— Прямо не знаю, — ответил я, — потому что... Да, с одной стороны, очень заманчивая версия, а с другой... Мне не верится, что Брюс мог запомнить тех, кого видел в самом раннем детстве, и буквально несколько секунд, когда они вытряхивали его из гнезда. Все-таки птичий мозг довольно примитивен.

— Ну да, скажешь тоже! — возразил Ванька. — Вон черный ворон живет сто лет и помнит все чуть ли не со дня рождения, сколько рассказов есть об этом! И про память почтовых голубей целые легенды ходят — а ведь вообще-то голуби менее умные птицы, чем сороки!

— Давай спросим у отца, — предложил я. — Я ж говорю, твоя идея — хорошая, но надо убедиться, что она... ну, реальная, что ли. Если отец скажет, что да, сорочий птенец мог запомнить разорителей гнезд, то можно попробовать потыркаться в этом направлении. Но если он скажет, что это исключено, то и расследовать эту идею не стоит. Тут есть другой момент... Смотри, ты считаешь, что Брюс мог спереть кольцо только через открытое окно...

— Ну, не только, — поправился Ванька. — Но скорее всего. Ты считаешь это неправильным?

— Наоборот, абсолютно правильным! А отсюда напрашиваются другие выводы, очень ценные. Прямо-таки лезут нам в руки!

— Какие выводы? — заинтересованно спросил Ванька.

—Я вот думаю, стали бы грабители открывать окно, даже в теплую погоду, если их квартира находилась на первом или на втором этаже? Вряд ли! Так?

— Так, — согласился Ванька. — Если, конечно, грабители отсиживаются на городской квартире. В этих пятиэтажках только с третьего этажа можно быть уверенным, что при открытом окне тебя никто не увидит С улицы и не услышит, о чем говорят... Но ведь они могут отсиживаться и в деревне или на хуторе — в каком-нибудь домике на задах большого участка. И потом, как быть с машиной, брошенной на шоссе?

— Втирали очки! — уверенно заявил я. — Бросили угнанную машину и вернулись в Город — на своем автомобиле или пешком. Создавали видимость, что работали иногородние грабители, понимаешь? А что касается деревни или хутора... Для того чтобы так профессионально организовать ограбление, преступники должны быть городскими жителями. И отсиживаться в деревне, покинув городскую квартиру, для них не имеет смысла: в деревне каждый человек больше на виду. Нет, преступники, судя по всему, парни не промах. И, надо полагать, не на заметке у милиции. Ведь милиция наверняка сразу проверила всех, кто пользуется дурной славой. И образ жизни преступников нисколько не изменился после ограбления. Они не кинулись покупать дорогие вещи, не стали устраивать загул и пьянку, из-за которых соседи почти наверняка вызвали бы участкового... В общем, мы имеем дело с очень хитрыми и дальновидными профессионалами, а профессионалы такого класса не станут лазить и разорять сорочьи гнезда. Даже когда такие профессионалы не при деньгах — они не при деньгах ПО ДРУГОМУ, чем алкоголик или безработный, которым не прожить без десятки, на которую в среднем потянет одно гнездо из проволоки. Согласен?

— Вроде все правильно, — нахмурился мой братец. — Но моя идея все равно может быть верной. ДОЛЖНА БЫТЬ какая-то связь между грабителями и разорителями гнезд!

— Я думаю, эта связь — косвенная, — сказал я. — Смотри, Брюс, скорее всего, крутился в тех местах, где он появился на свет. Птиц всегда тянет к месту их рождения, даже когда при этом они сами не понимают, почему летят в одну сторону, а не в Другую. Тем более в тех местах — несколько сорочьих поселений, Брюсу есть с кем пообщаться, из кого выбрать себе пару. Ведь пару себе он выбрал, так? И вообще, ему ведь охота пообщаться с родичами. Значит, и шуровать, выглядывая, где что стырить, Брюс должен ближе к той стороне. С той стороны ближе всего к заповеднику находятся три микрорайона пятиэтажек: Болотово, Звягино и Раздольное. Я спорить готов, что квартира, из которой Брюс стащил кольцо, находится в одном из этих трех микрорайонов...

— В одном из двух! — сразу поправил меня Ванька. — Весной обрезали все провода на линии, снабжающей электричеством Звягино, и оставили весь микрорайон без света. А грабители не стали бы оставлять без света сами себя!

— Но ведь я тебе чуть не на пальцах доказал, что грабители не имеют никакого отношения к «утилизаторам», режущим провода и собирающим гнезда для сдачи в скупку! — не выдержал я. — Что грабители — птицы совсем другого полета!

— Я в этом не уверен, — глупо заупрямился мой братец.

— Но доказательства...

— Нет у тебя никаких доказательств! Есть догадки, да. И более-менее толковые. Но пока ты не сумел мне доказать, что Брюс не мстил тем, кто погубил его семью!

Вот и растолковывай что-нибудь моему братцу. Я, кажется, ясно ему объяснил, что налетчики, чистящие ювелирные магазины, ни за что не стали бы лазить за проволочными гнездами, а он мне одно: «нет доказательств». И сколько бы доводов я ему ни приводил, он будет стоять на своем, пока я не бухну ему какое-нибудь увесистое доказательство, весом этак в полтонны, которое можно пощупать. Но для того чтобы бухнуть на стол такое доказательство, надо сперва поймать грабителей...

— Хорошо, — сказал я, поняв, что спорить бессмысленно. — Будь по-твоему. В конце концов, обследовать два микрорайона легче, чем три. Будем мотаться по Болотову и Раздольному и брать на заметку все странное и необычное. Но если ничего там не найдем, надо будет и Звягино проверить. С этим ты согласен?

— Согласен, — буркнул Ванька.

— Тогда завтра после школы рванем туда!

— И что? Будем там ходить и глазеть?

— Вот именно. Сколько там домов на два микрорайона?

Ванька задумался, потом стал загибать пальцы, считая по памяти.

— Штук тридцать. Ну, может, тридцать пять вместе с магазинами и детскими садами, — сказал он.

— Допустим, тридцать, — кивнул я. — Это, выходит, если в домах по пять подъездов, а нам нужны квартиры с третьего по пятый этажи, то обойти придется порядка... да, порядка двух тысяч квартир! Надо же, как много!

— А там ведь не только пятиэтажные дома, там и семиэтажные имеются, — злорадно сказал Ванька.

— Верно. Три или четыре семиэтажных дома. Но в них не по пять подъездов, а всего по два, и выходит приблизительно так на так.

— Все равно, — сказал Ванька. — Муторное дело.

— Сыщику иногда приходится заниматься муторной и скучной работой, — назидательно возразил я.

— Как будто без тебя не знаю! — огрызнулся Ванька. — Но вот под каким предлогом мы будем ходить от квартиры к квартире?

— Ну, как многие ходят, — сказал я. — Например, раздавать какие-нибудь рекламные листовки...

— Где ты возьмешь рекламные листовки?

— Ну, тогда собирать какие-нибудь подписи...

— Ага! — хмыкнул Ванька. — Например, в защиту сорок!

— А что? — я оживился. — Скажем, мы — члены Общества любителей природы и собираем подписи за принятие нового закона о защите редких птиц, занесенных в Красную книгу! Отличный предлог!

— Точно! — Ванька оживился. — Тут и поприкалываться можно будет, животики надорвешь!

Я подумал, что если мой братец начнет «прикалываться», то все дело испортит и что удерживать его в рамках — еще та головная боль будет. И я как раз обдумывал, как бы помягче, чтобы он не вздумал обидеться, объяснить ему, что вести себя надо тихо и тактично, когда мордоворот, опекавший нас, подошел к нашему столику.

— Все умяли? — спросил он. — Вон хозяин подъехал, зовет вроде. Так что, если ничего больше не хотите, пойдем в машину.

Мы действительно все умяли, и в нас бы Вряд ли влезло еще что-нибудь, поэтому мы поднялись и вышли на улицу, где чуть Поодаль кафе, у края тротуара, нас ждал «ягуар», за рулем которого сидел, естественно сам Степанов.

— Ну как? — с ухмылкой осведомился он. — Словили кайф?

— Да, спасибо вам огромное, — сказал я.

— Это вам спасибо! — откликнулся Степанов. — С ментами мы все решили. Будем проводить совместную тайную операцию «Сорока».

— Тайную? — сразу переспросил Ванька.

— А то! Ведь если кто проболтается, что и зачем мы ищем, слухи могут дойти до этих козлов, они переполошатся и смоются. Поэтому версия для народа — охраняем наши объекты. Сорок преследуем без шума и пыли. Ну и весело будет все эти дни, когда мы будем гоняться за сороками! — Он от души рассмеялся. — Представляете, полно чудаков с биноклями, а все сведения о сороках стекаются в главный штаб, где флажками и фломастерами отмечают все маршруты их перелетов. Но конечно, основное внимание нужно уделить трем дальним микрорайонам — Болотову, Звягину и Раздольному.

— Почему? — спросил я, с трудом скрывая свое разочарование. Ванька, тот вообще челюсть отвесил. Не ждал, что взрослые окажутся такими же умными, как и мы.

— Это ж ясно! — весело кинул Степанов. — Из всех районов, где дома выше двух этажей, эти — ближе всего к большим поселениям сорок. К тем поселениям, из которых и ваш Брюс родом, так? И кроме того, если провести линию от острова до дальнего края заповедника, где сорочьи гнезда, то эта линия наискось чиркнет по городским предместьям, задев как раз эти три района, выступающие клинышком. Выходит, Брюс должен был летать через них — и вертеться в них!

Мы с Ванькой переглянулись. Этот третий довод нам в головы не пришел.

— Одного не пойму! — продолжил Степанов. — Я ж знаю всех оторванных в этих районах, и народу там не так много. Если б эти козлы хоть где-то прокололись, то я бы уже знал! Милиции бы не донесли — а мне бы донесли! Выходит, эти сволочи не в общей тусовке и сидят очень тихо, раз никто Не засек, что кто-то толкает драгоценности или начал слишком шиковать сразу после наскока на магазин! Ничего, завтра мне доложат о тех, кто в последнее время мог снимать квартиру, или о новых ночных клиентах круглосуточных ларьков, где можно водку купить. Раньше ли, позже, но найдем их, с сорочьей подсказки... А, вот мы и у берега. Васек, отвези ребят на катерке. Сам бы отвез вас, парни, но дел полно.

— Скажите, — спросил я, вылезая из машины, — а можно задать вам вопрос?

— Валяй! — Степанов опять рассмеялся. Он был в хорошем настроении.

— Скажите, зачем вам нужен этот завод, который выставлен на аукцион?

— Мне? Да мне он на хрен не нужен! — безмятежно откликнулся Степанов.

— Тогда зачем вы участвуете в аукционе? — удивился я.

Степанов нахмурился:

— А так! Из интереса. Можно сказать, проверить, сколько я стою. Ладно, бегите, вон Васек уже мотор завел.

Мы еще раз поблагодарили Степанова и помчались к катеру Молчаливый Васек быстро перевез нас на другой берег, и мы через луг побежали к дому.

— Здорово погуляли? — осведомился отец, выглядывая из сарая с рубанком в руках. — Оттянулись, как теперь говорят?

— Ага! — ответил я, а Ванька показал поднятый кверху большой палец:

— Во! — И сразу сообщил: — А Степанов тоже балдеет. Так радуется, что, кажись, грабителей поймают... Он их «козлами» называет, не иначе.

— Даже не понятно, чему он больше радуется, — добавил я. — То ли тому, что грабителей поймают, то ли всей это сорочьей истории. Он с таким оттягом говорил о том, как будут сорок выслеживать — ну прямо как мальчишка!

— Так он и есть мальчишка, — усмехнулся отец. — Я ж объяснял вам как-то... Поэтому я и отношусь к нему лучше, чем к другим «навороченным» — так ведь, кажется, называют сейчас всех этих пижонов, дельцов и хозяев жизни? Да, мальчишка. Злой, испорченный, дурно воспитанный, но при этом и азартный, и любопытный, и зачастую наивный.

— Из тех «малых сих», кто «введен в соблазн», так ты об этом говорил, да? — спросил я.

— Да, — улыбнулся отец. — Как ребенок, оставленный рядом с банкой варенья... Степанов и ведет себя как ребенок. Сорокалетний ребенок.

—Постой!.. — Я замер на месте. — Как ты сказал?

— А что я такого сказал? — удивился отец.

— Каламбур, — ответил я. — Смотрите, если произнести быстро, то получается как надо: «сорокалетний ребенок». А если медленно, с паузой, то другое: «Сорока — летний ребенок»!

— А ведь точно! — восхитился Ванька. — И тут сорока спрятана!

— «Вот где сорока зарыта»! — рассмеялся отец. — Да, красивый каламбур. Но не очень правильный. Ведь сорочата появляются в мае, так что сорока — это майская птица.

— Сорокамайский ребенок! — хихикнул Ванька.

— Вот именно, — кивнул отец. — Что ты нахмурился? — спросил он у меня.

— Думаю, — ответил я. — Еще не додумал.

— Насчет сорока-летних и сорока-майских? — спросил Ванька.

— Ага, — сказал я. — И мне надо кое-что проверить...

Я устремился в дом, Ванька — за мной.

— Явились? — окликнула нас мама из кухни. — Ужинать способны?

— Чуть попозже, — ответил я, — Через часок-другой.

— Сегодня ужин и будет чуть попозже, — ответила мама. — Чтобы вы отдышались... И как у вас там с уроками?

— Все сделано! — ответил Ванька за нас обоих.

Мне надо было доделать одно домашнее задание, но я об этом промолчал — там было совсем немного и я спокойно успею. После ужина, в крайнем случае, за полчаса справлюсь.

— Тогда ждите, когда вас позовут! — крикнула мама уже нам вдогонку.

Я влетел в нашу комнату, Ванька — следом. Я сразу же стал перебирать газеты.

— Что ты ищешь? — полюбопытствовал мой братец.

— Сейчас, одну секунду... — пробормотал я. — Где-то я это видел... Ага, вот оно! Смотри! — И я протянул Ваньке нужную газету, пальцем указывая на заметку, которую он должен поглядеть.













Глава 6

РЫБАК РЫБАКА



— Ну? — спросил Ванька, прочитав отмеченное мной место. — И что из этого?

В заметке упоминалось, что воровство металла — особенно меди и алюминия — продолжается, несмотря на то что еще второго июня Городская дума приняла решение о закрытии всех скупок в Городе и районе. И мэр подписал постановление в тот же день.

— Когда мы нашли Брюса? — осведомился я.

Ванька нахмурился, вспоминая.

— В самом начале июня? Или еще в мае? Честное слово, все забылось и спуталось!

— Я тоже помню не очень точно, — сказал я. — Ведь каникулы для нас наступили с двадцатого мая, когда мы сдали последние зачеты и контрольные и отправились гулять на воле. Поэтому все дни чуть-чуть слились. Но, мне кажется, это скорей было в конце мая. Мне припоминается, что после нашей последней поездки в школу прошло буквально два-три дня.

— Точно! — Ванька хлопнул себя по лбу. — Теперь я припомнил! Ведь первого июня был Международный день защиты детей, о нем все время говорили по радио и телеку, и мы еще шутили, что теперь у нас есть собственный ребенок — Брюс то есть! И был он у нас уже где-то с неделю.

— Вот видишь!

— И что с того? — вопросил Ванька.

— А то, что тогда еще работали легальные скупки! И выходит, те, кто похитил его гнездо, могут спокойно в этом сознаться, ведь ничего незаконного они не делали! Разорение сорочьих гнезд не наказуемо, а металл они понесли государству, а не «черным» дельцам! То есть совершенно чисты!.. Понимаешь, до меня сейчас дошло. Брюс появился у нас практически летом — во всяком случае, с нами жил летом, поэтому мы относились к нему как к ЛЕТНЕМУ ребенку! А ведь на самом деле он МАЙСКИЙ! А в МАЕ, в отличие от ЛЕТА, сборщикам металла не надо было скрывать от милиции — и от всех посторонних — куда они этот металл сдают! Тогда интересовались только тем металлом, который явно ворованный — а ведь сорочьи гнезда ворованными не были!

— Ну? Короче, куда ты гнешь?

— А туда, что если мы начнем расспрашивать — запросто и напрямую, — кто в мае обирал сорочьи гнезда, то нам это сразу скажут! Ну, можем придумать предлог: мол, нам интересно узнать, как это делается! В любом случае мы будем расспрашивать о том, в чем нет ничего секретного! И не надо никаких хитрых планов, никаких долгих выслеживаний!

— Точно, узнаем за пять минут! — согласился Ванька. — Но погоди... Ты хочешь сказать, что, когда мы узнаем, кто разорял сорочьи гнезда, мы узнаем имена тех, кому Брюс мог мстить? И за кем мог следить, чтобы потом стащить это кольцо?

— Совершенно верно, — кивнул я.

— Выходит, ты принимаешь мою идею? — спросил Ванька и с торжеством и с недоверием.

— Она мне до сих пор кажется сомнительной, — честно ответил я. — Но нам ничего другого не остается. Сам видишь, взрослые без нас догадались, что надо прочесывать эти три микрорайона, поэтому будет просто глупо соваться туда и путаться у них под ногами. Степанов и милиция, с их-то возможностями, вычислят всех подозрительных намного быстрее нас. А увидев, как мы ходим со «сбором подписей», еще шуганут нас оттуда, чтобы мы не вспугнули грабителей и всю игру не испортили... Поэтому у нас остается единственный путь, на котором мы можем действовать самостоятельно, так, чтобы не «маячить» и не раздражать, а если повезет, то и нос всем утереть — и ты понимаешь, какой это путь? Пытаться проверить твою идею. Не выйдет — ничего не поделаешь, выйдет — нам же лучше!

— Обязательно выйдет! — твердо заявил Ванька. — Вот увидишь, моя идея — самая правильная! И, я тебе скажу, это даже хорошо, что взрослые догадались про эти микрорайоны! Меня мутило при мысли о том, как мы будем обходить две тысячи квартир и в каждой тупо повторять одно и то же! Да у нас бы мозги засохли и скорежились до такой степени, что уже на сотой квартире мы бы перестали замечать что-нибудь подозрительное, даже если бы оно перед самым нашим носом валялось! Зато теперь... теперь мы двинемся в нужном направлении! И так ловко накроем грабителей, что все ахнут!

— Будем надеяться, — сказал я. — Но прежде всего надо расспросить отца насчет сорочьей памяти. Если он скажет, что недельный птенец никак не мог запомнить, кто погубил его семью, тогда и связываться не стоит.

— Но тогда нам вообще нечего будет делать... — разочарованно протянул Ванька.

— Тогда мы придумаем что-нибудь другое, не хуже, — успокоил я моего братца. — А теперь я доделаю уроки, как раз до ужина управлюсь.

— А мне что делать?

— Можешь попридумывать другие идеи и планы. А можешь еще раз перебрать газеты. Я выписывал все, что мне казалось важным, но вдруг я что-нибудь упустил.

Ванька уселся изучать газеты и мои выписки, а я взялся за домашние задания. Как раз к ужину я все сделал.

За ужином я несколько раз перехватывал понукающие взгляды Ваньки: мол, поскорей расспрашивай отца — и наконец спросил, после разговоров о том, о сем:

— Да, папа... Вот мы тут поспорили, у сорочьих птенцов хорошая память?

— Гм... Как посмотреть, — ответил отец. — Ас чего возник спор?

— Из-за Брюса, естественно, — ответил я. — И из-за того, что ты рассказал о разорителях сорочьих гнезд — ну, тех гнезд, что сделаны из проволоки.

— Хотите знать, мог ли он запомнить тех, кто это сделал? — усмехнулся отец. — И не из-за этого ли он вел себя с нами так по-хамски, как будто отыгрываясь на нас, мстил всему роду людскому?

— Ну да, — быстро сказал я, сразу углядев отличный предлог, который невольно подсказал отец, — объяснить наше любопытство и не дать родителям догадаться, что у нас действительно на уме. — Нас всегда поражало, что он не испытывал к нам ни капли благодарности — ну ни чуточки!

— Да уж! — хмыкнула мама. — Он использовал нас, так сказать. И с Топой задружил только потому, что ему это выгодно! Черствый и бессердечный эгоист!

— Вот мы и подумали: может, эти черствость и бессердечность взялись в нем из-за глубокой обиды на людей, — закончил я свои объяснения. — И если он найдет своих обидчиков и поймет, что не все люди такие, как те, кто уничтожил его семью, то, может, в нем что-то и всколыхнется!

— Право, не знаю, — покачал головой отец. — То, что он воспринимал нашу заботу как должное, это естественно. Ведь птенцы и заботу родителей воспринимают как должное. И потом, мы ведь специально старались не особенно одомашнивать его, чтобы ему было легче привыкнуть к дикой жизни, когда он научится летать. Не чесали ему головку, не приваживали сверх необходимого... И вообще, сороки — одни из самых нахальных и самовлюбленных птиц. Этакие Нарциссы птичьего рода! Так что сложно сказать, как бы он к нам относился, не будь у него крайне неприятного первого опыта общения с людьми... А касательно того, мог ли он запомнить своих обидчиков, то, по науке, я бы ответил категорически: нет, у такого маленького птенца они никак не могли сохраниться в памяти! Тем более что видел-то он их — если видел — не больше одной-двух секунд, когда они вытряхивали его из гнезда. Но живые существа есть живые существа\', и они порой преподносят самые немыслимые сюрпризы. За эти годы в заповеднике я такое повидал... — Отец улыбнулся своим воспоминаниям. — В общем, звери приучили меня ничему не удивляться, и, скажем так, я не был бы потрясен до глубины души, если бы выяснилось, что Брюс все-таки помнит этих паршивцев — помнит против всех законов биологии! Тем более что наш Брюс и среди довольно умного сорочьего племени выделяется своим умом. Годится вам такой ответ?

— Годится, — удовлетворенно кивнул Ванька.

— То есть Брюс может оказаться тем случаем, когда «небывалое бывает»? — уточнил я. — Но все-таки небывалое и невозможное, а не то, что входит в норму?

— Вот именно, — сказал отец. — Считайте, что я отвечаю: «Это невозможно», но делаю малюсенькую оговорку, что природа способна откалывать любые фокусы и творить любые чудеса! Сами понимаете, если бы многие миллионы лет назад амебу оповестили, что она в итоге превратится... ну, например, в тигра или в ту же сороку, амеба воскликнула бы категорически: «Это невозможно!» Так что не будем уподобляться этой амебе. — Отец рассмеялся, потом нахмурился: — Это мне напоминает... Да, это мне напоминает, как в студенческие годы мы играли в «перевертыши», как мы это называли. Одна из наших пословиц-перевертышей вполне бы сюда подошла.

— Как это — пословицы-перевертыши? — живо спросил Ванька.

Отец и мама обменялись понимающими взглядами.

— Ну, это когда бралось начало одной пословицы и конец другой, — объяснил отец. — Так, чтобы все вместе выходило как можно смешнее. Например, «Семь раз отмерь — дитя без глазу» или «Пусти козла в огород — он и лоб расшибет». Кто придумывал самое смешное сочетание, тот и выигрывал. В свое время мы очень этим увлекались. И по поводу Брюса как раз подошла бы такая пословица: «Дареному коню закон не писан». Ведь Брюс еще тем подарочком оказался, да?

Мы рассмеялись. Про Брюса получалось в самую точку! Ведь для него закон был не писан в обоих смыслах: во-первых, он вполне мог помнить то, что сорокам по закону природы помнить не положено, и, во-вторых, он воровал, плюя на любые законы — они ему были по фигу. Ну а о том, что Брюс был еще тот «дареный конь», и говорить не приходилось.

— Здорово! — сказал Ванька. — Надо нам тоже попридумывать. А у вас еще какие хохмы были, ты помнишь?

Отец наморщил лоб.

— Сейчас уж всего не упомню, столько лет прошло, — сказал он. — Но были, были хорошие находки. Например, из пословиц «Старый друг лучше новых двух» и «Незваный гость хуже татарина» получалось сразу два перевертыша: «Незваный гость лучше новых двух» и «Старый друг хуже татарина». И пословицы «У девки коса длинная, да память короткая» и «Хоть горшком назовите, только в печь не сажайте» удачно складывались: «У девки коса длинная, только в печь не сажайте» и «Хоть горшком назовите, а память короткая».

— Кстати, первая из этих пословиц ведь существует и в другом варианте, — вспомнила мама. — «У сороки хвост длинный, а память короткая». Вот вам и ответ на вопрос, может ли сорочий птенец помнить то, что с ним было в самом раннем детстве!

Мы с Ванькой разочарованно переглянулись — против народной мудрости не попрешь! Но отец опять вдохнул в нас надежду, возразив:

— Ну, тут «короткая память» имеется в виду в другом смысле — в том именно, что сорока, как всякий сплетник с длинным и злым языком без костей и как всякое эгоистичное существо, помнит только то, что ей ВЫГОДНО помнить. А вообще, — продолжил отец, — изучать пословицы бывает очень полезно. Был случай, когда пословица помогла и моим коллегам...

— Это как? — спросили мы.

— Думали, как привести в порядок довольно обширную заболоченную местность, — стал рассказывать отец. — Причем в этой местности было довольно много мелких речушек и застоявшихся озер, и ученые предложили лечить эту область природными, так сказать, средствами. Запустить бобров, и когда бобры благодаря своим плотинам начнут регулировать ток воды, все само выправится. Нужные реки станут полноводными и начнут прочищать озера, ненужные совсем высохнут, а вместе с ними и болота, которые от них питаются. Словом, возникнет нормальный лесной и озерный ареал со здоровой атмосферой. Но возникал вопрос: а приживутся ли бобры в этой местности? Ведь бобер — зверь прихотливый, ему не всякие условия по нутру. И вдруг выяснилось, что как раз в этой местности собирателями фольклора еще в первой половине девятнадцатого века была записана поговорка: «Не убить бобра — не видать добра». Ну то есть не заработать денег на жизнь. К нашему времени эта поговорка полностью исчезла из местной речи — вместе с бобрами забылась, надо полагать. Но ведь это означало, что некогда промысел бобров в этой местности был одним из основных! И что, скорей всего, сама местность-то и заболотилась тогда, когда сгнили последние бобровые плотины, оставшиеся без хищнически истребленных хозяев, и вода пошла не туда, куда нужно, а туда, куда ей удобней было течь. А значит, бобрам эта местность вполне подходит и если вернуть их и взять под охрану закона, то они приживутся! Так и произошло в итоге. Да, поговорка помогла разрешить сомнения. И это не единственный случай. Если начать копать, то во многих поговорках и пословицах обнаружится и второй, и третий смысл, помогающий найти ответ на самые неожиданные вопросы.

Под впечатлением этого рассказа отца мы с Ванькой и удалились после ужина в нашу комнату.

— Здоровская игра! — сказал мой братец. — Я тоже хочу попробовать. Смотри, одну крестословицу я уже придумал!

— Крестословицу? — переспросил я.

— Ну да! То есть пословицу, которая скрещена с другой. Вроде как два сорта яблок. Мне это название кажется лучше, чем «перевертыши», а?

— Да, наверно, — согласился я. — Так что ты придумал?

— «Сколько волка ни корми — мужик не перекрестится»! — гордо сообщил Ванька. — Теперь твоя очередь.

Я задумался.

— Ну, например... «Всяк сверчок голова с горшок»!

— А я... — Ванька напряженно размышлял. — Ты знаешь, хочу что-нибудь придумать с «Рыбак рыбака...», но вариантов столько, что глаза разбегаются!

— «Рыбак рыбака клином вышибает»! — сразу сказал я.

— «Рыбак рыбаку глаз не выклюнет»! — подхватил Ванька.

— «Рыбак рыбаком погоняет»! — выпалил я.

— «Рыбак рыбака баснями не кормит»! — не без легкой натуги родил Ванька. — Слушай, давай записывать все, что мы придумываем. А то запутаемся. Да и забыть потом будет жалко.

— Давай, — сказал я.

Я сел за стол, отодвинул газеты и свои схемы и выписки, положил перед собой чистый листок бумаги. Мы записали все, что уже насочиняли, а потом стали дополнять список. Не очень удачные придумки мы отметали и не записывали, а из удачных у нас добавилось вот что:

«Рыбак рыбаку подметки режет».

«Рыбак рыбаку в зубы не смотрит».

«Рыбак рыбаку дует на воду».

«Рыбак от рыбака недалеко падает».

«На безрыбье и рыбак рыба».

(Это Ванька придумал, и мы решили это записать, хоть у этой «крестословицы» не было обязательного общего начала, о котором мы условились.)

«Рыбак рыбаком сыт не будет».



Тут у нас дело немного застопорилось, Мы отвергли несколько идей подряд, и теперь Ванька, хихикая, перечитывал у меня через плечо то, что нам удалось произвести, а я грыз ручку, перебирая в памяти все известные мне пословицы и поговорки.

Мой рассеянный взгляд упал на мои выписки и пометки по поводу аукциона. «Вот уж действительно рыбаки собрались, — подумал я. — Интересно, кто из них подденет завод на свою удочку? И какая из наших поговорок была бы тут правильней — «Рыбак рыбаку глаз не выклюнет» или «Рыбак рыбака клином вышибает»? А может, вообще «Рыбак рыбаку подметки режет»?..»

И тут я прямо подскочил! Прав был отец, когда говорил, что во многих поговорках можно углядеть и два и три смысла и что они способны взять и подсказать правильный ответ там, где вовсе не ждешь! А наши «перевернутые» пословицы подносили ответ прямо-таки на блюдечке — будто, знаете, от того, что мы сталкивали друг с другом половинки пословиц, из этих половинок искры сыпались, озаряя все вокруг ярким светом!

— Что с тобой? — перепугался Ванька.

Подскочив, я чуть не поддал ему плечом по челюсти, ведь его подбородок нависал надо мной.

— Ничего, — ответил я. — Ничего, все в порядке. Просто наша схема... она отлично раскладывается по нашим «крестословицам».

— Как это? — не понял мой братец.

— Сейчас... Сейчас все увидишь и поймешь. Мне нужно пятнадцать минут, чтобы все записать на бумаге. Ну, подумать и толково все выстроить. А потом я тебе прочту.

— А мне что делать, пока ты пишешь? — спросил Ванька.

— Достань наш детективный архив. Мы добавим в него первые документы по новому делу. Чтобы все было учтено и зарегистрировано.

Ванька, успокоенный, что и ему нашлось дело, вытащил наш «архив»: большую картонную папку с завязками, в которой хранились наши «отчеты и сведения» по предыдущим делам. Всего их, кто помнит, было четыре — четыре раза мы сталкивались с загадками, которые нам удавалось распутывать. На отдельном листе бумаги Ванька вывел аккуратными крупными буквами: «№ 5. Дело Брюса (сороки)». И, поглядев на меня, тоже стал писать своим нормальным почерком — то есть как курица лапой.

А я пододвинул к себе все газеты и выписки и строчил, сверяясь то с одной, то с другой бумажкой. Мне понадобилось больше пятнадцати минут, но мой братец меня не дергал и не торопил, потому что сам увлекся. Наконец мы оба закончили.

— Читай сначала ты, — предложил я.

И Ванька зачитал:

— «Путем розыскных мероприятий и дедуктивного метода нами было установлено, что Брюс спер бриллиантовое кольцо из похищенных в магазине и что спереть его он мог только у воров, а также, что его гнездо было разорено сборщиками лома и сам он чудом остался жив. Степанов тоже думает, что грабителей надо искать в одном из микрорайонов пятиэтажек, самых близких к поселениям сорок. Степанов был рад и угостил нас мороженым, поэтому он не мог ограбить собственный магазин. И список подозреваемых уменьшается. В подозреваемые попадают и те, кто вместе со Степановым будут участвовать в аукционе по покупке завода, а также те, кого Брюс мог запомнить за то, что они разорили его гнездо. Наш план заключается в том, что за один-два дня мы должны окончательно установить, в каком направлении искать подозреваемых».

— Вот! — сказал Ванька. — Я постарался изложить самое основное, не вдаваясь в детали. А теперь ты читай.

Я торжественно взял в руки свои исписанные листочки и начал:



«ПЛАН-СХЕМА

развития событий вокруг аукциона,

как они видятся благодаря ответам,

которые мы находим в наших пословицах (крестословицах)»



1. «Нормальная» — исходная — пословица: «Рыбак рыбака видит издалека».

Она означает, что все люди, которых что-нибудь объединяет, в том числе и богатство, всегда имеют общие интересы и найдут, о чем поговорить. Как рыбаки, они могут при этом хвастаться друг перед другом своими достижениями и успехами, стараясь утереть друг другу нос. Покупка завода на аукционе — это тот случай, когда смогут постараться утереть друг другу носы. Вопрос в том, насколько далеко они готовы зайти в этом «утирании носов»?

2. Чтобы ответить на этот вопрос, мы должны принять во внимание второй принцип: «рыбак рыбаку глаз не выклюнет». Это означает, что они всегда смогут договориться при дележке, кому что достанется, потому что война не на жизнь, а на смерть ни для кого из серьезных и уважающих себя рыбаков не выгодна. Но ведь кто-то все равно должен победить.

3. «Рыбак рыбака клином вышибает».

Это означает, что вместо выклевывания друг другу глаз, если двух рыбаков «заклинит» на одном месте хорошего клева (особо отметить, «клев» — «выклевывать» здесь тоже стоит поискать, какую «крестословицу» можно произвести из этого каламбура), они постараются использовать друг против друга инструменты вышибания. Например, наврать, что в другом месте клев еще лучше или что это место сейчас будет проверять рыбная инспекция.

Посмотрим, как это относится к аукциону.

У нас есть три претендента. Если признать, что двое из них «рыбаки» — то есть люди, всерьез нацеленные купить завод, — то третий должен быть «клином», которому завод без надобности, но который участвует в аукционе, чтобы вышибить одного из претендентов.

Кто из них этот «клин», как он должен сработать и против кого направлен?

И здесь нельзя не вспомнить слова Степанова: «Мне этот завод на хрен не нужен!»

Выходит, Степанов участвует в аукционе только для того, чтобы помочь кому-то из претендентов.

Тут возникает вопрос, в пользу кого действует Степанов и как должно быть использовано его участие в аукционе?

И тут обращает на себя внимание ОСОБОЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВО: если Степанов и банк подали заявки одновременно, то владелец фабрики из Псковской области — на месяц позже (см. газеты).

Отсюда следует, что Степанов и банк действуют заодно. Но против кого они могли действовать, если в тот момент соперников на горизонте не предвиделось?

4. «Рыбак рыбаку дует на воду».

Это означает, что рыбаки — особенно те, кому нечего делить, — всегда подстрахуют друг друга.

И вообще, это получается чуть ли не самая умная из наших «крестословиц», такая умная, что ее следовало бы ввести как Новую народную пословицу. Во всяком случае, относительно аукциона она проясняет фактически все.

Как могут банк и Степанов дуть друг для друга на воду?

Если допустить, что Степанов не хочет покупать завод, то очень просто!

Если, кроме банка, никто не подаст заявку и банк остается ОДИН, то никакого АУКЦИОНА НЕ БУДЕТ.

Поэтому, если банк хочет купить завод, пока не появился настоящий конкурент, ему надо «подуть на воду» — выставить конкурента МНИМОГО. И этот мнимый конкурент тоже будет из тех, кто для собрата-рыбака готов дуть на воду.

Ведь если есть всего один претендент, то аукцион отменяется, пока не появится второй. А этого второго можно ждать и год и два, а банку надо купить завод СЕЙЧАС, чтобы как можно быстрее наладить на нем производство чего-то доходного. Может, через год и даже через полгода будет уже поздно.

И потом, вообще, выгодней иметь мнимого конкурента, чем настоящего. Ведь настоящий конкурент может поднимать и поднимать цену, а мнимый, с которым все согласовано, не поднимет выше договоренное Чтобы лишь видимость торга была. Допустим, банк дает Степанову тридцать шесть тысяч на страховочный взнос — ведь своих денег Степанов тратить точно не будет — и еще что-нибудь. Какой-нибудь безвозвратный кредит. И при этом договаривается со Степановым, что тот поднимет начальную цену на тысячу, потом банк поднимет еще на тысячу, и на этом торг закончится. Даже если всего банк истратит на Степанова и на поднимание цены сто тысяч (допустим), это все равно получается выгодней, чем торговаться с настоящим конкурентом, который может поднять цену и на двести тысяч, и на триста, и на полмиллиона, если ему очень хочется приобрести завод.

Словом, банк Степанова «видит издалека», а Степанов банку «на воду дует» — и выставляясь вторым покупателем, чтобы аукцион состоялся в намеченный срок, и гарантируя банку, что завод обойдется ненамногим выше начальной (стартовой, как это называется на аукционах) цены.

Все очень здорово. Но тут появляется этот мужик из Псковской области и путает все карты. Он НА САМОМ ДЕЛЕ хочет купить завод, и с ним придется торговаться на полный серьез. Так что Степанов, подавший заявку для видимости, вроде как становится не нужен. Но Степанов продолжает участвовать в игре. И, судя по всему, он, с его связями и влиянием в наших местах, может стать тем «клином», который вышибет лишнего конкурента. Такова теперь его роль.

И мы снова возвращаемся к вопросу, как и какими средствами это «вышибание клином» будет делаться. Если мы это поймем, то, вероятно, разберемся, связано ограбление ювелирного магазина с заварушкой вокруг аукциона или нет».



— Ну как? — спросил я у Ваньки, закончив чтение.

— Здорово! — восхитился Ванька. — И как у тебя в голове все это складывается... и укладывается?

— «Крестословицы» помогли, — сказал я. — А вообще, ты ведь знаешь, когда дело доходит до всяких цифр и счета, то я здорово секу. Мне надо было только сообразить, что отдать тридцать шесть тысяч мнимому конкуренту — это выгодней, чем отдавать двести тысяч надбавкой на торгах. И тут сразу фраза Степанова вспомнилась, что завод ему «на хрен не нужен». Но в первую очередь меня осенило, когда я подумал, что к нашим «крестословицам» надо относиться не просто как к хохмам, в которых никакого смысла нет и которые придуманы только ради смеха, а как к УМНЫМ изречениям. Представить, что смысла в них не меньше, чем в нормальных пословицах, и попытаться найти этот смысл. Ну, что ты обо всем этом думаешь?

— Я думаю, что банк вместе со Степановым завалят и закопают этого мужика из Пскова, факт, — сказал Ванька. — Вопрос в том, как это будет сделано. Но этот вопрос и ты задаешь. А еще я бы у Миши спросил, прав ты или нет.

«Миша», или Михаил Дмитриевич Зозулин, о котором я уже упоминал, был начальником местного — городского то есть — ФСБ. Совсем молодой парень, лет двадцати двух, он попал в наш Город на «преддипломную практику», как он это с долей шутки называл, да так пока и оставался, потому что не отпускали его из-за нехватки кадров. Мы с ним как-то сразу «законтачили», еще когда он появился у нас на Новый год (ему тогда, в первые же дни работы, было поручено — кто помнит эту историю — обеспечить охрану от покушения на министра, который едет к нам отдыхать), и он сам предложил нам называть его «Мишей». Был он на вид маленьким и щуплым, совсем мальчишкой, но из таких маленьких и щуплых, внутри которых сила чувствуется. Стальная пружина, знаете, тоже на вид совсем хилая и тонкая штуковина, а начни ее гнуть или сжимать, она так в лобешник засветит, что не очухаешься. Вот Миша и был наподобие этой стальной пружины.

И конечно, он должен был знать все, что связано с аукционом. Ведь дело серьезное, каких в нашем Городе еще не бывало — какие деньжищи замешаны! Поэтому если Миша и не вмешивается, то хоть одним глазом послеживает, как там развивается ситуация. Правда, однажды — в августе это было, — когда мы обратились к нему с вопросом, он догадался, зачем нам это нужно знать, и запретил заниматься собственными расследованиями. Того, августовского, дела, я имею в виду. Но тут-то, по-моему, никакого криминала не имелось и можно было спокойно спросить.

— Да, пожалуй, — я согласился с Ванькой. — Только давай завтра ему позвоним, из Города. А то, если родители поймут, с кем мы разговариваем, хлопот не оберешься.

— Угу, — кивнул мой братец. — А то еще запретят нам расследовать. Боюсь, они еще в себя не пришли после той августовской истории, когда мы ТАКОГО натворили!

— Но без нас бы тогда не нашли главную улику, — напомнил я. — Так что, можно считать, мы себя реабилитировали. Просто не надо заставлять родителей нервничать лишний раз... А я бы знаешь что сделал?

— Что?

— Я бы у самого Степанова спросил, прав я или нет!

— Даешь! — присвистнул мой братец.

— А что? Если Степанов разыгрывает с банком такую комбинацию, то в этой комбинации нет ничего незаконного или преступного. И он знает, что мы умеем держать язык за зубами.

— Но он догадается, что это нужно нам для того, чтобы найти грабителей — и может нас опередить! — возразил Ванька.

— А Миша не может догадаться и нас опередить? — в свою очередь возразил я.

— Тоже правильно... — Ванька задумался. — Мы можем сделать так: спросим у того, кто первым подвернется, будь то Миша или Степанов, и постараемся напустить туману и заморочить им головы. Ну, так заболтать всякими пустяками, чтобы они ничего сообразить не смогли...

— Их заболтаешь! — иронически усмехнулся я. — Ни Миша, ни Степанов не стали бы тем, кто они есть, если бы их можно было отвлечь пустяками и напустить такого туману, чтобы они перестали видеть суть. Пытаться их переиграть — это нам с тобой все равно что с Каспаровым играть в шахматы! Погоди, на эту тему ведь тоже есть какая-то пословица... — Я напряг память. — Ага, точно! «На каждую хитрую гайку найдется свой винт с нарезкой».

— Это не пословица, — заспорил Ванька. — Это просто все так вокруг говорят.

— Но если все вокруг используют это выражение, когда хотят сказать, что на любого хитреца и на любую проблему найдется управа, то, значит, это уже пословица, — возразил я. — Пословица, родившаяся недавно. И в конце концов она попадет во всякие словари.

— Ты еще скажи, что выражение «На всякую хитрую жопу найдется жопа покруче» — тоже новая пословица! — фыркнул мой братец. — Так тоже все вокруг говорят!

Начав каждый день ходить в школу, мой братец на удивление быстро привык ввертывать в речь еще те словечки и выражения, которые подхватывал с пол-оборота.

— Тоже новая пословица, — кивнул я. — Хотя она вряд ли попадет в словарь. Но к нашему случаю и она подходит. А насчет винта и гайки ты погоди, вот пройдет лет сто, когда кругом будут сплошные лазеры и телепортации, и она будет казаться такой же древней, как «Не буди лиха, пока спит тихо» и всякие другие.

— Интересно, а какие тогда появятся пословицы? — живо вопросил Ванька. — Например, «Робот роботу чип не вышибет», да?

— Или — «Он на этом теле терминатора распрограммил»! — подхватил я.

— Слушай, кайф! — обрадовался Ванька, сразу забыв про все наши разногласия. — Давай придумывать пословицы будущего!

И до самого отхода ко сну мы придумывали пословицы будущего.













Глава 7

СТРАСТИ ВОКРУГ АУКЦИОНА



На следующий день после школы мне пришлось немного подождать, пока Ванька всласть наиграется в футбол — уроки у нас кончились почти одновременно. Я счел за лучшее дать ему «выпустить пар», чем хватать за шкирку и тащить прочь. Раз даже то, что нас ждет интереснейшее расследование и каждая минута на счету, не способно оторвать моего братца от мячика, значит, не стоит самому напрягаться и его напрягать, так я рассудил.

Впрочем, для меня это время зря не пропало. Трепясь с Вовкой Чекмесовым и Колькой Осиповым, я выяснил пару интересных вещей.

— Говорят, вчера тебя с братом в кафе-мороженом видели, — сказал Чекмесов.

— Ага, — кивнул я. — И мы бы еще с удовольствием сходили, но...

— Ну да, денег не напасешься, — сочувственно поддержал Осипов.

— Есть у меня одна идея, — сказал я, — вот только не знаю, как ее осуществить. Ну, чтобы денег заработать.

— Что за идея? — заинтересовались ребята.

— Ну, со сдачей металла. Я тут слышал, можно и сорочьи гнезда сдавать. В смысле, те, которые из проволоки. Я знаю одно место, где можно снять десятка два гнезд. Вот только кому их нести?

Ребята переглянулись.

— Вообще, мы тут не в курсе, — сказал Осипов. — Но знаем про двух ребят из седьмого класса, что они этим делом промышляли. Тебе бы к ним обратиться.

— Только ты с ними поосторожней, — предупредил Чекмесов. — Потому что парни они такие... ушлые. Могут выспросить, где гнезда, а потом сами их поснимать.

— Даже если я им скажу, они все равно не найдут, — усмехнулся я. — Такое там хитрое место. Но я и говорить не буду. Так кто они?

— Колька Хоромов и Валерка Бурченко, — сообщил Чекмесов. — Только их сегодня в школе нет. Наверно, опять насчет металла промышляют.

— Скорей всего, около завода, — вставил Осипов.

— Около какого завода? — насторожился я.

— Ну, около того, который на аукцион выставлен, — объяснили ребята. — Ведь раньше около этого завода огромная свалка была — все отходы металла, все обрезки и хлам, все про все туда валили. На завод, рассказывают, и ругались за эту свалку, и штрафовали даже, да все без толку. Трактор пригонят, чуть землей самое безобразие присыпят — и вся недолга. А как стали за металлом охотиться, так про эту свалку вспомнили — там каждый день чуть не по пятьдесят человек паслось, и всю свалку чуть не через мелкое сито просеивали, чтобы ни кусочка металла не упустить! Теперь-то там, конечно, почти ничего не осталось, но народ копается, потому что нет-нет да и наткнется кто-нибудь на еще не открытую залежь. Так все очистили — никакие выговоры и штрафы так бы не помогли! Ну, и на сам завод проникнуть можно. Ведь пока он стоит, и забор весь в дырах, и охраны никакой, там почти безбоязненно можно пошуровать. И, сам понимаешь, металл, чтобы свинтить по-быстрому, на заводе всегда найдется.

— Ясно, — кивнул я. — Значит, где-то там их искать?

— Или там, или до завтра или послезавтра подождать — ведь в конце концов они в школе появятся, — ответил Чекмесов. — А с этим заводом вообще забойная история была!

— Да, — поддержал Осипов. — Когда весь этот алюминиевый цех раздели.

— Как это? — мне стало совсем интересно. Я узнавал много такого, что ой как могло пригодиться!

— Говорю ж, с этим алюминиевым цехом вообще отбойная история была, — стал рассказывать Чекмесов. — У них там есть какое-то производство — то ли кислота для трансформаторов, то ли что, я не воспринял, потому что в это не врубаюсь, — для которого надо, чтобы весь цех — и пол, и стены, и потолок — был обит алюминиевым листом. Около двух тысяч метров алюминиевого листа, а может, и поболе, представляешь? Так вот, когда какая-то там комиссия перед аукционом проверяла состояние завода, чтоб, значит, представить предварительную оценку или что там, то оказалось, что из двух тысяч квадратных метров алюминия осталось метров десять — в одном из углов! Ой и шухер там был! В итоге, схватили и посадили какую-то тетку, которая с рулоном алюминия шла через проходную, метров пятнадцать она волокла на себе, а в итоге навесили на нее все пропавшее!

— Ага, шум подняли! — подхватил Осипов. — Как будто эта тетка за два или три года перетаскала все две тонны или сколько там алюминия, и даже в газетах об этом писали!

Я припомнил, что мне попадались в газетах заметки о суде над крупной расхитительницей алюминия, но эти заметки как-то не связались у меня со всем остальным. То есть я как-то проглядел, что весь этот алюминий имеет отношение к заводу, выставленному на аукцион. А ведь это тоже могло что-то значить...

— Здорово! — сказал я. — И чем все это кончилось?