— Что за сюрприз?
— Угу, и как он в музее Шерлока Холмса вертелся! И как в Летний цирк побежал! — добавил мой братец. — Вот уж точно, профессор, задвинутый на своем!
— Увидите, — говорит она. — Увидите сегодня ночью в одиннадцать.
— О\'кей, — говорю я. — Отто Вилльфрид и сегодня ночью в одиннадцать.
— Интересно, — сказал мистер Флетчер. — Очень интересная история, и хотелось бы ее услышать, если вы не против. Может, нам присесть где-нибудь? И перекусить заодно? Я приглашаю. Знаете, люблю истории о чудаках…
Я прислоняюсь к старой обветшалой балке, которая держит потолочное перекрытие, и слежу за тем, как она спускается по винтовой лестнице, медленно, осторожно, хотя на ней туфли на плоской подошве. На повороте лестницы она оборачивается еще раз.
— Мы вообще-то не так давно перекусили. — Ванька похлопал себя по животу. — Но от еще двух-трех порций мороженого я не откажусь.
— И все же это безумие, — говорит она. И исчезает.
— И я тоже, — поддержал я.
Я слышу, как она говорит что-то Эвелин, затем голоса замолкают. Я не отхожу от люка. Я не смотрю на них. Я подношу руку, которую Верена держала в своей, к лицу и вдыхаю запах майских ландышей, который так быстро улетучивается. Минуты через три я тоже спускаюсь по старой винтовой лестнице. На улице я вспомнил, что надо зайти в «Квелленгоф», так как воротник моей рубашки испачкан помадой Геральдины. Я пускаюсь рысью и мчусь, времени у меня в обрез. И мне не хотелось бы опаздывать на занятия. В тот момент, когда я побежал, я увидел, как кто-то убегает из густого подлеска. Все произошло так быстро, что я снова, как и в первый раз, не сразу смог определить, кто это был. В конце концов это смешно. На этот раз я уже был готов к чему-либо подобному. Теперь я проявил большую зоркость, и мне удалось разглядеть моего «брата» Ганси.
Мистер Флетчер поглядел на Сьюзен:
— Окончательное слово за вами, мисс.
Глава 9
Она поглядела на нас — и махнула рукой.
«Нигде не думают так ревностно, как в Германии, о войне как о наиболее подходящем средстве для решения политических проблем. Нигде больше так не склонны к тому, чтоб закрывать глаза на ужасы и не обращать внимания на последствия. Нигде так безумно не приравнивают дружескую любовь к личному малодушию». Эти выводы журналиста Карла Оссицки, который предпочел умереть в концлагере, чем уступить насилию, прочитал нам доктор Петер Фрей в начале урока истории.
— Согласна. Только по моему разумению больше чем по одной порции мороженого им брать не надо. Они уже столько его съели, что как бы чего не вышло. Обидно будет все время в Лондоне проваляться с ангиной!
И мы направились в кафе…
Доктор Фрей — самый лучший и самый умный учитель, который когда-либо был в интернате! Он худощавый, высокий, лет пятидесяти. Он хромает. Наверное, ему разбили кость в концлагере. Доктор Фрей всегда говорит тихо, и у него потрясающий авторитет. На его уроках никто не болтает, не позволяет себе быть наглым. На первом же уроке я понял, что его, хромающего доктора Фрея, все любят. За исключением одного — преуспевающего ученика Фридриха Зюдхауса, того самого, у которого нервно подергиваются уголки рта.
Но опять настает время отправлять письмо, так что доскажу в следующем, что было дальше.
С огромным приветом твой Борис Болдин
Ну да, если бы мой отец был в свое время нацистом, а теперь каким-то полномочным представителем, я тоже не смог бы любить доктора Фрея.
Крау форд-стрит, 18,
Прочитав цитату Оссицки, доктор Фрей сказал:
Лондон, Вест 1.
— Сейчас мы подошли к 1933 году. В большинстве школ и для большинства учителей здесь возникают затруднения. А именно с 1933 по 1945 годы. Об этих годах нечего рассказывать. С 1945 все начинается снова. И именно с так называемого раздела Германии, когда всеми способами стыдливо переписывались факты, свидетельствующие о том, что страна, начавшая эту чудовищную войну, в 1945-м должна была безоговорочно капитулировать перед всеми своими противниками. Далее следует еще один маленький перерыв, и мы уже в 1948 году, на пороге экономического чуда. Я не стану рассказывать вам то, чего вы не хотите слышать! Может быть, вам также не хотелось бы узнать истину о Третьем рейхе? Тем более что истина эта далеко не прекрасна. Большинство моих коллег берутся за это легко или вообще не говорят о ней, я же раскрою перед вами всю грязную действительность — если вы этого захотите. Кто этого хочет, должен поднять руку.
Письма шестое и седьмое
Кроме двух мальчиков, руку подняли все, даже девочки. Одного мальчика зовут Фридрих Зюдхаус, второго, представьте себе, зовут Ноа Гольдмунд!
АЛЕКСАНДРУ ВЕТРОВУ ОТ БЕНДЖАМЕНА
Геральдина сидит напротив меня, смотрит на меня, когда поднимает руку.
ФЛЕТЧЕРА И БЕНДЖАМЕНУ ФЛЕТЧЕРУ
Сейчас на ней юбка в складку, она сидит, положив ногу на ногу. И выглядит так, будто в любой момент может расплакаться. Временами она складывает губы для поцелуя и закатывает глаза.
ОТ АЛЕКСАНДРА ВЕТРОВА
Вальтер, с которым она провела каникулы, должно быть, заметил, как что-то изменилось. Она правильно рассчитала. Ей все равно. Все должны знать, что она принадлежит мне! Мне, который думает только о том, что в четверг должен посетить в клинике Верену. Мне кажется, если бы я не поднял руку, Геральдина тоже не подняла бы. Она делает все, как я. Она бледная, у нее темные круги под глазами. И она снова складывает губы для поцелуя и закрывает глаза.
Дорогой друг!
Мне жаль ее, Распутницу. Она так же жаждет истинной любви, как Верена и я. Но помочь я могу только Верене.
Спешу поведать тебе самые неожиданные новости. Я еще не уверен, но, кажется, мы нашли курьера.
Знаете, что ответили Ноа и этот Фридрих Зюдхаус, когда доктор Фрей спросил, почему они против того, чтобы он подробно рассказал нам о Третьем рейхе и его преступлениях?
Впрочем, обо всем по порядку.
Установить места пребывания в Англии всех, кого ты перечислил, оказалось делом совсем не сложным. Свои расследования я решил начать с мистера Болдина и его семьи, причем взяться за это дело лично. Во-первых, я хотел сразу его отмести, как наименее вероятного из всех подозреваемых. Во-вторых, «прощупать» его я хотел тонко и деликатно, не обижая достойного человека, а когда дело доходит до тонких ходов и подходов, то тут я прежде всего полагаюсь на себя, а не на своих подчиненных, при всей их несомненной и самой высокой квалификации.
Фридрих Зюдхаус:
— Господин доктор, я нахожу, что пора уже покончить с этим вечным самообвинением немцев, это опротивело уже всем нашим западным союзникам, всей загранице! Кому это на руку? Только ГДР, только коммунистам!
Выяснить, что его дети оставлены на попечение мисс Сьюзен Форстер, сотрудницы того исследовательского центра, в котором он сейчас занят, и что к часу дня они должны быть в зоопарке, труда не составило. Я взял Алису, и мы отправились в зоопарк, этакий любящий папаша со своим ангелочком. Надо сказать, Алиса, при всей радости, посматривала на меня с подозрением: при всей нашей любви и взаимопонимании она давно привыкла, что папа занят на работе целыми днями, а то и ночами, и что у папы едва находится время чуть-чуть пообщаться с ней вечерком, перед самым сном. А уж те выходные, когда нам удается вместе удрать куда-нибудь за город, для нее — настоящий праздник. Впрочем, что тебе рассказывать? У полицейских всего мира сходная судьба. И, мне кажется, ей овладело смутное беспокойство, не является ли поход в зоопарк частью моей работы, а она — только сбоку припека. Ее — как и многих детей — не проведешь.
Это своеобразный мальчик. Вольфганг ненавидит его. Сегодня за завтраком он повторил кое-что из того, что Зюдхаус говорил якобы о себе. Например: «Если бы Гитлер справился с тем, что задумал, это было бы правильно. Слишком мало евреев отправили в газовые камеры».
Может быть, поэтому она и молчала, будто в рот воды набрала, когда мы познакомились с нашими «объектами»… Но это к делу не относится.
— Если бы справился, — возразил на это Вольфганг. — Шесть миллионов — это ведь так мало!
— Ерунда! Не больше четырех! Самое большее четыре!
Итак, мне надо было выглядывать рыжеволосую англичанку с двумя мальчиками, десяти и тринадцати лет, между собой говорящими по-русски. Достаточно приметная троица, чтобы я не промахнулся! Как завязать с ними контакт, я не беспокоился: при первом же затруднении в их общении я, говорящий по-русски и «случайно оказавшийся рядом», предложу свои услуги переводчика.
— Ну извини. Наверное, все-таки есть разница — четыре или шесть миллионов убитых.
— Все евреи должны быть уничтожены, они яд среди народов.
Так оно и произошло.
— Ты целый год встречался с Верой. Она наполовину еврейка. Ты знал это. С тобой ведь ничего не случилось?
— О полукровках можно говорить!
— Если она милая — да!
При этом выяснилось одно обстоятельство, сразу заставившее меня насторожиться: мисс Форстер немного владеет русским языком, и при этом, насколько я знал ее биографию, у нее не прослеживается никаких прямых контактов с Россией. Так откуда у нее эти знания и зачем они ей? С какими русскими она намеревалась общаться, осваивая азы языка?
— Нет, вообще. И о полуевреях. В ней ведь пятьдесят процентов арийской крови. Следует быть справедливым…
Впрочем, это быстро объяснилось. Мисс Форстер чиста как снег, в этом могу заверить. Причину, по которой она вгрызлась в русский язык, нарочно не придумаешь. Здесь не место и не время о ней рассказывать, и достаточно сказать, что знание языка понадобилось ей для ее научных исследований.
Следует быть справедливым…
Странный мальчик этот Зюдхаус.
Вообще она произвела на меня очень приятное впечатление. Представь себе, впервые за восемь лет, со смерти моей бедной Вайолет, мне было легко и просто общаться с женщиной. Да, она красива, и волосы у нее такие же, как у Алисы — чуть поярче оттенком, может быть — и, когда в какой-то момент она взяла Алису за руку (причем Алиса дала ей руку, обрати внимание! — ведь моя дочка терпеть не может ходить «за ручку», даже со мной, не говоря уж о посторонних) и пошла с ней по аллее, то многие на них оглядывались, принимая за мать и дочь, настолько они были похожи. А главное — выяснилось, что мы с мисс Форстер очень схожи характерами: оба мягкие снаружи и твердые внутри, «упертые», как говорите вы, русские.
Знаете, что еще рассказал мне Вольфганг, который ненавидит его? Идеал Фридриха — Махатма Ганди. Как это понять? Виноваты родители, гадкие родители, которые так воспитали его. Я точно знаю, что происходит, когда такие родители, как у Зюдхауса, читают подобные строки. Они сжигают книги у стены и неистовствуют. Но моя книга должна быть откровенной, и я ни за что не буду лгать или что-то пропускать. Может, и надо бы придержать язык. Ведь случаются вещи и похуже.
Но хватит о мисс Форстер, а то ты еще невесть что подумаешь. Возвращаюсь к делу.
Глава 10
Не буду тебе пересказывать историю ребят. С их согласия я записал ее на диктофон, и сейчас наша сотрудница со знанием русского языка и умением печатать с голоса заканчивает «набивать» ее на компьютер, чтобы весь текст отправился к тебе вместе с моим письмом в одном электронном послании. Суть в том, что некий странный человек, имя которого нам еще нужно установить, но это не проблема, обходит одного за другим тех пятерых пассажиров, которые составили ваш основной список. Он побывал у Болдиных, по каким-то признакам понял, что промахнулся, и наверняка успел навестить к данному моменту Петра Непроливайко. Только его он мог искать в Летнем цирке, это ясно.
Представляет интерес и мнение Ноа. Слегка заикаясь и опустив голову, словно он говорит что-то недозволенное, Ноа сказал:
К этому стоит добавить доклад одного из моих сотрудников, которому я поручил проверить Игоря Толстосумова. К самому Толстосумову никто не обращался, но еще накануне, то есть почти сразу после прибытия теплохода в лондонский порт, в ресторан при клубе «Трутень» — одно из высококлассных заведений, закупающее черную икру как раз у тех поставщиков, с которыми сотрудничает и фирма Толстосумова, — заглянул странный человечек, интересовавшийся, какую икру сейчас подают. Узнав, что иранскую, он осведомился, когда в этом ресторане будет именно русская, а не иранская икра. Получив ответ, что буквально завтра, он поблагодарил и ушел. Он не относился к числу постоянных посетителей, и работники ресторана, естественно, запомнили посетителя со столь странной причудой.
— Господин доктор, вы знаете, как я уважаю вас за ваше самообладание. Мне известно, что пришлось пережить вам в концлагере. Я понимаю ваше желание рассказать нам подробно о Третьем рейхе. Но вы хотите совершить невозможное.
Потом удалось установить, что точно такой же посетитель появлялся в ресторане-баре «Критерион».
— Что именно? — дружелюбно и тихо спросил доктор.
По описанию он вполне соответствует тому «чудаку-профессору», который навещал сыновей мистера Болдина, а потом отправился в Летний цирк.
— Вы хотите исправить неисправимое, господин доктор.
— Вы имеете в виду Зюдхауса?
У Максима Оплеткина и Александра Скрипки пока никто не появлялся и никто подозрительный ими не интересовался, но это и вполне объяснимо. Максим Оплеткин сразу проследовал из Лондона в Йоркшир, где и проводится Пивной Фестиваль, а Александр Скрипка — в Эдинбург, где ему предстоит выступать на Неделе Уличных Театров и Исполнителей. Так что «чудаку-профессору», если он действительно посредник, который должен принять контрабанду, еще предстоит добраться до них, что потребует и времени, и сил, и, видимо, сперва он решил заняться теми, кто непосредственно остановился в Лондоне, потому что их проще отыскать и войти с ними в контакт.
— Хотелось бы. Вам это не удастся. Неисправимое нельзя исправить. В результате такие, как он, только еще больше станут вас ненавидеть.
Вопрос в том, зачем ему отыскивать всех пятерых. И тут можно предложить два ответа.
— Это не так, Гольдмунд.
Первый: произведенные в России аресты привели к некоему сбою в системе связи, налаженной преступной группировкой контрабандистов. За решеткой или в глухих бегах оказался тот человек, который должен был оповестить лондонский конец «канала», кого именно и когда встречать. А никому больше эта информация не доверялась, в целях безопасности. Ведь чем больше людей знает, тем вероятней, что кто-то «расколется». Конечно, должен знать, кому он передал груз, Виталий Данилов. Но у вас на руках ничего против него нет, и, чтобы иметь возможность арестовать его и допросить, надо выявить и задержать лондонского члена банды. Замкнутый круг получается. Да и он сам мог не знать, кому передает «товар». Вполне допустимо, что передача происходила ночью, так, чтобы он не видел лица посредника и в какую каюту тот вернется. Такое вполне допустимо.
— Это чистая правда, господин доктор. Я действительно очень уважаю вас, но вы на ложном пути. У вас возникнут проблемы, если вы и дальше будете поступать так. Этот народ неисправим. Ваши усилия совершенно бессмысленны. Вы ведь видите: кто говорит что-то против нацистов, тот сразу коммунист! Вы готовы к таким обвинениям?
— Да, Гольдмунд. Я к этому готов.
Второй: курьер мог использоваться «вслепую». После всех арестов, контрабандистам некого стало послать в Англию — либо опасно было посылать, потому что чувствовали за собой слежку — и они решили превратить одного из пассажиров теплохода в невольного курьера. То есть выбирается пассажир с подходящим багажом и с подходящими характеристиками (которого, по статусу и по манере держаться будут либо не очень проверять на таможне, либо сосредоточатся на определенной части груза — на икре, в случае Толстосумова, или на зверях, в случае Болдина) и подсовывают ему груз так, чтобы он об этом не знал. Потом лондонский человек должен так же незаметно изъять у него этот груз, вот и все.
— Извините, господин доктор, но я думал, что вы более дальновидны. Имеет ли смысл истина, если она абстрактна?
Тут, конечно, возникает задача подсунуть этот груз так, чтобы невольный курьер сам его не обнаружил, до срока, и не помчался с бриллиантами в полицию или не присвоил их себе. Но это задача разрешимая.
На это доктор Фрей ответил одним предложением, которое было таким точным по смыслу, что я должен его привести. Он сказал:
В любом варианте определить людей, среди которых следует искать курьера, вольного или невольного, было легко: требовалось только подежурить в порту и установить пассажиров с большим грузом, сходящих с нужного теплохода.
— Истина не абстрактна, Ноа, истина конкретна.
Глава 11
В пользу второго варианта говорит то, что Виталий Данилов стремился познакомиться со многими пассажирами. В частности, заводил разговоры и с Болдиными, и с Непроливайко, и с другими. Прощупывал? А против этого варианта — поведение «чудака-профессора», если, конечно, «чудак-профессор» является пособником контрабандистов. Он покинул квартиру Болдиных очень быстро, произнеся несколько странных фраз — словно, произнеся обусловленный пароль, не услышал обусловленного отзыва или не увидел обусловленного вещественного знака, оставленного в квартире. Очень странно выглядит и прикрытие, которое он себе выбрал. К делу это в общем-то не относится, и все, что касается «легенды», под которой он заявился в квартиру, ты прочтешь в стенограмме нашего разговора. Его посещения магазина религиозной литературы и музея-квартиры Шерлока Холмса смущают меня меньше, объяснение им самое простое и логичное. Если он опытный контрабандист, то, завернув сначала в магазин, а потом в музей и поторчав среди посетителей, он с большой долей вероятности мог установить, есть за ним слежка или нет. Разумеется, он при этом и книгу должен был купить, и с хранителем музея поболтать. Кстати, один из моих людей уже побывал в музее и побеседовал с хранителем. Тот рассказал, что «профессор» появлялся уже несколько раз. По имени представлялся, но хранитель не запомнил. Объяснил, что он профессор филологии и истории литературы и что ему нужно повнимательней изучить некоторые экспонаты. Время от времени он обращался к хранителю с какими-то вопросами, и тот отвечал на них, уважительно именуя собеседника «профессор». Сегодня разговор зашел о том, насколько реально Шерлок Холмс мог гримироваться так, чтобы выдавать себя за другого человека: ведь театральный грим все-таки очень узнаваем. Нет ли здесь авторской натяжки. А также, сказал профессор, в силу ряда причин его интересуют и фокусы с исчезновениями. Хранитель ответил ему, что на все эти вопросы лучше всего, конечно, ответит не он, а какой-нибудь фокусник — например, из Летнего цирка, который расположен совсем недалеко. Профессор расспросил, как добраться до Летнего цирка — и умчался.
Встает Вольфганг Гартунг, сын СС-оберштурмбаннфюрера, который приказывал расстреливать тысячи поляков и евреев, и заявляет:
Если только здесь не имеет место невероятная цепочка совпадений, «профессор» очень ловко подвел хранителя к тому, чтобы тот подсказал ему обратиться в цирк и показал дорогу. То есть обеспечил этакое невинное объяснение своего желания побывать за кулисами цирка, к которому не подкопаешься.
— Мне все равно, абстрактна истина или конкретна. Я хочу знать истину! И, исключая Ноа и Фридриха, все в этом классе хотят знать правду. Мы счастливы, оттого что у нас есть такой учитель как вы. Пожалуйста, не бросайте нас на произвол судьбы! Двое против двадцати. Начинайте! Раскройте нам истину, полную истину! Не молчите! Кто-то ведь должен сказать всю правду! Как можно стать лучше, чем ты есть, не зная прошлого?
— Вольфганг, ты не понимаешь всего, — сказал Ноа.
Теперь надо выяснить, встречался ли «профессор» с Непроливайко. Если бы быть уверенными, что Непроливайко-Запашный — не курьер или невольный, «слепой» курьер, то можно было бы напрямую обратиться к нему с расспросами. Но как мы можем быть уверены? Остается втихую наблюдать за ним, а также продолжать поиски «профессора».
— Чего не понимает Вольфганг? — спросил доктор Фрей.
В общем, имею честь доложить тебе, что сегодня мы отправляемся в цирк. Подъедем где-то за час-другой до представления, чтобы мальчишки успели найти Арнольда Запашного (Непроливайко) и получить от него бесплатные билеты, которые тот им обещал. Они представят ему меня, Алису и Сьюзен (Сьюзен тоже будет нас сопровождать) как своих английских друзей, а уж я сумею войти в контакт с фокусником и разобраться, что это за фрукт. Билеты, наверно, возьмем за свой счет, чтобы не напрягать излишне Запашного. Хотя насчет этого решим на месте и по ситуации.
— Он думает о прошлом хорошо, господин доктор. Он не видит последствий. Если вы подробно расскажете нам сейчас обо всем, что натворил Гитлер, тогда Фридрих и, может, еще пара человек скажут: он имел право! Не понимаете? — Еще никогда я не видел Ноа таким взволнованным. — Намерения у вас самые лучшие, но результат будет ужасен. Давайте забудем об этом и поговорим лучше об императоре Клавдии! Расскажите нам еще раз, как поджигал Рим господин Нерон. Безобидные истории, пожалуйста! Сейчас не то время, чтобы говорить о евреях.
Вот такие у нас дела.
— А шесть миллионов? — кричит Вольфганг.
Кстати, Алиса в восторге от твоего подарка, и я тоже. Честно не откупоривал его до сих пор, откупорю только на Пасху. И где ты нашел коньяк в хрустальной бутыли в форме пасхального яйца? (Хоть на этикетках бутылок, предназначенных на экспорт, вы теперь и пишете «бренди», но я, по привычке, усвоенной за годы работы в России, так и называю русский (армянский, то есть) коньяк «коньяком» — назвать его «бренди» язык не поворачивается.)
— Успокойся, — возражает Ноа. — Были твои родственники среди них? Ну так успокойся.
— Я не могу это забыть, — говорит Вольфганг. — Нет, там не было моих родственников. Но мой отец разрешал убивать твой народ, Ноа! И до тех пор, пока я буду жить, я не смогу это забыть. До самой смерти не смогу. Этот период всегда будет для меня величайшим потрясением. Мой отец тоже несет свою вину за то, что происходило в этот историческое время, и поэтому я хочу знать все об этом, я должен все знать, если я намерен сделать в своей жизни что-то хорошее…
А еще могу сказать, что в целом это дело меня смущает. Ты знаешь, за долгие годы работы у меня выработался довольно безошибочный нюх, и сейчас этот нюх мне подсказывает, что где-то есть подковырка, о которую мы спотыкнемся. Что-то с этим «профессором» не то, но вот что?..
Ноа рассмеялся и сказал:
— Ты отличный парень, но многого не понимаешь. Можно сказать так: у тебя есть представление о чем-то, но оно как у зебры — в полоску. Невозможно лучше сделать, не в этой области, полагаю я.
С огромным приветом твой Бен Флетчер
— Я не верю тебе, — возразил Вольфганг.
После этого Ноа замолчал и только смеялся. И от этого смеха все вынуждены были отвернуться: Вольфганг, я, доктор Фрей и даже Фридрих Зюдхаус. Мы не могли это вытерпеть, этот смех…
Все же потом доктор Фрей начал рассказывать о Третьем рейхе.
Дорогой друг!
Глава 12
Получив твое письмо, распечатки разговоров и прочее по электронной почте, спешу тебе ответить. Возможно, ты получишь мое послание еще до того, как отправишься в цирк.
Пожалуй, он милый парень — этот Вальтер Колланд — но не порядочный, нет. Он ожидал меня в лесу, и, когда я из гостиницы возвращался в школу около девяти часов, он выскочил откуда-то сзади и ударил меня кулаком в затылок, да так, что я споткнулся и упал. Потом он повалил меня и бил куда попало. Бил с остервенением. Он был старше меня.
Мысль насчет «слепого» курьера и мне приходила в голову, потому что ни один из пятерых пассажиров, после тщательной проверки их биографий, не тянет на сознательного пособника контрабандистов. Но ведь кто-то из них может им оказаться! В этих обстоятельствах совсем не лишним было бы допросить Виталия Данилова. Ты зря считаешь, что у нас на него ничего нет и мы не можем его задержать. Есть его документально засвидетельствованные контакты с Поплавским, известным представителем криминального мира, да и другие прегрешения нашлись бы, которые позволили бы, суммарно, задержать его и допросить, а уж во время допроса мы могли бы затронуть самые разные темы и «раскрутить» Данилова.
Помог ему в этом мой «брат»? Или светловолосый Вальтер дошел до всего сам? В лесу уже совсем стемнело, а мы все боремся друг с другом, катаясь по земле и камням. Я даю ему по морде. Он стонет и отползает в сторону, и я теперь могу подняться на ноги. Пожалуй, дам я ему еще пинка. Он остается лежать на земле, и в лунном свете я вижу, что он начинает реветь. Вот это новости!
Беда в том, что сделать это невозможно. Данилов исчез.
— Оставь ее в покое, — всхлипывает он.
Он исчез сегодня ночью, на территории Польши, и, конечно, не исключен вариант, что он нарвался на «романтиков с большой дороги», и теперь его трейлер разбирают на запчасти, груз готовят к нелегальной реализации (в Москву Данилов вез обувь и партию «подарочных» пивных кружек), а сам Данилов спит вечным сном на дне какой-нибудь реки или оврага, но вернее будет предположить, что уже в данный момент Данилов отсыпается отнюдь не вечным сном в номере какой-нибудь роскошной гостиницы на Багамах или на Канарах, имея кругленькую сумму на своем счету, а если кто и разбирает трейлер на запчасти и готовится распихать весь груз по мелким оптовикам, чтобы никаких концов не отыскалось, то это — люди, помогавшие ему скрыться.
— Кого?
— Ты знаешь кого.
Разумеется, мы связались со всеми странами, с которыми у нас подписаны соглашения, отправили данные Данилова куда только можно. Имеется не только его фотография, имеются его отпечатки пальцев, поэтому практически в любой стране Европы, в Соединенных Штатах и во многих других местах его могут опознать и под чужим именем, даже будь у него абсолютно безупречный паспорт не России, а какой-либо другой страны. Так что вероятность его поимки очень велика, но на это требуется время, которого у нас нет.
— Не имею представления.
Его исчезновение означает, в первую очередь, что он заметил слежку за собой — или что-то другое вызвало его подозрения и беспокойство. Возможно, Поплавский еще в Стокгольме оповестил его, что дело швах. И тогда, разумеется, он должен был отправить контрабандный груз по самому неожиданному пути — чтобы бриллианты наверняка не попали в наши руки, а главное — чтобы не попал в наши руки английский получатель этих бриллиантов. Где-то и как-то должен он был схитрить.
— Ты можешь иметь любую, какую захочешь. А я только ее.
— Вставай.
Поэтому насущно необходимым представляется найти этого «профессора» и выяснить, что за игру он ведет. Я согласен, в этом деле ощущается неприятная подковырка, и надо быть готовым к любым неожиданностям. С одной стороны, шанс выявить европейскую часть банды контрабандистов и вернуть бриллианты велик как никогда, с другой стороны — этот шанс висит на тонюсенькой ниточке, и чем крупнее этот шанс, тем вернее эта ниточка может оборваться. Такой вот парадокс.
Он встает.
Поэтому я вдвойне доволен, что ты «законтачил» с мальчишками Болдиными. Они — ребята не промах, я навел о них справки. Суют свой нос в самые разные дела и несколько раз помогли-таки нашим правоохранительным службам. Кстати, на их счету есть участие в разоблачении двух банд контрабандистов, одной — которая «гоняла» через границу белую и красную рыбу и красную и черную икру, и второй — которая нелегально вывозила в Европу цветные металлы. Так что им палец в рот не клади. Я бы советовал их малость остерегаться — иначе они тебя обскочат и первыми до всего докопаются.
— Я не такой франт, как ты. У меня нет такого богатого отца. Мои родители бедны.
— Ну и что теперь?
Их отец, как я тебе писал, очень уважаемый человек. Мало того что он все время поддерживает тесный контакт с местными правоохранительными органами (я навел справки и в МВД, и в ФСБ), потому что в «охотничьи комплексы» заповедника часто наезжают отдыхать высшие чины государства, министры и советники, и как-то даже ждали самого президента, и местные службы высоко его ценят, но он и сам вынужден выступать в роли правоохранной службы, поскольку отдельной должности егерей-смотрителей сейчас в заповеднике нет, вот ему и приходится заниматься не только биологией и приемом гостей, но и лично воевать с браконьерами. На его счету не один матерый браконьер, отправленный за решетку.
— Дома у нас всегда скандалы. Геральдина — это все, что у меня есть.
Некоторые сомнения может вызывать лишь тот факт, что доступ в заповедник, в ту его часть, где находятся охотничьи угодья, сейчас открыт для всех, у кого имеются большие деньги (разумеется, на время пребывания в заповеднике высших государственных чинов путевки туда не продают). Поэтому Болдину приходится иметь дело и с крупными бандитами, и с банкирами, которые зачастую немногим лучше бандитов, и, разумеется, играть с ними в какие-то игры и идти им на какие-то уступки, ради поддержания заповедника на должном уровне и ради общей безопасности. Так что не исключен вариант нажима на него (с угрозами семье, допустим), или вариант, что какой-нибудь знакомый банкир попросил его «передать друзьям посылочку, в которой нет ничего особенного». Но это я оговариваю лишь для порядку, потому что по характеру Болдин похож на тебя, и любой нажим делает его неуступчивей тысячи чертей. А насчет того, нет ли при нем маленькой посылочки для посторонних людей ты, мне думается, можешь спросить у него прямым текстом.
Мне хочется сказать: никто ее у тебя не отнимает, но тут я словно слышу ее: «Не есть, а была. Это прошло. Прощай».
Словом, вся наша надежда сейчас — на «профессора». Мы, разумеется, тоже землю носом роем и если нароем что-нибудь, сразу оповестим. Но найти зацепку с нашей стороны — надежда малая.
Вдвоем мы оглядываемся вокруг. И видим ее. Она стоит в своей зеленой юбке в складку, в наброшенной на плечи куртке, прислонившись к дереву, и смеется этим своим истеричным смехом.
Вот такие дела.
— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я.
С большим приветом твой Александр Ветров
— Я хотела зайти за тобой к ужину.
Вальтер стонет.
— Ты видела драку?
Письмо восьмое
— Да.
ФАИНЕ ЕГОРОВОЙ ОТ БОРИСА БОЛДИНА
Я замечаю, что у меня из носа течет кровь и моя кожаная куртка закапана ею. Свинство. Я очень люблю эту кожаную куртку.
«БОЛЬШОЙ ТОМ»
Я достаю носовой платок, прикладываю его к носу и говорю:
Привет, Фантик!
— Почему ты раньше не объявилась?
Опять продолжаю с того места, на котором остановился в прошлый раз. Жизнь такая насыщенная, что ни одно письмо не удается толком завершить. Но я уж стараюсь рассказывать тебе все во всех подробностях.
— А почему я должна была это делать? Я все увидела и все услышала.
Итак, мы задвинулись в кафе — в другое, не в то, в котором были до этого, ведь надо все попробовать — и уселись за столиком в тени.
Вальтер, несчастный малый, подходит к ней и хочет положить руку на ее плечо, но она отталкивает его.
— Геральдина… пожалуйста… пожалуйста…
— Сейчас закажем всем мороженое, — сказал «дядя Бен» Флетчер. — Но сперва, наверно, мне надо вам объяснить, почему меня так заинтересовал ваш чудак-профессор…
— Перестань!
— Я сделаю все… все, что ты захочешь… Я извинюсь перед Оливером… Оливер, прости меня, пожалуйста!
— А чего тут объяснять! — брякнул мой братец. — Вы полицейский, вот и все! Бобби, йес.
Кровь из носа все еще капает, и я не отвечаю.
— Я люблю тебя, Геральдина… я ведь любил тебя так безумно.
Что он говорит? Действительно идиот.
За столом наступила немая сцена, а молчаливая и подтянутая Алиса вдруг не удержалась и прыснула в кулачок. (Слово «бобби», обращенное к отцу, было и ей понятно, да и «полицейский» она могла понять.) Поглядев на нее, все остальные тоже расхохотались.
— Прекрати!
— Не могу.
Потом Сьюзен резко посерьезнела.
— Ты мне противен.
— Так вы и правда?.. — начала она. И ее брови недовольно сдвинулись.
— Что?
Мистер Флетчер кивнул.
— Да! — неожиданно кричит она так, что в лесу раздается эхо. — Ты противен, противен мне! Теперь ты это понял?
— Геральдина… Геральдина…
— Правда. Только я не бобби, а представитель Интерпола. Впрочем, и в Скотланд Ярде мне поработать пришлось, и ни одного дела мы не ведем без сотрудничества со Скотланд Ярдом, ведь какие-то действия, дозволенные национальной полиции, мы не имеем права предпринимать… И нечего скрывать, что я специально искал встречи с вами. Если бы моя дочь услышала, о чем я говорю, — с нажимом продолжил он, не глядя на Алису, — она бы под потолок взвилась. Она с самого начала заподозрила, что я иду в зоопарк по какой-то служебной надобности, а не для того, чтобы раз в кои веки с ней погулять. Впрочем, это не совсем так. Если бы я не хотел выкроить для нее немного времени, то я бы выбрал путь попроще. Зная, что на теплоходе ехали двое наблюдательных мальчишек, я бы нашел способ расспросить их, без того, чтобы мотаться по зоопарку, исподволь выглядывая людей, похожих на нужных мне, и не зная, появятся они или нет… Поэтому если я перед кем и схитрил, то не перед дочерью, а перед своей работой. Ну, в крайнем случае, перед обеими.
— Проваливай!
— Так на теплоходе что-то произошло? — спросил я.
— Я не знаю, как мне дальше жить без тебя. У меня ведь только ты одна… Пожалуйста, Геральдина, пожалуйста… Я не возражаю… Я не возражаю, встречайся с Оливером, но разреши и мне тоже остаться с тобой…
Мне становится нехорошо. Мужчина все-таки не должен говорить такое!
— Да, — ответил он. — И… скажем так. Это «что-то» должно было отозваться странными событиями именно здесь, в Англии. Поэтому меня и интересует чудаковатый посетитель, о котором вы упомянули. Если можно, расскажите о нем все, вплоть до последней мелочи.
Она, конечно, с каждым словом все больше и больше входит в образ королевы. Геральдина размахивает в воздухе палкой, которую держит в руке, и кричит:
— А что именно произошло? — спросил Ванька, крайне заинтригованный, как и все мы.
— Теперь ты можешь наконец исчезнуть и оставить нас одних или нет?
— Позвольте мне пока об этом не рассказывать. Зная, что именно произошло, вы можете начать подтягивать свой рассказ к этому событию… Даже не додумывать какие-то детали, а толковать их в свете этого события. Поэтому лучше будет, чтобы вы рассказывали… ну как бы с чистого листа. Ровно столько, сколько вам известно, не меньше — но и не больше.
Как побитая собака, он уходит отсюда и растворяется в темноте между деревьями.
Я кивнул.
Она висит у меня на шее, целует меня.
— Понимаю. Вы хотите, чтобы мы были объективными свидетелями. Ладно, мы вам расскажем все, как есть.
— Пойдем…
Тут нам принесли мороженое, официантка справилась, кто какой сорт заказывал, расставила перед нами вазочки и ушла. Мистер Флетчер, выждав, когда она отойдет, сказал:
— Не теперь.
— Если позволите… — и, вытащив из кармана маленький диктофон, поставил его на стол. — Чтобы мне потом удобней было работать с вашим рассказом, если в нем найдется что-то интересное.
— Пожалуйста. Пожалуйста, сейчас.
Увидев диктофон, Алиса, которая уже набрала на свою ложку мороженое, вдруг фыркнула со зверской гримасой: она все поняла! Раз отец заранее взял с собой диктофон — значит, ему нужны были эти мальчишки с этой теткой, и ради этого он прикрылся дочкой, якобы чтобы удовольствие ей доставить! Ее рука дрогнула, комок мороженого сорвался с ложки и шлепнулся на джинсы.
— Нет, — говорю я. — Мы должны быть на ужине.
— Так… — сокрушенно сказал мистер Флетчер. — Попался…
Она прижимается ко мне.
А Сьюзен встала.
— Нет, не должны.
— I\'ll show her to the lady\'s, down that way. Anyway, you\'re a dirty tricker, right a man can be, no matter if he is a policeman or not!
— Напротив. Должны. Особенно я. И вообще, я должен делать все, чтобы избежать всякой шумихи. Я вылетал из пяти интернатов. Это последний, в другой меня уже ни за что не возьмут. Ты обязана это понимать.
(«Я провожу ее в дамскую комнату, в конце той аллеи. А вы, по-моему, — еще тот мерзкий обманщик, вполне в мужском духе, полицейский там этот мужчина или нет!»)
— Я понимаю… Конечно, понимаю… Я никогда не буду создавать для тебя трудности, мой любимый, никогда… я буду делать только то, что ты хочешь… если ты только останешься со мной…
Надо сказать, последнюю фразу она произнесла с тем преувеличенным негодованием, за которым ощущается скрытая улыбка, и даже Алиса хмыкнула, и в ее взгляде, устремленном на отца, стало меньше ярости, и даже мелькнуло в нем нечто насмешливо победоносное: вот, мол, знай наших!
Две минуты назад так же покорно и беспомощно говорил Вальтер, как сейчас Геральдина. И чистая случайность, что я сейчас на коне. Именно потому, что я не люблю.
— После ужина, да?
— Come on, — Сьюзен наклонилась к девочке, потом повернулась к нам. — And you won\'t tell anything till we come back! It\'s to be fair only to treat us with the best of your story after all the trouble you made for us! («Пошли… И не вздумайте ничего рассказывать, пока мы не вернемся! Будет по-честному, если вы угостите нас вашей историей во всем ее блеске, компенсировав все неприятности, которые вы нам доставили!»)
Я киваю.
Как видишь, мы с Ванькой уже совсем неплохо стали понимать живую речь. Правда, справедливости ради стоит отметить, что Сьюзен говорила довольно медленно и внятно и фразы строила правильные, ориентируясь на нас. Ведь когда она протараторила с мистером Флетчером и его дочерью незадолго до того — мы ни фига не поняли! Но все равно, лиха беда начало! Я говорю, мы понимали все лучше с каждой минутой.
— Снова в овраге?.. В нашем овраге?..
Мы посмотрели вслед Сьюзен и Алисе, уходящим по аллее, и я сказал:
Я киваю. Хотя твердо решил сразу после ужина мчаться в «Квелленгоф». Ни в какой овраг я не пойду. Мне не хочется больше быть с Геральдиной. Никогда. Даже во время драки, во время урока истории я не мог не думать о Верене. Что ей предстоит? И о том, что я снова увижу ее в четверг утром в клинике.
— Две тоненькие рыжеволосые фигурки… честное слово, будто мать и дочь — или старшая и младшая сестра!..
— Я так счастлива! Ты не представляешь, какой у меня сегодня день! — говорит Геральдина.
— Теперь пойдем ужинать.
Прохожие, видимо, думали так же: при всей невозмутимости англичан, при всем их намеренно подчеркнутом уважении к частной жизни другого, когда люди «ничего не заметят», иди ты мимо них хоть с марсианином под ручку, головы все-таки поворачивались.
— Да, нам нужно торопиться. И потом в овраг! Луна светит… Я забыла в школе плед. Если бы ты знал… если бы ты знал…
— Что?
Мистер Флетчер даже слегка покраснел, особенно когда мы услышали, как проходящий мимо старичок сказал своей жене, окруженной внуками:
— Мне кажется, уже целая вечность прошла, как ты ко мне прикасался, Оливер. Когда ты смотрел на меня. Я люблю тебя, Оливер, я люблю так сильно…
— Если мы сейчас не пойдем ужинать, это бросится в глаза. Я не могу себе этого позволить. Тем более с девочкой. Шеф только этого и ждет.
— Well… The pair\'s magnetic for any sen sible eye. Two Godivas of merry old England, unbelievable! («Нет, все-таки… Эта пара притягивает любой разумный взгляд. Две леди Годивы доброй старой Англии, невероятно!» — легенду про леди Годиву ты помнишь, конечно, как эта храбрая и очень добрая рыжеволосая красавица спасла всех подданных своего жестокого мужа.)
— Да, Оливер, да, я уже иду. Ты совершенно прав. Я знаю, что ты меня не любишь…
Должен я на это отвечать?
— …а эту женщину, которой ты браслет…
Но, быстро оправившись от смущения, мистер Флетчер хмыкнул и подмигнул нам:
На это нужно отвечать:
— Это неправда!
— А главное, характерец у обеих еще тот! Как они с нами, мужиками, разделались, а? Можно сказать, чуть не ноги вытерли!
— Нет, это правда… Я не знаю, кто она… Я совсем не хочу знать… до тех пор, пока ты не скажешь мне, что я сказала Вальтеру.
— Что?
— А вы женаты? — спросил Ванька.
— Уходи. Убирайся. Оставь меня в покое.
Мистер Флетчер посерьезнел и погрустнел.
Бедный Вальтер, если бы ты знал!
Бедные люди. Если бы они все знали…
— Моя жена, Вайолет, умерла восемь лет назад, когда Алиса была совсем маленькой. Около четырех лет ей было. Я еще пару лет проработал в Скотленд-Ярде, дождавшись, когда Алиса достигнет школьного возраста и ее можно будет определить в хорошую школу-пансионат. А потом мне хотелось уехать из Лондона, и даже из Англии, куда-нибудь подальше. Я не мог жить в том доме, на той улице, где все напоминало мне о Вайолет… Впрочем, ладно, ребятки. Незачем говорить вам о моих переживаниях. Суть в том, что как раз расширяли и укрепляли Русский отдел Интерпола, и мне предложили поработать в Москве. Условием было быстрое изучение русского языка, но я с этим справился. Проработал в Москве, имея возможность уезжать в Англию на все школьные каникулы и заниматься своей работой там, чтобы проводить время вместе с дочерью, потом получил приглашение назад в Лондон, с повышением. Вот так и кручусь.
Это ведь счастье, когда так мало знаешь…
— И на все летние каникулы у вас получалось уезжать? — изумился Ванька. — На все три месяца?
Глава 13
— Нет, конечно, — ответил мистер Флетчер. — Такого бы и мне не позволили. На полтора месяца я брал Алисе путевку в хороший лагерь отдыха, а оставшиеся полтора частично шли в зачет моего отпуска, а частично — как пребывание по месту работы, в штаб-квартире Интерпола в Лондоне, где мне требовалось как следует поработать с документами.
Триста детей ужинают. Школьная столовая расположена в подвальном помещении главного здания. Много длинных столов. Мы должны есть в два приема, по сто пятьдесят человек, так как зал больше не вмещает.
— А вы никогда не пробовали привезти Алису на летние каникулы в Москву? — спросил я.
Столы накрыты очень изящно, и воспитатель или учитель присматривает, чтобы никто не ел как поросенок. Чаще всего позади нас садится шеф и ест с нами. Я слышал, что в прошлом году он разрешил есть вместе мальчикам и девочкам. Чтобы они чаще общались и усваивали лучшие манеры, предполагаю я. Но это вряд ли поможет. В нынешнем году шеф пытается добиться этого, применяя другую систему. Девочки сидят слева, мы сидим справа.
— Нет, никогда, — ответил мистер Флетчер. — И по очень простой причине. Мы боремся с особо крупным бандитизмом, с международной преступностью, а вы, надо полагать, знаете, какова в этом смысле обстановка в Москве. И многие лидеры преступных группировок полжизни отдали бы, чтобы иметь рычаг давления на высокопоставленного представителя Интерпола. В Москве взять Алису в заложницы ничего бы не стоило. Конечно, скорей всего, ничего бы не произошло, но я был обязан учитывать такую возможность. Поэтому Алиса ни разу не пересекала границы России.
Вы не представляете, как много служащих в интернате. Кухарки. Девочки, сервирующие столы (они нас обслуживают), мойщицы посуды, кухонные работники.
— Вам к нам надо было двигать, в заповедник! — сказал Ванька. — Уж у нас бы Алису точно никто не похитил, а отдохнули бы вы на все сто!..
Приготовление еды для трехсот детей! Трижды в день! Шеф говорит, когда показывает мое место:
— Может, еще воспользуемся вашим приглашением, — кивнул мистер Флетчер. — А, вот и они!.. Вот это да!..
— Постепенно я впадаю в уныние, Оливер.
Он прямо-таки глаза выпучил.
— Как так?
— Что такое? — спросил я. Я не мог заметить ничего особенного ни в Алисе, ни в Сьюзен.
— Персонала не хватает. Все убегают. Внизу в Розбахе казарма. Она переманивает у меня людей. Я плачу, сколько могу — бундесвер увеличивает плату постоянно! Девушки точно посходили с ума, все крутятся с юношами из казарм. Если так дальше пойдет, будете скоро сами и картошку чистить, и посуду мыть, и сервировать!
— Да они за руку идут! — ответил мистер Флетчер. — А Алиса ни с кем за руку не ходит. Даже со мной — и то с неохотой. И как это мисс Форстер ее приручила, да еще так сразу?
Во время этого ужина произошла история с Ганси и Рашидом, маленьким принцем. Представьте себе: большие ребята и малыши сидят за столами как попало. За моим столом сидят Ноа, Вольфганг и еще несколько юношей. Один стул рядом со мной свободен. Конечно, Ганси тотчас берет курс на него и хочет сесть, тогда шеф говорит:
Алиса и Сьюзен вернулись за стол, и мистер Флетчер кивнул нам:
— Нет, Ганси. Ты у нас уже высокий, и у тебя друзья среди маленьких ребят. Садись по ту сторону. Кроме того, ты обрадуешь Али.
— Что ж, теперь, когда мы в полном составе, можете рассказывать вашу историю.
— Начихать на Али, — отвечает Ганси сквозь зубы.
И включил диктофон.
— Я этого не слышал, — произносит шеф. — Но в следующий раз я это услышу, Ганси, понял?
И мы стали рассказывать. Что могли, мы рассказывали по-английски, а что по-русски рассказывали, то мистер Флетчер или Сьюзен переводили Алисе, и она периодически хихикала, как ни пыталась сдерживаться и выглядеть насупленной и обиженной.
Маленький калека кивает, при этом он смотрит на меня, и его глаза снова вспыхивают.
Когда мы закончили рассказ, Сьюзен и мистер Флетчер переглянулись.
— На этот стул сядет Рашид, — говорит шеф. — Господин Гертерих сказал мне, что он так пожелал. Так как, очевидно, сегодня ночью Оливер что-то сделал для него. Верно?
— Well, — сказал мистер Флетчер, — те imagining a smuggler who used a quotation from Great Tom as a password… I dunno, really. It makes me dizzy.
— Без понятия, — говорю я и смотрю на маленького принца, который так элегантно одет, словно пришел на официальный дипломатический прием.
— A smuggler? — сразу переспросила Сьюзен.
— Я не хочу ябедничать, — говорит принц по-английски.
— Я тоже не хочу, чтобы ты ябедничал, — говорит шеф. — Я знаю, что происходит. Господин Гертерих рассказал мне, это было настоящее свинство с вашей стороны, Ганси и Али. Пожалуйста, Рашид, садись…
(«Ну и ну!.. Когда я пытаюсь представить контрабандиста, использующего как пароль цитату Большого Тома… Прямо не знаю. Голова кругом идет.
— Большое спасибо, — говорит принц и садится между Ноа и мною.
— …А ты пойдешь на ту сторону за стол Али, — говорит шеф.