В отличие от официальных археологов, «черные» лезли в заповеднике куда ни попадя, могли и напакостить, и побраконьерствовать. В своем неуемном рвении они могли, например, начать копать там, где бобры ставят свои плотины. А то могли взять и переночевать в одном из гостевых комплексов, сломав замки. Бывало, что они серьезно влипали. Как-то три «черных» археолога направились к Трем Сестрам — так называется поляна в самой чащобе, где сохранились могилы трех святых отшельниц и их скит. Отец периодически проводит там экскурсии для священников и верующих, приезжающих с разных концов страны. По всей видимости, эти археологи решили вскрыть могилы, надеясь обнаружить в них что-то ценное. А может, какой-нибудь безумный подпольный коллекционер дал им заказ на святые останки. Мало того, что они заблудились, — ведь с огромным диким лесом шутки плохи, — так они еще и на медведя нарвались, драпали от него, и совсем заплутали. Отец заметил в лесу следы посторонних и, отыскав, с помощью Топы, этих горе-археологов, вывел их «в цивилизацию». «В самом плачевном виде», как он описывал, усмехаясь. А наш местный священник, отец Василий, сказал, ероша свою бороду:
— Сие есть справедливое воздаяние за попытку богохульного дела, и еще возрадоваться должны, что Господь их само это дело не попустил совершить… Иначе бы совсем погано им пришлось, верно, Семеныч?
Так что от «черных» археологов только и жди неприятностей. И отец, естественно, напрягся, услышав про археологическую экспедицию, которая даже не удосужилась завезти ему письмо с официальным разрешением.
— Сколько их? — спросил отец у Гришки.
— Двое постарше и человек пять-шесть молодежи, — ответил Гришка. — Похожи на профессоров со своими студентами. Хотя, я говорю, кто их знает…
— А я-то надеялся сегодня дома поработать, и только завтра отправиться в обход заповедника! — вздохнул отец. — Но ничего не поделаешь, на сегодня работы в доме отменяются. Надо мне туда съездить.
— И мы с тобой! — сразу сказал Ванька.
— Ни в коем случае! — заявил отец. — Мало ли, что там может произойти.
— Так я могу поехать, в подмогу, — предложил Гришка.
— И тебя там не надо! — сказал отец. — Я Топу возьму. А на подмогу вызову милицию, все официально должно быть и основательно… Ладно, понесли эти штуковины. А я сразу Алексею Николаевичу позвоню.
Алексей Николаевич — это наш местный начальник милиции.
Едва мы затащили в дом всю «столярку», отец сразу прошел к телефону.
— Алексей Николаевич?.. Да, это я. Тут вот какое дело. Григорий Торбышев засек возле Удолицы каких-то людей, которые вполне могут быть «черными» археологами. Я сейчас туда выезжаю, и не могли бы вы туда наряд послать? Обычно эти «археологи» не очень буйные, но лучше будет, если они увидят, как одновременно со мной машина с милицией подъедет. Я рассчитываю там быть где-то минут через сорок, катером по воде. Вот и отлично, спасибо.
Он положил трубку и сообщил нам:
— Все. Мы с Топой поехали.
— Ты только поосторожней, — попросила мама.
— Да, это пустяки, — отец махнул рукой. Но ружье он при этом прихватил. — Если что, я их и без всякой милиции укрощу. Но лучше все обставить, как следует.
Действительно, завидев мощную фигуру отца, да еще с ружьем и с грозным волкодавом, почти любая шатия-братия спасовала бы. Но отец всегда старался исключить лишний риск.
— Так, может, — предложил я, — мы пока вместе с Гришкой займемся лестницами, чтобы времени не терять? Раз уж мы с тобой не едем?
— Займитесь! — охотно согласился отец. — А я присоединюсь к вам, как вернусь.
И он достал подвесной мотор, взвалил на плечо (мотор отец всегда снимал и уносил домой: конечно, вряд ли кто рискнул бы умыкнуть мотор из его катерка, но народ у нас всякий попадается, поэтому лучше, конечно, держать мотор от греха подальше), свистнул Топу и направился к берегу. Мы проводили его, посмотрели, как он отплывает и как Топа важно сидит на носу, а затем вернулись в дом и взялись за дело.
Работа у нас, под Гришкиным руководством, шла здорово. Мы заменили целый кусок перил, перестелили несколько ступенек, и даже не заметили, как время пролетело. Было, наверное, часа два, когда мы услышали где-то на озере — сперва далеко, потом все ближе и ближе — тарахтение знакомого мотора.
— Отец возвращается! — завопил Ванька и, бросив молоток, помчался на берег. Мы поспешили за ним следом.
Топа первым выскочил из лодки и встряхнулся.
— Привет, папа! — закричал мой братец. — Ну что, разобрался ты с этими типами?
Отец, сняв мотор, тоже вылез из катера.
— Слава Богу, это не типы, — ответил он. — Оказались, в итоге, нормальными археологами, только вот растяпы большие. Решили, что ничего не будет страшного, если они завезут официальное разрешение на раскопки через денек-другой. Ну, и получили пару минут испуга, когда с одной стороны их я взял на прицел, а с другой — милиция. Это даже не совсем археологи, а… Впрочем, я за обедом все расскажу, есть хочется после такой прогулки. Гриш, ты ведь останешься к обеду?
Гришка малость замялся, Он редко оставался у нас к обеду, потому что он вообще не любил никого стеснять.
Но отец добавил:
— От свекольника и рыбных биточков не стоит отказываться. И потом, после обеда мы все-таки займемся лестницей, чтобы сегодня закончить.
И Гришка согласился. Кроме того, что не было никакого смысла отказываться от обеда, его еще и любопытство разбирало: а чем там кончилось дело с этими археологами?
За обедом отец стал рассказывать.
— Как я сказал, это не совсем археологи, — сообщил он, кроша в свекольник сваренное вкрутую яйцо, заправляя сметаной и присыпая зеленью. — Они, так сказать, еще только учатся. Твоя наблюдательность тебя не подвела, Григорий. Это группа студентов под руководством двух профессоров, у них сейчас нечто вроде летней практики. И практику они придумали довольно своеобразную. Они собираются проделать весь вероятный путь Васьки Буслаева, от Новгорода до Каспийского моря. До Иерусалима они, естественно, не поплывут…
— Какого такого Васьки Буслаева? — спросил мой братец. Спросил несколько невнятно, шамкнув при этом: он набил полный рот, разом выловив из своего свекольника и кусок мяса, и картошку, и крупные ломтики зеленого огурца и яйца.
— Не знаешь, кто такой Васька Буслаев? — удивился отец. — Ну и ну!.. А ты хоть знаешь, Борис?
— Ну… герой былин, — осторожно ответил я.
— Каких былин? — вопросил отец.
— Новгородских, естественно, — я смутно помнил, что Васька Буслаев, как и Садко, был новгородцем. Да и догадаться об этом было нетрудно: зачем же тогда археологи-практиканты начали свой путь не откуда-нибудь, а от Новгорода?
— И что он делал? — спросил отец.
Я опять напряг свою память.
— Дрался со всеми, — ответил я.
Тут мама не выдержала и рассмеялась.
— Одно из двух, Леня, — сказала она. — Либо усадить их за чтение былин, либо ты сам напомнишь им, в чем было дело.
Отец на всякий случай поднял ружье и закричал:
— Стоять на месте! Спокойно! Не двигаться! Мужик застыл как вкопанный, но кричать не перестал:
— Вы видели?.. Видели?.. Это было оно!.. Оно!..
— Идите сюда!.. Без резких движений!.. Не пытайтесь ускользнуть!.. — закричал в ответ отец.
Мужик медленно и осторожно пошел в нашу сторону. Когда он приблизился, у нас отпали последние сомнения: да, это был он, «охотник».
— Добро пожаловать, господин фальшивомонетчик, — сказал отец.
— Погодите!.. Погодите!.. — взмолился «охотник». — Я вам все объясню!
— Григорий, — попросил отец, — свяжи ему руки за спиной, чтобы он чего-нибудь не учудил.
«Охотник» покорно дал связать себе руки, но при этом не переставал восклицать:
— Да вы не понимаете!.. Не понимаете!.. Вы стали свидетелями… свидетелями небывалого! Это же эпохальная точка, поворот в истории человечества!..
— И с поворотами разберемся, — сказал отец. — Веди его, Григорий. И сам погреешься — больше тебе дозор нести незачем.
Мы доставили пленника к нашему очагу, и отец жестом велел ему сесть на лавку. Тот присел.
— Во-первых, как вас зовут? — спросил отец.
— Ипатьев Ярослав Филаретович, — представился, тот. — Я…, — он запнулся.
— Вы помешаны на поисках контактов с внеземными цивилизациями, это мы уже поняли, — кивнул отец. — А кто вы по профессии? Точнее, кем вы были по профессии до того, как стали фальшивомонетчиком?
— Я… — наш пленный задергался. — Я клянусь, что я не фальшивомонетчик… все это — ошибка, накладка, чудовищная накладка…
— А угрожать детям ружьем — это тоже накладка? — сурово вмешался в допрос дядя Сережа.
— Честное слово… — если бы руки «охотника» не были связаны, он прижал бы их к груди. — Я вам все объясню… Я действовал так для их же блага… Ситуация была экстремальная и не только для меня…
— Кстати, насчет детей, — сказал отец. — Вас сильно ранило стрелой?
— Ну… — наш пленник поморщился. — Довольно болезненно.
Отец кивнул.
— Тогда первым делом мне нужно осмотреть вашу рану и, если что, обработать ее. Это будет вполне в духе Женевской конвенции, запрещающей жестокое обращение с пленными.
Наш пленник с сомнением покосился на отца, не зная, шутит он или говорит серьезно. Отец тем временем расстегнул куртку «охотника», продырявленную стрелой, задрал его толстый свитер и обнажил довольно приличную на вид рану в боку.
— Кажется, вам повезло, — сказал отец. — Задало по касательной и только кожу разрезало. Наверно, и толстые одежки сколько-то выручили. Вы чем рану обрабатывали?
— Я снег прикладывал, чтобы кровь перестала идти, — ответил пленник.
— И походной аптечки с собой, конечно, не было?
— Не было, — грустно признался тот.
— Ну, деятель… — отец покачал головой и повернулся к Гришке. — Григорий, не в службу, а в дружбу, принеси из катера аптечку. И заодно прихвати баул со жратвой.
— В один момент! — весело откликнулся Гришка и исчез.
— Вы и еду с собой взяли? — удивилась Фантик.
— Разумеется, — ответил дядя Сережа. — Мы ведь не исключали, что нам придется остаться на острове до утра. И знали, что ваших съестных припасов хватит только на вас самих.
Отец опять посмотрел на рану в боку нашего пленника и покачал головой. Мне было заметно, что он в легкой растерянности — очень редкий для него случай. С одной стороны, Ванька нарушил его категорический запрет и заменил наконечники стрел на «боевые», и к тому же стрелял в человека, а отец взвивался под потолок, когда мы даже в шутку в кого-то целились. Когда в раннем дошкольном детстве мы выскакивали на родителей или знакомых с пластмассовыми ружьями и автоматами и кричали «пиф-паф!» или; «Стой, стреляю!», отец тут же конфисковывал у нас оружие. Как он говорил: «Чтобы у вас в мозгах даже мысли не откладывалось, что можно, целиться в человека». Я как-то спросил его: «Но ведь бывают случаи, когда приходится обороняться, да? И милиция, бывает, стреляет в преступников, и, вообще, хорошим людям иногда приходится стрелять в других не только в кино, но и в жизни, разве нет?» Отец тогда ответил, стараясь подбирать слова как можно точнее и аккуратней: «Видишь ли, в жизни действительно случается всякое. Мой отец, твой дед, был на фронте, где ему, конечно, приходилось стрелять и убивать. Я как-то спросил его об этом, и он ответил мне, что это запретная тема, он никогда и никому не будет об этом рассказывать. Что просто это было очень страшно… Да и в мирной жизни бывают ситуации… Например, когда освободить заложников можно только перебив террористов… Но при этом нормальный человек всегда знает, что оружие — это последнее средство решения проблемы, и выбор в пользу оружия делает только в самом крайнем случае, всегда помня, что стрелять-то придется по живым людям, ему подобным, какими бы плохими они ни были. Скажу честно, что и мне приходилось стрелять, когда раза два я наталкивался на оголтелых браконьеров из тех „отморозков“, которые лучше убьют лесника, чем сдадутся, чтобы отвечать по закону. В обоих случаях я метил или в руку, или в ногу, но держал в уме, что, ее та положение станет критическим и мне придется убивать, чтобы спасти свою жизнь, — и по закону я буду прав — никто меня не осудит. В обоих случаях Бог — миловал, как говорится, не пришлось отнимать чужую жизнь. Поэтому я не отрицаю, что в жизни может случиться все, что угодно. Я лишь против того, чтобы человек с детства привыкал, что в людей можно целиться и стрелять, пусть даже в шутку или в игре, чтобы где-то в глубине сознания для него это становилось нормой. Это не норма — вот это вы и должны усвоить. И помнить об этом, если вам когда-нибудь придется стрелять, защищая себя или Родину. Будем надеяться, такого никогда не случится».
Вот такое длинное и серьезное объяснение закатил нам отец. И теперь, сами понимаете, он должен был решить, что делать. Да, Ванька провинился, нарушив его запреты. Но с другой стороны, если бы Ванька их не нарушил и не выстрелил в этого типа, который явно был с мощным задвигом и что угодно мог выкинуть, то еще неизвестно, как дело бы для нас обернулось, поэтому Ваньку никак нельзя было осуждать.
Чтобы разрядить обстановку, я подбросил в огонь еще несколько полешков. Они затрещали, пламя заплясало ярче и веселее, и все как-то расслабились, и дышать стало легче.
А тут и Гришка вернулся с пластиковым чемоданчиком походной аптечки и с баулом со съестным. Отец промыл рану нашего пленника перекисью водорода, и, когда он снял запекшуюся кровь, рана и впрямь оказалась достаточно пустяковым разрезом. Потом он замазал разрез йодом и заклеил бактерицидным лейкопластырем. Пленник постанывал и поскуливал, пока отец занимался его лечением.
— Спокойно, — сказал отец. — Это пустяки, самое неприятное будет сейчас.
Он достал одноразовый шприц и стал его распечатывать.
— Что это? — пролепетал пленник. — Зачем?
— Противостолбнячный укол, — сурово ответил отец. — Неизвестно, какую грязь занесло в вашу ранку и с наконечника стрелы, и с вашей одежды… и когда вы снег прикладывали. А такими вещами не шутят!
Он так быстро и ловко сделал нашему пленнику укол, что тот испуганно вскрикнул лишь задним числом — и скорей от испуга, чем от боли.
— А теперь, — сказал отец, — согласно Женевской конвенции мы будем пленных кормить. А заодно и сами подзаправимся. Я вас развяжу, но смотрите, ни-ни, ни единого лишнего движения! Григорий, сядь так, чтобы ружья были позади тебя и мимо тебя никто не мог до них дотянуться. А вы, — обратился он к пленнику, — сядете между мной и Сергеем и за ужином расскажете нам все, подробно и без утайки!
— Да я только с радостью!.. — возопил тот.
— Вот и хорошо, — сказал отец. — Ребята, расстегивайте баул и накрывайте на стол!
Мы живо взялись за дело и стали расставлять на столе одноразовые тарелки, вилки и ложки, бутыли с клюквенным морсом и с напитками покрепче для взрослых, заранее нарезанную на ломтики и завернутую в фольгу кабанью ветчину, тушеного гуся с картошкой в трехлитровой стеклянной банке — надо было только вытряхнуть жаркое из банки в котелок и в две секунды подогреть на плите — соленые огурцы и помидоры, банку со сметаной и банку с домашним маслом и много всякого разного… Отец любил основательность во всем. Мы старались ни секунды не_ терять, так нам хотелось поскорее услышать рассказ нашего пленника. Мы не сомневались, что рассказ этот должен быть очень интересным.
И мы не обманулись в своих ожиданиях.
Глава двенадцатая. Чудеса продолжаются
Здесь мне хочется перепрыгнуть на два дня вперед. Дело в том, что нам пришлось подробно пересказывать весь рассказ пленника отцу Василию, а потом услышать от отца Василия несколько очень ценных объяснений и добавлений. Вот я и не хочу, условно говоря, разрываться на части. Ну не рассказывать обо всем сначала вам, а потом отцу Василию, а как бы пригласить вас присоединиться к нам в его доме, чтобы вы все услышали одновременно с ним и могли свежим глазом увидеть его реакции.
Мы рассказывали отцу Василию о наших приключениях немного наперебой, но я уберу все лишние охи и ахи и выровняю все шероховатости, которые у нас встречались. Сделаю вид, будто мы рассказывали гладко, плавно и логично, от и до. А то, что в жизни это было не совсем так, вы мне простите. Ведь вам же легче будет читать.
В общем, мы сидели в трапезной при церкви отца Василия — то есть не совсем в трапезной, а в его личном кабинетике при ней — и рассказывали.
— Значит, так, — рассказывали мы. — Этот Ипатьев Ярослав Филаретович оказался учителем физики, преподававшим как раз в той школе, где учился внук Никитишны. Как выяснилось, парня зовут Лешка Хлебников. Похоже, Ипатьев был одним из тех, кого отец называет «тихими городскими сумасшедшими». И сумасшествие которых иногда прорывается наружу. В общем, он давно увлекался проблемой внеземных цивилизаций и отчаянно верил в их существование. Даже писал статейки про НЛО и прочие чудеса космоса в областное издание по этим проблемам — в эту самую «Третью реальность» или как оно там называется? Про крест он слышал уже давно, хотя у него все время не складывалось добраться на остров Буян и поглядеть крест воочию, но он все равно был уверен, что этот крест — след внеземной цивилизации и скорей всего радиомаяк. Заодно он делал всякие свои расчеты. Он был уверен, что невиданная буря, в которую попал архиепископ, возникла оттого, что шел спуск на землю этого радиомаяка и его окончательная регулировка и монтировка, а перенос через, это самое, «подпространство» или «сверхпространство», как он выражался, такой мощной техники, рассылающей такие электромагнитные волны, мог какую хочешь бучу с погодой на земле вызвать! И что инопланетяне вообще выбрали остров как свою перевалочную базу — чем-то он им очень подходил — а поскольку при их взлетах и посадках над островом разражались бури и вихри, разлетавшиеся по округе, хотя, естественно, не все такие сильные, как та, в которую угодил архиепископ, то люди очень заметили и дали острову название Коломак — буян, бузотер по-современному. И, разумеется, как многие люди, повернутые на этих идеях, Ипатьев верил во всеобщую космическую взаимосвязь и в то, следовательно, что в год солнечного затмения все объекты инопланетян на земле должны повести себя как-то иначе, чем всегда. Прошло солнечное затмение, которое он пытался наблюдать дома, в городе, у него не было денег никуда поехать, потому что ему только-только выплатили зарплату за апрель, а летние отпускные обещали погасить в октябре — прошла часть осени, а ничего особенного не происходило. И тут появляется его ученик, Лешка Хлебников, который показывает ему «очень интересные» камешки и спрашивает, может ли он определить их состав и почему они обладают магнитными свойствами. Ну интересно было парню, понимаете, вот он и решил посоветоваться с тем, кто, по его мнению, знает в этом толк. Ипатьев если не с первого взгляда, то со второго определил, что эти «камешки» — метеоритная порода, и у него сердце зашлось. Он выпросил у Хлебникова все камешки на анализ и обследование, а заодно выяснил, что часть «камешков» находится у его бабки. И тогда же он узнал, что эти камешки — осколки и обломки креста. Он обратил внимание на то, как они «фонят», и опять засел за свои расчеты. По его расчетам — отец считает, что он подогнал все эти расчеты под свои идеи, но тут мы своего мнения иметь не можем, ничего в этом не смыслим — во всяком случае, по его расчетам выходило, что, после того как радиомаяк был поврежден и разбит в двадцатые годы, поскольку его считали символом религиозного культа и ничем больше, инопланетяне должны вернуться где-то на рубеже веков, чтобы заново его отремонтировать и отладить. Он исходил из того, что если корабли инопланетян перемещаются с околосветовой скоростью, то в пересчете на земное время им как раз надо лет семьдесят-восемьдесят, чтобы получить сигнал о повреждении радиомаяка и чтобы «ремонтная бригада» добралась до земли. И скорей всего, по его убеждению, это должно случиться в год большого солнечного затмения — мол, в такой год открываются межпространственные каналы, по которым можно переместиться даже быстрей скорости света. Он исходил из теории, что пространство Вселенной — это как гроздь виноградин, часть которых растет внутри друг друга… Но тут мы не очень поняли его объяснения. Как бы то ни было, ему пришла в голову жуткая мысль: для ремонта инопланетянам могут понадобиться все кусочки «креста» (это не мы закавычиваем слово «крест», это он закавычивал его своей интонацией), и поэтому они постараются собрать их все до единого, определяя их местонахождение по радиомагнитному фону, и поэтому, следовательно, все люди, взявшие себе кусочки креста, находятся в жуткой опасности. Ведь если, например, инопланетяне начнут собирать свой радиомаяк воедино при помощи сильного тока, образующего магнитное поле и притягивающего нужные кусочки за сотни километров, то разряд этого тока запросто может убить тех, у кого этих кусочков креста слишком много, ведь чем их больше, тем больший заряд влетит в квартиру или в дом! Ну может, мы не совсем правильно все излагаем, но уж как запомнили. Кроме того, он стал сопоставлять данные грандиозной бури, застигнувшей архиепископа, с другими данными. И у него получилось, что буря грянула как раз в тот день, когда на небе впервые появилась «крестообразная комета», пророчившая, по убеждению всей Руси, смерть Ивана Грозного! Ну тут отец говорит, что комета появилась не совсем тогда и что этот Ипатьев подогнал свои расчеты под свои идеи. Как бы то ни было, Ипатьев пришел к выводу, что и в наш год грянет великая буря, скорей всего, через три-четыре месяца после солнечного затмения, на этом солнечном затмении он был совсем задвинут, потому что именно три-четыре месяца понадобится инопланетянам, чтобы, используя выброс энергии в результате солнечного затмения, войти в атмосферу земли и подчалить к маяку…
— Ну насчет бури он оказался, можно сказать, провидцем, — усмехнулся отец Василий, взявшись сначала поглаживать свою бороду, а потом оставив бороду в покое и залихватски подкрутив длинный ус.
— Получается так, — согласились мы. — В общем, он решил, что пора начинать действовать. И собрать все самые большие куски креста, разошедшиеся по рукам, и оказаться на острове в тот момент, когда инопланетяне прилетят ремонтировать свой радиомаяк. Но для того чтобы действовать, ему нужны были деньги — а у него было шаром покати, буквально на хлеб не хватало! И он решился на отчаянный шаг. Довольно давно, когда жизнь была спокойной и у него водились деньги, он приобрел себе очень хороший телескоп. Откладывал на него лет пять. Сейчас, даже в наших краях, где все намного дешевле, чем в Москве и Санкт-Петербурге, такой телескоп стоит не меньше полутора тысяч долларов. Из-за одной его оптики, которую можно использовать для самых разных приборов, если не хочешь звезды наблюдать. Ипатьев трясся над этим телескопом, пылинки с него сдувал… Словом, можете представить, как сильно он уверовал в близкое появление инопланетян, если этим своим единственным сокровищем решился пожертвовать! По газетным объявлениям Ипатьев нашел покупателя, и тот выложил ему сорок тысяч рублей — то есть даже немного побольше полутора тысяч долларов. Если считать по курсу. Четыре пачки сотенных банкнот, понимаете? Причем с двумя первыми пачками все было в порядке. Ипатьев истратил их на охотничью амуницию, на обзаведение охотничьим билетом и на покупку ружья. Беда в том, что он не очень представлял себе нынешнюю жизнь, ведь для него-то все дни проходили между уроками в школе и поиском внеземных цивилизаций и писанием заметок по вечерам. В общем, он решил, что лучше всего будет замаскироваться «новым русским», выехавшим на охоту. И подавшись в наши края, он первым делом навестил остров Буян, все там осмотрел, а вторым делом наведался к Никитишне и выкупил у нее ту часть обломков креста, которую внук оставил у бабки. С Никитишной он расплачивался деньгами из третьей пачки. И от нее же узнал адрес одного мужичка, из рыбаков, который тоже привез себе несколько крупных кусков креста. Про то, что она направила Ипатьева к этому мужичку, Никитишна ничего рассказывать милиции не стала, боясь, как бы у мужичка неприятностей не было. В общем, мужичок оказался глазастей Никитишны. Отдав Ипатьеву камешки и получив от него деньги, он поглядел эти деньги на свет и заорал: «Эй, ты, ты чего мне фальшивки суешь?..» Ипатьев сначала глазами захлопал, потом чуть в обморок не упал и стал поспешно проглядывать на свет все оставшиеся банкноты. И понял, что половину суммы ему дали фальшивками!
— Ну так ведь по жизни он был лох, весь в своих космических идеях сидел, поэтому его только ленивый не кинул бы! — ввернул Ванька.
— Мужичок, увидев состояние Ипатьева, понял, что тот не нарочно пытался пихнуть ему фальшаки и что Ипатьева самого надули. Он пообещал не выдавать Ипатьева и даже отдал ему все куски креста без всяких денег: мол, чего там, барахла-то, надо будет, еще наберу, а заведутся у тебя настоящие деньги, так заедешь, подкинешь на водочку… Но Ипатьев все равно был в полном ужасе. Он живо представил, что Никитишна уже заплатила где-то одной из фальшивых сотенных, что ее уже схватили за руку и она, естественно, тут же показала на него, а значит, сейчас его должны ловить по всей округе и на воде разъезжать патрули в его поисках, так что ему не только заказан вход в любой населенный пункт, ему заказано и открытое перемещение по воде! Но ведь ему надо было добраться до креста! И тут мы ему подвернулись. Увидев нас, он сразу решил, что мы плывем на остров Буян — по тому, как наша лодка была разукрашена, и пб Ванькиному маскараду. Он, так сказать, из неправильных предпосылок сделал правильные выводы. Дело в том, что, как он знал, всякие любители необычного частенько проводят на острове свои сборища. В этой «Третьей реальности» и других изданиях, с которыми он сотрудничал и которые покупал, ему встречались упоминания и даже небольшие очерки о съездах толкиенистов — ну поклонников «Властелина колец» — которые разыгрывают в лицах поход в царство Мордора, выбирая для этого подходящие по обстановке места. Скажем, Царицыно в Москве, с его полуразрушенным замком. А в наших краях остров с таинственным крестом и заброшенным архиерейским подворьем тоже подходил бы тютелька в тютельку. Ипатьев, как он объясняет, и испугался, и обрадовался. Испугался, потому что мало ли что может стрястись с теми, кто всей толпой окажется на острове во время визита инопланетян. А обрадовался, потому что решил, что нас можно использовать, чтобы под нашим прикрытием добраться до острова. Он решил, что, если погрозит нам ружьем, мы домчим его на буксире, куда ему надо, и при этом он будет надежно прикрыт нами от тех, кто ищет фальшивомонетчика: взрослый, сопровождающий детей, не вызовет подозрений, а мы, мол, не рискнем, конечно, позвать на помощь или выдать его, если нас тормознет патруль…
— Я ж говорю, псих ненормальный, — прокомментировал Ванька. — Да его первый же патруль сцапал бы, если бы нам встретился, потому что по всему было видно, что он удерживает нас силой! Да еще он твердил, что, мол, сразу бы отпустил бы нас, едва мы добрались бы до острова, чтобы не подвергать наши жизни опасности! Он что, не понимал, что мы помчимся в милицию, едва он нас отпустит?
— Как бы то ни было, — вмешался я, — мы от него избавились да еще как следует искупали в холодной воде. Мы ж всю жизнь на природе, а он не фига не смыслил, как надо вести себя в таких условиях, городской совсем, понимаете, вот и попался на первый же наш приемчик с поворотом лодки. Он кое-как добрался до берега, держась за свою надувную лодку, отошел немножко в глубь леса, развел костер, просушил одежду и сам согрелся и обсох и только после этого решился двигаться дальше. До острова он добрался уже к началу бурана, поэтому причалил не у пристани, а где вообще получилось пристать. Привязав лодку, он двинулся со своим грузом камней в сторону креста и наткнулся на нас. Как он уверяет, он кинулся к нам, чтобы уговорить побыстрее убраться с острова или где ни будь спрятаться, если уплыть уже невозможно, потому что, мол, такой внезапный буран — это явное предвестие появления инопланетян, а с ними шутки плохи!
— Не верю я ему! — добавила тут Фантик. — Это он сейчас так говорит, а на самом деле он мог что угодно с нами сделать. Он же совсем тронутый!
— Но что бы он ни хотел, дело кончилось тем, что он получил стрелу в бок, — подытожил Ванька.
— Мы смылись, — подхватил я, — а он, выдернув стрелу и остановив кровотечение холодным снегом, добрался-таки до креста и свалил там все добытые им камни. Ведь это ему представлялось самым важным. После этого он убрался в перелесок, где намотана эта проволока-антенна, и стал ждать, что будет. Там он и просидел до самого удара молнии. А потом выскочил и побежал к кресту поглядеть, что с ним сталось… Он до сих пор уверен, что эта особенная туча была не тучей, а кораблем инопланетян и что инопланетяне мощным разрядом электричества перезарядили свой радиомаяк!
— Ну-ну… — добродушно покачал головой отец Василий. — И действительно произошли какие-то изменения?
— Самое чудесное и удивительное, что произошли! — сказал я. — Когда утром, с первым светом, мы вышли поглядеть на крест, то оказалось, что после прямого попадания молнии он сильно изменился — его как бы переплавило, и он стал выглядеть совсем крестом, вот таким — я пальцем начертил в воздухе фигуру + — и перестал выглядеть как перекореженная буква «Т». То есть можно сказать, он стал как новенький.
— Этот Ипатьев совсем обалдел и окончательно уверовал в своих инопланетян, — сообщила Фантик.
— Надо думать, надо думать, — пробормотал отец Валентин. — Ведь получилось и впрямь очень любопытно, а?
— Отец пожимает плечами и говорит, что было бы странно, если бы предмет, в котором столько намагниченного металла, не притянул молнию к себе, — сообщил Ванька. — А то, что удар молнии такой силы мог переплавить его как угодно — это тоже естественно… И в принципе мы с отцом согласны. Но все равно получилось удивительно, прямо чудо какое-то!
— А вы что об этом думаете? — спросил я у отца Василия.
— Еще поговорим. Доскажите мне, что случилось с Ипатьевым.
— Ночь он провел вместе с нами, на острове, — стал досказывать я. — Когда он лег спать, его опять связали, на всякий случай, хотя уложили нормально, в его собственный спальный мешок, за которым прогулялись на противоположный от подворья берег острова — туда, где он высадился и где оставил свою лодку и все вещи, кроме мешка с камнями…
— Вот лопух, а? — прокомментировал Ванька. — Оставлять ружье без присмотра на несколько часов, а если б кто проплывал мимо?.. Ну из тех мужиков, которые глазом не моргнув приватизируют все, что плохо лежит… Ипатьев бы тогда в жизни каши не расхлебал!
— Все его вещи мы перетащили в подворье, — вмешалась Фантик. — Его уложили связанным в спальный мешок, поближе к очагу. Да мы все там неплохо устроились и очень славно переночевали! Утром мы отправились посмотреть на крест, еще до завтрака. Ипатьев тоже пошел. Его развязали, взяв с него слово, что он никуда не сбежит. Да по нему было видно, что он и не попытается бежать! А увидев, как изменился крест, он вообще отвалился! И сказал, что теперь готов хоть в тюрьму идти, хоть куда, свою задачу он выполнил.
— Он и плясал, и смеялся, и плакал, — ввернул Ванька.
Отец Василий неожиданно расхохотался — и так же неожиданно для его сана процитировал:
Он то плакал, то смеялся,
То щетинился, как еж,
Он над нами издевался, —
Сумасшедший, что возьмешь!
— Его забрали в катер вместе с его пожитками, — в очередной раз попробовал я завершить рассказ. — А нас взяли на буксир, так что нам не пришлось самим выплывать против течения. По пути Ипатьева сдали милиции. У него отобрали ружье, сняли с него показания и, решив, что он безвреден, отпустили под подписку о невыезде, но при этом обязали пройти психиатрическую экспертизу. Последние новости о нем сообщил сегодня утром Алексей Николаевич. Ипатьев сохранил газету с объявлением, по которому продал телескоп. По указанному в объявлении телефону оперативники вычислили адрес и навестили квартиру. Как выяснилось, хозяйка сдавала одну из комнат какому-то приезжему, который прожил у нее неделю и бесследно исчез в тот же день, когда приобрел телескоп. Кстати, за постой он тоже рассчитался фальшивыми деньгами — эти банкноты до сих пор не засветились, потому что хозяйка убрала всю сумму «про запас», решив пока не тратить. Можете представить, что с ней было, когда ей объяснили, что ее бумажки ничего не стоят и годятся только как вещественные доказательства по уголовному делу! Словом, стало ясно, что Ипатьев говорил правду, что он — тоже жертва. Милиция считает, что преступник уже не первый раз действует по такой схеме: приезжает в небольшой городок, выясняет, что в нем самое ценное можно купить с рук, и рассчитывается с хозяевами, сверху кладя настоящие банкноты — на случай, если они возьмут и две-три бумажки поглядят на свет. Предупреждение о человеке, который таким путем реализует фальшивые банкноты, разослано повсюду. Милиция составила его словесный портрет и разослала ориентировки. Будем надеяться, они быстро поймают голубчика. Тогда Ипатьеву вообще ничего не будет грозить, ведь, кроме сбыта фальшивых денег, никакого другого криминала он не совершил.
— А нападение на вас? — усмехаясь в усы, осведомился отец Василий.
— Мы отказались предъявлять обвинение! — торжественно сообщил Ванька.
— Вот так эта история пока и завершилась, — сказала Фантик.
— И ведь обо всем мы могли догадаться намного быстрее! — с досадой сказал я. — Услышав про «камешки с металлическим отливом», за которые платят большие деньги, мы сразу должны были предположить в числе прочих версий, что это могут быть кусочки метеорита! А уж увидев впадинку вокруг креста и то, как он будто воткнулся в землю, должны были догадаться окончательно! Так нет, мы еще телились и блуждали в потемках! И с этой антенной тоже… И потом… Это как бы ненаучно и нелогично, но надо было поверить подсказкам Пушкина!
— Каким подсказкам? — живо поинтересовался отец Василий.
— Очень многим, они прямо-таки рассыпаны в «Сказке о царе Салтане». Ну во-первых, у Пушкина ведь прямо сказано, что остров Буян — это остров чудес. Во-вторых, ведь корабельщики, когда их в последний раз спрашивают: «Чем вы, гости, торг ведете?» — отвечают: «Торговали мы недаром Неуказанным товаром». Отец всегда смеется и говорит: «Вот Пушкин, вот хитрец! Где угодно дошутить умеет — ведь это означает по большому счету, что корабельщики контрабанду везут!» Но ведь у слов «неуказанный товар» вообще получается много значений, если подумать. Например, «такой товар, указания на который ни в одном торговом справочнике не сыщешь», что-то особенное, по-своему чудесное, понимаете? То есть надо отбросить все предрассудки, все «этого не может быть», любое неверие, чтобы догадаться, что это за товар. Почему эти камешки могут столько стоить? У меня эта мысль мелькнула в голове, когда мы плыли на остров Буян и вспоминали наизусть «Сказку о царе Салтане», и как-то быстро упорхнула и больше не возвращалась. И вообще, там столько подсказок, что сейчас, перечитывая сказку, я поражался, как же мне в голову не пришло на них опереться!
— А князь Гвидон стрелял, как и я, из лука — и «злого коршуна убил»! — тут же добавил Ванька. — Тоже ведь подсказка, да?
— Ну… — мне показалось, что отец Василий с трудом сдерживает смех. — Ты ведь подстрелил не «злого коршуна», а несчастного бедолагу, которому и без того досталось… Впрочем, кто ж знал… И досталось-то ему, признать приходится, за его собственные завиральные идеи. За лжемудрость, приведшую его ко многой печали, — с торжественностью, не лишенной, как нам показалось, лукавства, — добавил он.
— Так вы не верите в инопланетян? — сразу спросила Фантик.
— Вопрос не в том, верю я или не верю… — несколько туманно ответил отец Василий. — Но в целом для вас все загадки разрешились?
— Не совсем, — ответил я. — Осталось две или три. Во-первых, интересно было бы узнать, что это за художник, который недавно побывал на острове и нарисовал свой пейзаж. Во-вторых, в связи с этой антенной-проволокой… Мы ведь рассказали вам, что нашли там восемь окурков «Мальборо»! Так Ипатьев — он некурящий, так что это не он прилаживал антенну и не он просидел возле нее несколько часов. И кроме того, мы ведь сказали вам, что пачка «почти не выцвела», но именно «почти», краски на ней чуть побледнели — так, как при нынешней сухой осени должны были побледнеть недели за две, за три. Так кто он был, этот другой человек, тоже помешанный на НЛО?
— Думаю, со временем выяснится так или иначе… Судя по тому, что антенну он поставил не очень высокую, он должен жить где-то поблизости. Так что встретитесь вы с ним так или иначе, если продолжите изучение острова, — сказал отец Василий. — Да, кстати, а вы не пытались проверить на транзисторе, как изменился сивнал, идущий от креста, после удара молнии?
— Пытались, — ответили мы. — Но в транзисторе напрочь сели батарейки. Видно, как раз из-за этого жуткого удара и разрядились. А теперь погода испортилась, на остров не очень-то сплаваешь. Остается либо ждать зимы, чтобы по крепкому льду сгонять на остров на «Буране», либо откладывать все до весны, чтобы опять сплавать на нашей ладье викингов.
— Что ж, и это вполне естественно, вполне естественно, — закивал отец Василий. — Было бы странно, если бы батарейки не сели после такого разряда атмосферного электричества… Но вы ешьте, ешьте… — была среда, и отец Василий угощал нас постной пищей: чем-то вроде винегрета, только не просто заправленного маслом, а еще чуть-чуть тушеного в этом масле, рисовыми шариками, запеченными в русской печи, и яблочным вареньем. Почему-то у него все эти постные блюда получались очень вкусными, и мой братец, который дома нос воротил от винегрета и рисовых котлеток, когда мама их делала, у отца Василия наворачивал за милую душу. — А насчет художника никакой загадки нет. Он вообще-то иконописец и реставратор икон. Живет в основном в Псковской области, но бывает наездами в наших краях, и мы с ним давно знакомы. Это по моей просьбе он согласился написать «светский» пейзаж, чего уже давно не делает — я объяснил ему, как важно, чтобы крест был запечатлен именно живым взглядом художника, который может подметить и подчеркнуть то, что фотопленка не выявит. Впрочем, он на всякий случай и несколько фотографий сделал. Это, наверно, оброненный им футлярчик от фотопленки вы и нашли.
— Так вы… вы тоже чего-то ждали? — спросил я. — Каких-то чудесных изменений креста?.. И вы давно знали, что крест — это метеорит?
— Не то чтобы ждал… — отец Василий слегка пожал плечами. — Мне казалось важным запечатлеть крест в его нынешнем виде, потому что мало ли что может случиться… А насчет того, что крест — это метеорит… Это многие знали. Я не стал вам ничего говорить, потому что мне было интересно: догадаетесь вы сами о природе креста или нет? Догадались… Я вообще предпочитаю помалкивать на эту тему, потому что наверху, — он ткнул пальцем в потолок, — до сих пор споры идут. Некоторые утверждают, что, признав, что крест — это метеорит, научно объяснимое явление природы, а не чудесное творение Божие, мы сколько-то поставим под сомнение чудо, случившееся с архиепископом, а это… ну как бы нехорошо. А некоторые, наоборот, говорят, что раз во время путешествия архиепископа прямо перед ним слетело с небес тело, обретшее форму креста, то только Божьей рукой это тело и могло быть направлено, и научное доказательство того, что это метеорит, станет одновременно доказательством чуда.
— Мне кажется, вторые больше правы, — сказал Ванька.
— Возможно, — улыбнулся отец Василий. — А я помалкиваю, чтобы лишний раз по шапке не получить. Да, чудес на свете много… Но я вот что хочу вам сказать. Увлекаясь чудесами, которые далеко, не забывайте о чудесах, которые рядом.
— Как это? — спросили мы.
— Помните «Белый клык» Джека Лондона? — спросил отец Василий. — Я имею в виду тот эпизод, когда человек, окруженный волками и не знающий, спасется он от волков или нет, впервые обращает внимание на собственные руки. Он разглядывает их при свете костра и думает о том, как же дивно они устроены, как совершенно пригнаны все суставы и сухожилия, чтобы пальцы могли сгибаться и разгибаться так, как надо, с одинаковой ловкостью брать тяжеленный камень и удерживать легчайшую пылинку, выполнять любую работу… И герой Джека Лондона думает: как же удалось создать такое удивительное чудо, такое совершенство, кому? Джек Лондон говорит, что природе путем долгого естественного отбора, а я говорю, что Богу. Но мы с ним оба любуемся этим чудом — одинаково любуемся. Вот это и надо понимать: что нет чуда выше чуда существования самых простых и привычных вещей. Наших пальцев, наших глаз, которые видят, наших ушей, которые слышат. Или вот… — он показал рукой за окно. На небольшой клумбе до сих пор цвели георгины и хризантемы, но теперь они были присыпаны снегом, и это зрелище, зелень листьев и самые разные цветы — белые с желто-золотистым оттенком, лиловые, алые — стоящие под шапками нежнейшего и чистейшего снега, действительно было феерическим. — Разве это не чудо? Сколько я ни живу, сколько ни смотрю на мир, а не перестаю восхищаться такими обыкновенными чудесами. Которые будут вечно продолжаться.
И он, подняв руки, стал задумчиво сгибать и разгибать свои пальцы, как бы внове приглядываясь к ним.