на бегу. - Ну и история! Подсказка прямо в руки!
- Я вспомнил, что мне напомнила эта авария! - пропыхтел Юрка. - Но...
- Но - что? - в один голос спросили мы с Димкой, сбавляя ход, потому что как раз достигли дыры в заборе.
Юрка, самый юркий из всех нас (невольный каламбур получается, но Богатиков таким и был), первым проскользнул в дыру, подождал, пока мы проберемся, и ответил:
- Но этого просто быть не может! А если это так, то вы упадете! То есть, мы все упадем!
Мы прошли ко входу в Димкину квартиру, мимо окон его соседей. У них, как всегда, окно кухни не было занавешено, и мы увидели в окне Димкину соседку - нам она казалась очень старой, хотя ей было, наверно, не больше сорока пяти лет, просто вся она была выцветшая какая-то и вечно, зимой и летом, ходила в толстых шерстяных чулках, которые скручивались и обвисали на её ногах многочисленными складками - и её мужа, шофера грузового такси. Он сидел за столом и хлебал суп, уставясь в тарелку невидящими глазами, так всегда бывало, когда он возвращался домой навеселе и ел, как будто не чувствуя вкуса еды. А может, он специально от всего отключался, чтобы не слышать - или делать вид, что не слышит - брюзжания и попреков жены. Не знаю. Эта сценка постоянно разыгрывалась перед нашими глазами, и, вообще, это была одна из тех семей, жизнь которых мы могли смотреть как бесконечный спектакль, состоящий из сценок вроде бы похожих и повторяющихся, но всякий раз с новыми вариациями, безумно нам интересными. Или как кино в тысячу серий, вроде нынешних \"мыльных опер\", где, вроде бы, ничего не происходит, но внутреннее напряжение чувствуешь постоянно и оно захватывает похлеще любых погонь. Приблизительно так я мог бы объяснить это - во всяком случае, так я понимаю сейчас то, что мы испытывали тогда.
Мы прошли по длинному темному коридору в Димкину \"лабораторию\". Его родители смотрели телевизор.
- Сын, это ты? - крикнул его отец из соседней комнаты, не вставая с кресла и не поворачивая головы.
- Да, - ответил Димка. - С друзьями. Мы ненадолго.
Он провел нас к себе, включил свет и указал на полки с книгами.
- Вон в том углу, на третьей полке сверху - все по истории авиации.
- А книг, написанных самими летчиками, у тебя нет? - поинтересовался Юрка.
- Как же нет, есть. Вот! - и Димка, сняв с полки, протянул Юрке книгу Водопьянова.
Юрка покачал головой.
- Нет, это не то. Я имею в виду такие книги, где не обязательно рассказывается только про самолеты и про профессиональные дела. А про жизнь вообще, понимаешь? Иногда и выдуманные истории рассказываются.
- Послушай, да куда ты клонишь? - не выдержал я. - Если у тебя есть догадки, то выкладывай!
- И не томи нас до одури, как бычков в томате! - поддержал меня Димка.
Юрка сдался. Было видно, что, с одной стороны, ему хочется ещё раз проверить свою догадку, чтобы убедиться в её правильности и не попасть впросак, а с другой стороны - мысль, пришедшая на ум, его прямо распирает, и он лопнет, если ей не поделится.
- Ну, хорошо, - сказал он. - Неужели вы сами не помните, какой летчик потерпел аварию в пустыне Сахара?
- Понятия не имею, - сказал Димка.
- Да имеешь ты понятие! Просто... Просто все забывают, что эта книга написана настоящим летчиком, и что аварию он потерпел на самом деле! Все считают эту книгу сказкой - хотя, на самом деле, это не совсем сказка! Ну? Неужели и после этих подсказок до вас не доперло?
Мы с Димкой переглянулись. Мы понимали, что Юрка говорит о чем-то очень простом, известном всем нам - но представить не могли, что же это такое.
- Вот олухи! - возмутился Юрка. - Как второе прозвище нашего Седого?
- Принц, - неуверенно проговорил Димка. - А что?
- Вот! Именно! Думайте!
- Погоди... - растерянно проговорил я. - Ты ведь не хочешь сказать... что... ну, что ты имеешь в виду ту аварию, во время которой Сент-Экзюпери встретил Маленького Принца? Ведь это действительно сказка, и...
- Маленький Принц - сказка, допустим! - горячо возразил Юрка. - Но ведь авария-то действительно была! Про аварию в Сахаре, когда он с трудом выбрался - и не про единственную аварию - Сент-Экзюпери рассказывает в других своих книгах, для взрослых, где все правда! И он ведь был летчиком, так, и великим летчиком, кроме того, что был великим писателем, придумавшим Маленького Принца! И он ведь водил почтовые самолеты над Сахарой, и участвовал в войне, и погиб в самом конце войны, во время боевого вылета! Точнее, не погиб, а бесследно исчез, где-то над Альпами, но что с ним ещё могло случиться, кроме как то, что его сбили? Все сходится! Ты не помнишь, какая подпись была под надписью на ножнах?
Я нахмурился, стараясь припомнить.
- По-моему... Да, по-моему, три большие латинские буквы: \"A. S. E.\"
- Ну? - с торжеством провозгласил Юрка. - Каких ещё доказательств вам надо?
Мы молчали, потрясенные, потом Димка кинулся заново перебирать книги на полках.
- Сейчас!.. - повторял он. - Сейчас поищем! Может, в какой-нибудь из книг про знаменитых летчиков есть его фотография!
- Точно! - я хлопнул себя по лбу. - Книга! - я повернулся к Юрке. Твоя книга, вот где я его видел!
У Юрки был большой том Сент-Экзюпери, тоже приобретенный в Польше. Его родители вообще накупили там уйму книг: по рассказам Юрки, в магазинах русской книги и русских отделах больших книжных магазинов (\"книжных супермаркетов\", как мы бы сказали сейчас) Польши, ГДР и Чехословакии (в эти страны его родителям несколько раз разрешали выезжать на выходные и на неделю от отпуска) выбор всегда был огромный и роскошный. Там имелся любой дефицит, который в самой Москве разлетался за несколько часов, и потом его днем с огнем не найти было. Разве что, как я говорил, у спекулянтов, за бешеные деньги. Вот Юркина семья и приобретала все самое лучшее, пока возможность была.
В этом толстенном томе Сент-Экзюпери, где было собрано очень много его вещей, кроме \"Маленького Принца\" - и \"Планета людей\", и \"Южный почтовый\", и другие вещи - была помещена фотография писателя. И теперь-то я сообразил, что человек на стене у старушек - это Сент-Экзюпери, и видел я его в Юркиной книге! Но ничего удивительного, что я сразу не смог его узнать. Сами посудите - \"Маленький Принц\" и московская квартирка чудаковатых старушек, эти вещи никак не могли совместиться в моем сознании, они существовали словно в разных вселенных, и невозможно было представить, что ты видишь живого человека, который общался с самим Сент-Экзюпери! Наверно, думай я хоть тысячу лет - я ни за что не допер бы без дополнительной подсказки, где ещё я видел фотографию человека на стене и кто он такой.
- Ты уверен? - на всякий случай спросил Димка.
- На все сто! - ответил я. - Можешь и не искать дальше.
Димка, в полном обалдении, опустился на стул.
- Ну и ну! - сказал он. - Ведь это ж...
- Это просто как в кино, - сказал Юрка. - И даже ещё покруче.
- Ребята, я хочу увидеть этот нож! - с придыханием в голосе проговорил Димка. - Нож самого Сент-Экзюпери - такое и во сне не приснится!
- Да и я бы полжизни отдал, лишь бы взглянуть на него хотя бы одним глазком! - заявил Юрка. - Ленька, как по-твоему, ты сможешь уговорить этих старушек показать его нам?
- Я попробую, - сказал я. - Думаю, они не откажутся, с чего бы им? Мы пообещаем, что надоедать не будем, зайдем на пять минут, только посмотреть... И что не будем болтать об этом ноже, потому что ни к чему, чтобы о нем знала куча народа. Давайте завтра после школы попробуем им позвонить.
- Давайте! - согласились мои друзья.
- А теперь мне надо бежать, - сказал я. - Уже двадцать минут десятого. После сегодняшней истории с меня шкуру спустят, если я опоздаю! Или на целый месяц заберут у меня джинсы, что будет ещё хуже!
И я умчался домой, и Юрка тоже.
Не буду рассказывать, как я провел ночь, и как чувствовал себя в школе, со жгучим нетерпением дожидаясь последнего звонка. Ну, в двух словах могу сказать, что всю ночь я толком не мог уснуть от возбуждения. Стоило мне закрыть глаза, как перед ними проносились самолеты, ломаясь и с трудом садясь над песчаными барханами, и у меня так пылали щеки, будто пустыня Сахара была всамделишней, наяву, и её жар опалял мне лицо. В школу я доплелся еле-еле, завуч остановила меня в дверях, придирчиво оглядела и, вроде, осталась довольна моим внешним видом, но все-таки спросила, где мои родители. Я подал ей записку отца, в которой тот писал, что не может подойти из-за работы, но что я примерно наказан за свою выходку и больше этого не повторится. Завуч была этим удовлетворена и допустила меня к урокам. На уроках я был рассеян, отвечал невпопад, получил несколько выговоров от учителей и жирную двойку по русскому, потому что в проверочном диктанте написал \"ёжЕк\" и \"лЕгушка\". Вообще-то, я учился неплохо, поэтому учительница несколько удивилась, что со мной происходит, но решила быть со мной суровой, в назидание другим.
- Небось, все из-за своих джинсов и длинных волос переживаешь? съязвила она. Весть о моем вчерашнем \"преступлении\" уже разошлась, естественно, по всей школе.
После уроков мы с Димкой и Юркой отправились ко мне домой. Дома, как всегда в это время, были бабушка и Женя. Да, наверно, стоит пояснить, раз уж я не сделал этого раньше, что квартира у нас была трехкомнатная, и в одной комнате жили родители - она же была гостиной и в ней смотрели телевизор, потому что родители ложились позже всех, другая была отдана бабушке и Жене, так бабушке было и сподручней за моей сестрой присматривать, а третья принадлежала лично мне. Обед был уже разогрет, и все мы пообедали на скорую руку. Мы часто обедали друг у друга, чтобы после школы не разбегаться по домам. К кому договаривались пойти, у того и питались. Проглотив как можно быстрее и лапшу, и котлеты с гречневой кашей, мы отправились звонить.
- Ну... - мои друзья глядели на меня с благоговейным трепетом. Набирай номер!
Я набрал, и трубку взяла Шарлотта Евгеньевна.
- Здравствуйте, Шарлотта Евгеньевна, - начал я. - Я хотел узнать, как у вас дела, и...
- Кто это? - не поняла она. И по её голосу мне сразу показалось, что стряслось что-то нехорошее.
- Это Леня... Ну, Леонид, я был у вас вчера, и обещал позвонить, и...
- А, Леня... У нас, Леня, большое несчастье!
- Что такое? - у меня похолодело на сердце.
- Украли Гиза.
- Как?!
- Вот так. Сегодня на утренней прогулке. Он опять кинулся бежать, и... и мы думали, что он просто удрал, и хотели пойти его искать, а его, оказывается, просто приманили. Наверно, и вчера приманивали, но ты сумел его поймать, иначе бы его... ещё вчера...
- Откуда вы знаете? - упавшим голосом спросил я.
- Они нам позвонили, сказали, что это они приманили и похитили Гиза, и требуют выкуп. Мадленочка лежит и пьет сердечные капли. Она так переживает, что слова не может сказать. Не может рукой или ногой пошевелить.
- Какой выкуп? - спросил я.
- Тот самый нож, который ты видел.
- Та-ак... - известия сыпались одно за другим как хорошие нокаутирующие удары, и я уже чувствовал, что \"поплыл\". - Скажите, вы не против, если я зайду к вам с двумя моими друзьями? Может, мы придумаем, как вам помочь.
- Да, конечно, заходите. Хотя что тут можно придумать?
- В любом случае ждите нас, - сказал я. - Мы бежим!
Я положил трубку.
- Что такое? - спросили друзья, встревожено всматриваясь в мое изменившееся лицо.
- Некогда объяснять, - ответил я. - Вперед, по пути расскажу. Надо спешить на выручку старушенциям!
И, подавая пример другим, я кинулся в прихожую, надевать ботинки и куртку. Димка и Юрка поспешили за мной.
Мы отправились в путь, и я рассказал им, что произошло. Друзья были потрясены не меньше меня.
- Вот это да! - сказал Юрка. - Надо спросить у старушек, кому они в последнее время показывали нож... кроме тебя, разумеется. Надеюсь, они не вздумают подозревать тебя?
- Меня? - я почувствовал, как густо краснею. - С чего вдруг, спятил?
- А ведь верно! - подхватил Димка. - Смотри, что получается. Только ты побывал у них, и отпал от этого ножика, как их фокстерьер - фьюить! - и исчезает! И кто-то ножик этот требует в обмен на него! И, к тому же, этого Гиза тебе было бы своровать легче, чем кому бы то ни было - ведь ему объяснили, что ты свой, что тебе можно доверять, и на поводке ты его уже водил!
- Но ведь легко доказать, что это не я! - заспорил я. - Я ведь весь вечер был с вами!
- А кто докажет, что ты не взял нас в сообщники? - хитро усмехнулся Юрка. - Ведь из дому мы выходили, и никто не докажет, что мы не сбегали украсть фокстерьера и не заперли его где-то на ночь!
- Седой и Бурят докажут! - завелся я. Мне была жутко неприятна одна мысль, что старушки могут хоть чуть-чуть меня заподозрить в причастности к этому делу. Мы встретились с ними через пять минут после выхода из дому, а после того, как мы с ними расстались, у нас бы не хватило времени сгонять на Госпитальный Вал и вовремя вернуться по домам! И, кроме того, - я искал и находил все новые доводы, - им звонил взрослый мужик, и, кроме того, этот же мужик явно пытался сманить Гиза ещё утром, когда я ему помешал! Стал бы я ему мешать, если бы был с ним в сговоре?
Я, наверно, был весь красный от негодования и от противного ощущения, что для многих подозрения против меня могут показаться совсем не беспочвенными. Еще этого мне не хватало!
Друзья, увидев, как я раскипятился и расстроился, перестали меня донимать.
- Ну, ладно... - примирительно буркнул Юрка. - Я только хотел сказать, что эти тетки, видно, и впрямь очень хорошие женщины, раз нисколечки не стали тебя подозревать и даже позвали на помощь!
- А ещё это значит, - твердо заявил Димка, - что мы должны из кожи вон вылезти, чтобы вернуть им фокстерьера и при этом спасти ножик! Чтобы у них потом и тени сомнения не было, что Ленька - да и все мы! - не те парни, которые могут подложить подлянку!
С этим никто спорить не собирался, и мы ещё прибавили ходу, чтобы дойти побыстрее. Все-таки, идти нам было где-то с полчаса. Можно было бы, конечно, доехать на трамвае, но трамвай уходил немного вбок от того места, которое нам было нужно, да ещё до остановки идти, в другую сторону, да ещё его ждать... Мы-то рванули напрямую, через знакомые нам проходные дворы и переулки.
В общем, через двадцать пять минут, побив все мыслимые и немыслимые рекорды скорости, мы звонили в дверь квартиры Мадлены Людвиговны. Дверь нам открыла Шарлотта Евгеньевна. Глаза у неё были красные и заплаканные.
- Заходите, мальчики, - сказала она. - Мадлена лежит у себя. Она... Словом, может, вы что-нибудь придумаете.
- Шарлотта! - донесся из спальни слабый голос Мадлены Людвиговны. Шарлотта! Пожалуйста, подойди!
- Да, конечно! - отозвалась Шарлотта. - А вы, мальчики, раздевайтесь пока и проходите в гостиную.
Мы сняли куртки и ботинки и прошли в гостиную. Димка и Юрка сразу кинулись к портрету Сент-Экзюпери на стене.
- Да, конечно! - сказал Юрка. - Это он. Я, кстати, поглядел его биографию, и в книге, и в \"Литературной энциклопедии\". У нас писатель живет напротив, так я вчера, не заходя домой, наведался к нему. Хорошо, том энциклопедии с буквой \"С\" уже вышел, сказал он, когда я объяснил, про кого мне надо поглядеть... В общем, Сент-Экзюпери и в самом деле в тридцатые годы бывал в Советском Союзе, корреспондентом одной из французских газет. Забыл сейчас, какой, но это и неважно.
Тут в комнату вошла Мадлена Людвиговна, в красивом шелковом халате до пят. Шарлотта Евгеньевна держалась рядом, чтобы, в случае чего, поддержать подругу.
- Да вы рассаживайтесь, мальчики, - сказала она, сама садясь в кресло. - Я не сразу вас встретила, потому что не могла ведь вас принимать в постели, как эта... дряхлая немощь. Я, надеюсь, ещё не такая.
Нам показалось, что она успела подкраситься, и даже воспользоваться пудрой и румянами. Во всяком случае, губы у неё были совсем не синими, какими бывают у сердечников во время приступа, а нормального красного цвета, и лицо - розовым, а не бледным.
- Но какие подлые люди бывают! - продолжала Мадлена Людвиговна. - Это ж подумать, взять и похитить живое существо, которое мы так любим, ради... ради своих целей! Лучше бы они просто ограбили нас, но Гиза оставили в покое!
- Мы хотим вам помочь, - сказал я. - Это - мои друзья, Дима и Юра. Авось, все вместе мы что-нибудь придумаем.
Мадлена Людвиговна кивнула.
- Скажите, а почему вы просто не обратились в милицию? - спросил Димка. - Ведь милиция в два счета поставила бы засаду и поймала того, кто придет за ножом! Или того, кто потом приведет собаку!
- Он предупредил нас, чтобы мы не смели обращаться в милицию, сообщила Шарлотта Евгеньевна. - Сказал, что, если он, как он выразился, \"учует подвох\", он свернет Гизу шею. Мы не можем рисковать жизнью Гиза! И потом, он предупредил нас, что, если мы обратимся в милицию, нож у нас просто конфискуют, потому что это уже большой нож, считающийся холодным оружием, и его нельзя хранить без особого разрешения.
- Ну, это он загнул... - пробормотал Димка. - Хотя, кто знает...
- А как вы должны передать ему нож и получить Гиза? - спросил я.
- Он сказал, что позвонит от трех до четырех и сообщит, что и как, сказала Мадлена Людвиговна. - Сейчас двадцать минут четвертого, так что звонка надо ждать с минуты на минуту...
Не успела она это произнести, как громко затрезвонил телефон.
ГЛАВА ПЯТАЯ
ПЛАН ДЕЙСТВИЙ
- Да, - сказала в трубку Мадлена Людвиговна. - Да. Да. Хорошо. Но, постойте!..
Она с растерянным видом положила трубку, из которой слышались короткие гудки.
- Не дал мне спросить, как чувствует себя Гиз, - пробормотала она.
- Что он тебе сказал? - спросила Шарлотта Евгеньевна.
- В пять часов мы должны подойти на Введенское кладбище... это прямо за нашим домом, - пояснила она нам, - вон там, как раз из этого окна его можно увидеть, потому что остальные окна глядят на двор и, через двор, на улицу.
Мы подошли к окну и поглядели на кладбище. Увидели ограду, ещё голые деревья, торчащие над крестами и памятниками... А Мадлена Людвиговна продолжила.
- Там, в квадрате между цифрами \"4\" и \"5\", мы пройдем по второй дорожке этого квадрата от главной аллеи. То есть, нам нужна вторая дорожка после указателя с цифрой \"4\". Третий или четвертый участок - это участок каких-то Смирновых. На надгробном камне на этом участке надписи: \"Смирнов Петр Леонидович\", дальше годы жизни, \"Смирнова Марья Михайловна\", дальше, опять-таки, годы жизни. На лавочке внутри участка, перед могилой этих Смирновых, мы оставим сверток, в котором будет нож. Остальное нас не касается. Если все будет в порядке и этот тип убедится, что мы его не обманули, то часов в семь-восемь вечера он привяжет Гиза где-нибудь совсем рядом с нашим домом и позвонит нам, чтобы мы его забрали. Вот и все.
- Не нравится мне все это! - брякнул Димка. - Мне кажется, он сам может вас надуть. Почему не отдать собаку из рук в руки, в обмен на нож? Если он наденет маску, то вы не разберетесь, кто он такой, даже если вы его знаете и когда-то видели.
- Ты думаешь, он может не вернуть Гиза? - у Мадлены Людвиговны округлились глаза.
- Вряд ли он осмелится, - вмешался Юрка. - Меня вот другое занимает. Неужели мы не можем догадаться, кто он такой? Ведь в чем главная ценность этого ножа? В том, что он принадлежал Сент-Экзюпери! Такой нож можно продать за сумасшедшие деньги! Но для того, чтобы мужик это сообразил, он должен знать, чей это нож, так? Постарайтесь вспомнить, кому еще, кроме Леньки, вы показывали нож или рассказывали о нем, сообщив при этом, кто был его первым владельцем?
Мадлена Людвиговна задумалась.
- Последний раз это было много лет назад, - сказала она. - Я ведь почти ни с кем не общаюсь. Все люди вокруг... они какие-то странные, и мне почти не о чем с ними говорить. Когда я начинаю рассказывать им о Париже моей юности и о том, как бы мне хотелось вернуться в этот город, они реагируют... Да, они реагируют так, как будто им неприятно меня слушать. Так что последний раз... Да, это было лет семь назад. Ко мне заезжал мой бывший воспитанник, сын генерала. Уже со своим собственным сыном, то есть, с внуком генерала. Очень славный мальчик он был, этот внук. Этакий бутуз. Правда, немного букой смотрел, стеснялся, что ли. Ему я и показала нож, чтобы его растормошить.
- А его папа - то есть, ваш воспитанник - и так, разумеется, знал историю ножа? - уточнил Юрка.
- Разумеется, - кивнула Мадлена Людвиговна. - Но думать на него было бы просто глупо.
- Послушайте! - меня осенила новая мысль. - Обычно похитители назначают передачу выкупа в местах, которые хорошо знают. Раз наш похититель назначил передачу выкупа на кладбище - значит, он хорошо знает это кладбище. То есть, либо он там работает, либо там захоронены его родственники, которых он часто навещает...
- ...А если там захоронены его родственники, - подхватил Юрка, - то захоронены они, скорей всего, в квадрате \"4-5\"! И могилу этих Смирновых он проходит по пути к своей могиле - поэтому и запомнил, что при могиле Смирновых самая удобная лавочка, на которой можно безбоязненно оставить пакет! Надо прочесать весь ряд до конца - и, если вам встретятся знакомые имена и фамилии, то мы узнаем, кто похититель!
- А что? Это идея! - поддержал Димка.
- Так что вы предлагаете? - спросила Мадлена Людвиговна. - Чтобы мы вышли немного пораньше и осмотрели все участки вокруг могилы Смирновых?
- Вообще-то, я хотел предложить, что мы сами отнесем нож и положим его, куда надо, а потом затаимся, и будем следить, кто его возьмет, сказал Юрка. - Потому что незачем вам таскаться на кладбище! Но тут дело такое... Узнать знакомое вам имя и фамилию на одной из соседних могил можете только вы сами. Поэтому, может, лучше будет, если вы сами отнесете нож и все осмотрите, а мы будем болтаться там, как будто нам там просто интересно, а вас мы и знать не знаем! Никого не удивит, что мальчишки ошиваются на кладбище. А потом мы проследим за тем, кто заберет нож - и, когда этот тип вернет вам Гиза, мы придумаем, как выкрасть у него нож, чтобы вернуть вам!
- Выкрасть?! - одновременно воскликнули Мадлена Людвиговна и Шарлотта Евгеньевна, делая большие глаза.
- Ну да, - кивнул Юрка. - Другого способа вернуть вам нож я не вижу, и это будет только справедливо. Жаловаться он не побежит, факт. Хорошо было бы ещё и припугнуть его так, чтобы он больше никогда не возникал, но как это сделать, я пока не знаю. Ничего, что-нибудь придумаем.
- Но... право... - подруги растеряно переглядывались.
- Да, а можно, наконец, поглядеть на нож? - вмешался Димка. - А то мы все говорим о нем и говорим, а до сих пор не видели.
- Да, конечно, - Мадлена Людвиговна устало махнула рукой и обратилась к Шарлотте Евгеньевне по французски - явно с просьбой достать ножик из серванта, потому что Шарлотта Евгеньевна сразу подошла к нужному ящику, выдвинула его и, достав нож, вручила Димке.
- Ух ты! - у Димки засверкали глаза, и у Юрки, впервые увидевшего нож, тоже. - Да, такую вещь ни за что нельзя отдавать всяким... всяким гадам! у него, видно было, напрашивалось словцо покрепче, но он сдержался, чтобы не смущать старушек. Которые, кроме всего прочего, были гувернантками и привыкли к изысканному обращению.
- Кроме того, этот нож мне безумно дорог как память, - сказала Мадлена Людвиговна. - Но ни одна вещь не стоит жизни живого существа.
Димка рассеяно кивнул - он внимательно изучал нож и, похоже, не слышал толком, что сказала Мадлена Людвиговна. Аккуратно вынул нож из кожаных ножен, провел пальцем по лезвию, потом уравновесил нож на двух вытянутых пальцах, проверяя, где у него центр тяжести - видно, припомнил мое упоминание о том, что этот нож всегда летит лезвием в цель, так он отцентрован.
- Странно... - пробормотал он. - у него центр тяжести смещен ближе к лезвию, чем я думал. Я как-то делал такой нож, чтобы он всегда втыкался, и мне пришлось заливать свинец на две трети длины лезвия, считая от рукоятки. А тут центр тяжести где-то на одной трети длины от рукоятки. Интересно, почему?
- Может, у тебя рукоятка была тяжелее? - спросил я.
- Нормальная, наборная, - ответил Димка. - Я делал нож из старого трехгранного напильника. Мне на заводе просверлили его во всю длину, почти до конца, а потом я подбирал центр тяжести так, чтобы он всегда летел отстрием вперед. Забью кусочки алюминия, потом кусочки свинца, проверю кувыркается. Значит, все вытряхаю и свинец с алюминием закладываю по-другому, чтобы свинец подальше от острия был. Так, методом тыка, и подобрал. А уж потом накрутил резьбу в отверстии, на пять сантиметров вглубь, нарезал на стальной стержень резьбу с таким же шагом, ввернул его до упора, и уж на него набирал и эту перекладинку для упора пальцев, и разноцветные колечки.
Он опять взвесил нож на двух пальцах.
- Ну, с этим ты и потом можешь разобраться, - сказал Юрка. - А пока надо решить, принимаем мы наш план или нет.
Мадлена Людвиговна поглядела на красивые старые часы, стоявшие на серванте.
- Без пяти четыре. Надо собираться. Я одеваюсь медленно, так что времени у нас не так много. Подождите нас здесь, пожалуйста.
Они с Шарлоттой Евгеньевной удалились, а мы остались любоваться ножом. Мадлена Людвиговна собиралась почти полчаса, а мы даже не заметили как пролетело время - так тщательно мы прощупывали, поглаживали и пробовали пальцем каждый миллиметр ножа, так основательно проверяли, насколько удобно его рукоятка ложится в каждую из наших рук, так напряженно вглядываясь разбирали каждое слово надписи на незнакомом для нас языке...
Мадлена Людвиговна появилась опять в элегантном платье, серых тонов, как и подобает для прогулки на кладбище. На ней был приталенный пиджак под цвет платью, из нагрудного кармана пиджака выглядывал уголок кружевного платка, и узкими кружевными полосками, достаточно скромного, но приятного узора, были отделаны манжеты и верхние кромки пиджака. Лицо её стало ещё розовее, а шляпку на этот раз она выбрала с темной полувуалью - тоже, видимо, как намек на траур и скорбь. Мы никогда не видели, чтобы так одевались в жизни, подобные наряды встречались нам лишь в зарубежных фильмах, вроде \"Фантомаса\", когда там показывают великосветские балы и богатую жизнь, поэтому естественно, что мы были потрясены, и что я запомнил этот наряд Мадлены Людвиговны до мельчайших деталей. Позднее мы убедились, что она всегда так одевается, абсолютно не считаясь с советской действительностью, которую словно не замечала и не воспринимала. Так, выходя в булочную, она могла надеть, к очередному элегантному платью, лайковые перчатки до локтей, по моде то ли начала тридцатых годов, то ли ещё более ранней. В округе её знали, и посмеивались над ней - сами понимаете, как могли относиться к таким платьям и к такому образу жизни в заводском рабочем районе - но нас она приводила в восхищение, хотя нам она тоже казалась немножко \"ку-ку\". Нам - мне, Димке и Юрке - представлялось вполне естественным, что только так и должна одеваться женщина, которая хранит как бесценный сувенир нож Сент-Экзюпери.
- Вот я и готова, - со вздохом сказала она. - Давайте запакуем нож - и пойдем!
- Вы не волнуйтесь! - с жаром сказал я. - Мы вернем этот нож, обязательно вернем!
Она только улыбнулась.
Аккуратно запаковав нож в многослойную папиросную бумагу, шелестящую при малейшем прикосновении - нам хотелось зажмурить глаза, чтобы не видеть, как нож исчезает в этой бумаге, потому что жуткой была мысль, что, возможно, мы видим этот чудесный нож в последний раз! - она так же аккуратно перевязала этот сверток желтой ленточкой и направилась к выходу. Шарлотта Евгеньевна провожала её и нас, крестясь как-то не по нашему: держа пальцы вытянутыми и прижатыми друг к другу и скорей касаясь горла и груди, чем лба и живота. Да, в то время, во время советских запретов на религию, все церковное было для нас бесконечно далеким, но почти у всех нас бабушки были верующими, поэтому нам доводилось видеть, как надо креститься и молиться по русскому обычаю. А жест Шарлотты был очень похож на жест кардинала Ришелье в старом французском фильме \"Три мушкетера\" - то есть, для нас-то он был тогда не старый, а совсем новый, и мы умудрялись просачиваться на него, хотя на него \"детей до шестнадцати лет\" и не пускали - я имею в виду последний кадр фильма, когда кардинал вдруг улыбается вслед уезжающим мушкетерам и украдкой благословляет их...
Мы вышли во двор, и я сказал:
- Мне, наверно, стоит от вас отделиться и держаться подальше. Ведь это я поймал Гиза, когда его в первый раз пытались сманить, и, если похититель в это время был неподалеку, он, конечно, меня запомнил.
- Наоборот, это нам нужно отделиться. - возразил Юрка. - Ты вполне можешь сопровождать Мадлену Людвиговну. Если похититель, наблюдая откуда-то исподтишка, увидит тебя с ней, для него совсем не будет странно, что Мадлена Людвиговна обратилась к знакомому мальчику, чтобы он сопроводил её на кладбище - понятно, что ей одной тяжело. А вот нас он не должен видеть, и не должен узнать, что мы с вами - ведь нам предстоит за ним следить! Поэтому здесь мы отпустим вас вперед, и будем все время держаться метрах в пятидесяти от вас.
С этим можно было только согласиться, и мы с Мадленой Людвиговной пошли на кладбище, стараясь не оглядываться, чтобы проверить, следуют за нами мои друзья или нет.
До кладбища было минут десять, и найти квадрат \"4-5\" оказалось очень легко. Мы свернули внутрь этого квадрата по второй дорожке и медленно пошли, читая надписи на крестах и надгробиях по обеим сторонам от нее.
- Лагутины, - читал я. - Валентин Григорьевич, Лидия Ивановна, Ольга Григорьевна.
- Нет, - качала головой Мадлена Людвиговна. - Не помню таких.
- Орлов Виталий Федорович.
- Нет. Не знаю такого.
- Зимунков, Виктор Антонович.
- Нет.
Вплоть до самой могилы Смирновых нам не встретилось ни одного имени, которое Мадлене Людвиговне показалось бы хоть смутно знакомым. Могилу Смирновых мы осмотрели очень внимательно. Нельзя сказать, чтобы она была так уж ухожена, но было видно, что периодически кто-то поддерживает порядок на их участке: у лавочки, на которой мы должны были оставить нож, одна доска сидения не так давно была заменена на новую, и вся лавочка заново покрашена, но вот высокая сорная трава стояла невыполотой ещё с осени. Эти высокие сухие стебли довольно основательно ограждали лавочку от посторонних глаз. На кладбищах вообще почти безлюдно, но такое укромное место, чтобы оставить ценный сверток, как лавочка участка Смирновых, даже на кладбище было поискать. Мы решили пройти подальше, а потом по соседней дорожке. Опять попадались все незнакомые Мадлене Людвиговне фамилии, и лишь в самом конце дорожки она нахмурилась. Я решил, она увидела какое-то знакомое имя, но, оказалось, её расстроила свежая могила, на которой, немножко образно говоря, и цветы ещё не успели толком увянуть. Хотя цветов, надо сказать, было не так много, несколько букетиков в бутылках из-под водки, и два граненых стаканчика, приткнутых в углу ограды. Ограда была низенькой, неказистой, но, поскольку её совсем недавно установили и она сверкала свежей краской, вид у неё все равно был ничего.
Но главное - из-за чего, я так понимаю, и навернулись слезы на глаза Мадлены Людвиговны - это была могила совсем молодого парня. Судя по датам рождения и смерти, он умер в восемнадцать лет. Погиб, надо полагать, или что ещё могло с ним случиться?.. И можно было догадаться, что это его друзья недавно ставили ограду, а заодно и выпивали за \"помин души\", как теперь говорят. В те времена взрослые больше говорили \"пусть будет земля ему пухом\", насколько я помню.
- Пойдем отсюда, - тихо сказала Мадлена Людвиговна, опираясь на мое плечо и крепко его сжимая.
Мы прошлись, для порядку, по соседним дорожкам, но ничего интересного не нашли. Было без пяти пять, когда мы вернулись к участку Смирновых.
- Делать нечего, - сказала Мадлена Людвиговна. - Больше медлить нельзя.
Вздохнув, она положила основательно упакованный нож на лавочку и некоторое время постояла над ним.
Потом она повернулась и пошла прочь, уже не оглядываясь.
Я поколебался несколько секунд, потом побежал за ней вдогонку. В отличие от нее, я не выдержал и в последний раз оглянулся на нож - точней, на длинный белый сверток, так одиноко лежавший на лавочке.
Увижу ли я его вновь?
ГЛАВА ШЕСТАЯ
СХВАТКА В САРАЙЧИКЕ
Возвращаясь, мы нигде не видели моих друзей, и могли только предположить, что они где-то рядом и хорошо запрятались. По дорожкам мимо нас никто не проходил, никого постороннего не было. На все пути назад мы не приметили ни одного человека, про которого можно было бы подумать, что вот он, похититель. Впрочем, оно и понятно. Наверняка он заранее спрятался где-то на кладбище и ждал, когда мы уйдем.
В общем, мы вернулись в квартиру Мадлены Людвиговны. Мои друзья были при деле, а нам оставалось одно - ждать.
Мы подробно, насколько могли, рассказали Шарлотте Евгеньевне, ждавшей нас с уже накрытом к чаю столом, обо всем, что было. Она ахала, переживала и сочувствовала. Мы все сидели как на иголках, и, по-моему, не только мне, но и хозяйкам, кусок не лез в горло, хотя мы очень старались поддерживать беседу. Насколько напряжены у нас были нервы, можно судить по тому, что все мы так и подскочили, когда затрезвонил телефон.
- Алло! - схватила трубку Мадлена Людвиговна. Выслушала короткое сообщение, и, положив трубку, повернулась к нам. - Это твой друг Дима. Они видели человека, который забрал нож. Теперь они идут по его следу. Дима на секунду отстал от Юры, чтобы позвонить нам и рассказать, как дела.
- Где они сейчас? - жадно спросил я.
Мадлена Людвиговна развела руками.
- Твой друг не сказал. Просто сказал, что они не упускают его из виду.
Она и Шарлотта Евгеньевна принялись убирать со стола, я взялся им помогать. Следующий звонок раздался приблизительно через полчаса.
- Это тебя, - протянула мне трубку Мадлена Людвиговна. - Кажется, ты нужен своим друзьям.
- Ленька, дуй сюда! - услышал я взволнованный голос Димки, едва взял трубку. - Нас двоих не хватит, чтобы перекрыть все выходы!
- Куда это - \"сюда\"? - спросил я.
- В двадцать девятую больницу - ну, это которая на Госпитальной площади. Ты нас там сразу увидишь, если прогуляешься мимо приемного отделения! Или мы тебя увидим - и дадим тебе знать! Давай, двигай, тут недалеко!
- Уже бегу! - сказал я. И, положив трубку, обратился к старушкам. Да, я и вправду нужен! Мы вам позвоним, как только что-нибудь будет!..
И через минуту я уже сломя голову бежал вниз по лестницам.
До Госпитальной площади я добрался минут за десять, и больницу, разумеется, нашел сразу же. Я начал делать круг вокруг главного корпуса больницы, и тут услышал негромкий свист. Это Юрка, высунувшись из-за дерева, свистел мне и махал рукой.
- Ну? - подбежал я к нему. - Что происходит?
- Он там! - Юрка указал на здание. - Мы четко его засекли, когда он подошел и забрал нож. Невысокий такой, приземистый, в длинном темном пальто. В карман пальто он и сунул сверток. А потом пошел к больнице, даже не слишком петляя. И вошел не через приемное отделение, а вон там, через боковую дверцу с той стороны. Ее отсюда не видно, её Димка сторожит. А вон с той стороны, с дальней, есть ещё одна дверь, ее-то тебе и надо прикрыть! - все это Юрка сообщил взбудораженным шепотом.
- Но как я его узнаю? - спросил я.
- Да очень просто! - ответил Юрка. - Такой невысокий угрюмый мужик в пальто, с круглой рожей, будто примятой - ну, так луна в Димкин телескоп иногда выглядит! Если засомневаешься, он это или не он, дай мне знак только встань так, чтобы видеть и ту сторону, и меня! А я подбегу быстренько, погляжу.