– Обещаю. – Она отстранилась от меня, и ее руки бессильно упали. Она пристально посмотрела на меня со своего кресла и нежно коснулась моей щеки. – Ты так похожа на своего папу, chérie: храбрая и стойкая, с глубоко любящим сердцем. Не позволяй любви убить тебя, ладно?

Дядя Витя и тетя Женя засмеялись.

– Не позволю, маман, с какой стати? Ведь любовь дается нам на благо, верно?

— Все к лучшему, — сказал дядя Витя. — Раз преступники сами вертятся около вас, то не составит труда их схватить. Надо обращаться в милицию.

– Oui, да, конечно, на благо, – нервно ответила она, а когда встала с кресла, я увидела, что в ее глазах горит мрачное отчаяние. – Ладно, теперь мне надо подготовиться к отъезду. Я должна заехать в Лондон, к поверенному твоего отца. Надо разобраться со множеством неотложных дел. Я зайду к тебе проститься, когда уложу вещи.

– Хорошо, маман.

— Я только одно хочу сказать, — вмешался я. — Я думаю, загогулина — это не гребень. Скорей всего, гребень остался у молчаливого сообщника Бронькова, который даже от своих его утаил. Видно, на гребень у него есть собственный покупатель, и он ни с кем не хочет делиться деньгами. Да и странно говорить про округлый широкий гребень «загогулина». Преступники, наверное, имели в виду ту штуковину, которая промелькнула в кадре среди обнаруженных в дипломате вещей. Она была похожа на резной черенок ложки.

Я смотрела, как она вышла из гостиной, потом ноги у меня подогнулись, и я, упав в кресло, где сидела она, тихо заплакала, уронив голову на подлокотник.

— Наверное, ты прав, — сказал отец. — В общем, как бы то ни было, надо с милицией связываться. Как это сделать? Позвонить по «02»?

— Можно и по «02» позвонить, — сказал дядя Витя. — Там, конечно, примут сообщение и передадут следователю, ведущему это дело. Но у них столько дел, что они могут передать не сразу, а скажем, завтра утром. Я сейчас пытаюсь сообразить, какие у нас имеются знакомые в милиции…

Август 1949

— А зачем искать знакомых? — сказала тетя Женя. — По-моему, в криминальной хронике объявили телефоны, по которым следует обращаться тем, кто что-нибудь знает об этом деле.

– Итак, Поузи, мы с твоей матерью обсудили кое-что по телефону, поэтому у меня есть к тебе одно предложение.

– Ах, неужели она решила вернуться в Адмирал-хаус и хочет, чтобы я приехала к ней?

— Точно! — воскликнул Ванька. — Только… только кто их запомнил?

– Нет, милочка, как мы уже говорили, тот дом слишком велик даже для вас двоих. Возможно, однажды, когда ты выйдешь замуж, ты сможешь вернуться туда, заполнив его большой счастливой семьей, как он того и заслуживает. Поскольку твой отец… погиб, дом теперь принадлежит тебе.

Все растерянно глядели друг на друга — оказывается, телефонов никто не запомнил, в поднявшемся шуме.

– Но мне хотелось бы поехать туда прямо завтра и жить там, разумеется, с вами, дорогая бабуля.

– Видишь ли, когда ты достигнешь совершеннолетия и официально унаследуешь этот дом и трастовый фонд, то сможешь принять такое решение. А пока что разумно оставить его закрытым. Как ты, без сомнения, когда-нибудь узнаешь, расходы на содержание такого дома астрономически велики. А сейчас я хотела обсудить с тобой одно мое предложение. По-моему, нам с тобой самое время обдумать идею твоего обучения в школе-интернате.

— Надо же, как глупо прошляпили, — вздохнул мой братец.

– Что? Уехать от вас и от всех моих здешних друзей?! Никогда!

– Поузи, пожалуйста, успокойся и выслушай меня. Я понимаю, что тебе не хочется расставаться с нами, но стало очевидно, что тебе необходимо гораздо более серьезное образование, а в деревенской школе тебе его дать не смогут. Мисс Бреннан сама приходила ко мне и сказала то же самое. Она дает тебе гораздо более сложные задания, чем остальным ученикам в классе, и призналась, что ты уже близка к тому, чтобы превзойти ее собственный уровень знаний. Поэтому она полагает, что тебе следует поступить в школу, где дается такое образование, какого заслуживают твои академические способности.

— Из-за тебя прошляпили, — сказал я. — Если бы ты не завопил и не отвлек всех, мы бы эти телефоны наверняка записали. Это ж надо так идиотски пролететь!

– Но ведь… – Помимо воли, я сердито надула губы. – Мне так хорошо в этой школе и здесь, с вами, бабуля. Мне совсем не хочется уезжать, совсем не хочется.

– Я понимаю тебя, деточка, но на самом деле, если бы твой папа был жив, я уверена, что он посоветовал бы то же самое.

— Ничего, — успокоил меня отец. — И на старуху бывает проруха. А проблема эта — разрешимая.

– Вы уверены?

Прошло уже пять лет, а мне по-прежнему было очень больно говорить о нем.

— По-моему, оба телефона начинались на 200… — неуверенно сказала мама. — Или на 290?..

– Да, всего через несколько лет тебе придется серьезно подумать о выборе профессии, подобно многим современным женщинам.

— Мы сделаем проще, — сказал отец. — Мы все-таки позвоним по «02» и попросим нам помочь.

– Об этом я еще не думала, – призналась я.

Так он и поступил. Записав номера, которые ему продиктовали, отец повернулся к нам.

– Естественно, с чего бы? Об этом ведь для начала должна подумать я сама… и твоя мать, разумеется; мы должны позаботиться о твоем будущем. И, боже мой, Поузи, если бы я родилась в такие времена, когда женщинам предоставили право на серьезное образование, то, вероятно, ухватилась бы за шанс поступить в университет. Знаешь ли ты, что до знакомства с твоим дедушкой я была убежденной суфражисткой? Полноправным членом ЖСПС и пламенной сторонницей уважаемой миссис Панкхерст?[22] Я приковывала себя к перилам, борясь за право голоса для женщин на выборах.

– Господи, бабуля! Неужели ты сидела прикованная?

— Оба номера начинаются на 200. Сейчас и звякнем.

– Да, и совершенно добровольно! Но потом, естественно, я влюбилась, обручилась, и все эти выходки пришлось прекратить. Но, по крайней мере, я осознавала, что сделала посильный вклад, а нынче времена изменились, в немалой степени благодаря тому, что делали миссис Панкхёрст и мои другие храбрые подруги.

Я по-новому взглянула на бабушку, внезапно осознав, что она тоже была когда-то молодой.

И он набрал номер, сверяясь с записью.

– Итак, Поузи, я присмотрела для тебя школу в Девоне, не так уж далеко отсюда. Она имеет отличную репутацию, особенно по части естественных наук, и многих ее выпускников принимают в университет. Я уже переговорила с директрисой, и она очень хочет познакомиться с тобой. Полагаю, на следующей неделе нам стоит съездить туда и самим все посмотреть.

– А если мне там не понравится?

– Давайте подождем с выводами, юная леди. Ты же знаешь, что я не одобряю предвзятого негативного отношения. И кстати, наверху в твоей комнате тебя ждет письмо от матери.

— Здравствуйте, — сказал он. — Меня зовут Болдин Леонид Семенович, и я звоню по поводу сюжета, который показали по телевизору. У нас есть важная информация об арестованных преступниках. Да, хорошо, жду. Простите, а как зовут? Спасибо… Соединяют со следователем, который ведет это дело, — сообщил он нам. Потом опять заговорил в трубку. — Здравствуйте Николай Михайлович. Меня зовут Леонид Семенович. Очень приятно. Начну с того, что мой сын и есть тот человек, который нашел на раскопках украденный костяной гребень. Дальше — больше. В поезде, когда мы ехали в Москву, мой сын видел преступников. Причем их было не двое, а трое! Один из них ушел от вас, и вы о нем даже не подозреваете… Наш адрес? Да, диктую. Вы знаете, только одно: ускользнувший преступник, похоже, тоже опознал моего сына. Это отдельная история, как они пересекались раньше… Весь день за нами кто-то следил. Поэтому, на всякий случай, приезжайте не на милицейской машине и не в форме. Да, спасибо. Ждем.

– Ура. Она еще в Италии?

– Да. В Италии.

– Но я думала, что она собиралась туда только на отдых, что же, она отдыхает там уже целый год? Довольно долгий отдых, на мой взгляд, – проворчала я.

Отец положил трубку.

– Довольно уже, юная леди, дерзить. Ступай наверх и, пожалуйста, приведи себя в порядок. Ужин будет готов через десять минут.

* * *

— Скоро приедет, — сообщил он нам.

Я поднялась в свою комнату, уже не временную, какой я воспринимала ее, приехав сюда на рождественские каникулы, а наполненную всеми моими личными вещами, что накопились за пять лет жизни в доме бабули. В общем, теперь комната стала моей, и я вполне приспособилась к здешней жизни; после двух долгих лет ежедневного ожидания того, что маман приедет за мной, мы в итоге осознали, что она уже не намерена забирать меня. По крайней мере, в ближайшем обозримом будущем. После смерти папы она вернулась в Париж – война закончилась, и многие ее друзья вернулись туда, так она сообщила в одной из тех редких почтовых открыток, что присылала мне. В то время как я писала ей первые два года каждую неделю, по воскресеньям, перед вечерним чаем. И неизменно задавала два вопроса: когда она приедет, чтобы забрать меня, и когда будет проведена папина поминальная служба? Отвечала она тоже неизменно; «Скоро, chérie, скоро. Постарайся понять, что я не могу пока вернуться в Адмирал-хаус. Каждая комната там полна тяжких воспоминаний о твоем папе…»

— Давайте пока ужин накроем, — предложила тетя Женя.

В общем, в конце концов я смирилась с жизнью здесь, в этом крошечном сообществе, физически и умственно отрезанном от остального мира. Даже драгоценное радио, которое бабуля раньше добросовестно слушала каждый день ради новостей с войны, очевидно, сломалось сразу после папиной смерти. Оно чудесным образом сумело воскреснуть на часок, когда передавали сообщение о победе в Европе, тогда мы обнимались с бабушкой и Дейзи и все втроем сплясали легкую джигу в гостиной. Помню, я еще спросила, что же нам праздновать, если к нам не вернется наш самый любимый человек…

— Я помогу, — моя мама встала с кресла. — Действительно, чего впустую сидеть и ждать?

– Мы должны, Поузи, найти в наших сердцах сочувствие и порадоваться, несмотря на то что наши любимые больше не с нами, – сказала бабушка.

Мы тоже помогли накрывать стол к ужину, и когда в дверь позвонили, все было готово. Николай Михайлович примчался чуть меньше, чем за полчаса.

Может, я была плохим человеком, но, когда вся деревня собралась в церковной трапезной, чтобы отметить день победы, я не смогла почувствовать в своем сердце хоть что-то, кроме ледяной глыбы пустоты.

Он оказался высоким и худым, в опрятном и неброском костюме.

После победы у нас мало что изменилось, хотя бабуля начала регулярно ездить в Лондон, ссылаясь на то, что ей нужно оформить какие-то «документы». Должно быть, заботы об оформлении документов были ужасно утомительными, потому что, возвращаясь, она всегда выглядела очень грустной и измученной. Мне живо запомнилось ее возвращение из последней такой поездки. Вместо того чтобы, вернувшись, как обычно, найти меня и передать какое-то привезенное угощение, она сразу удалилась в свою комнату и не выходила оттуда три дня. Когда я спрашивала, можно ли мне навестить ее, Дейзи говорила, что бабушка подхватила сильную простуду и ей не хочется заражать меня.

— Добрый вечер, — сказал он. — Надо сказать, заинтриговали вы меня вашей историей… Помчался на полной скорости.

Тогда, помню, я решила: если у меня когда-нибудь будут дети, то, даже если я буду страдать какой-нибудь смертельной инфекцией, типа холеры, я все равно разрешу им зайти и повидать меня. Наши любимые взрослые скрывались за закрытыми дверями, ужасно переживая за хрупкое здоровье детей. И впоследствии мне довелось узнать это на собственном опыте.

— Проходите, проходите, — сказала тетя Женя. — Надеюсь, вы поужинаете с нами?

Наконец бабушка появилась, и мне едва удалось подавить изумленный вздох при виде того, как она исхудала. Казалось, она действительно переболела холерой. Лицо приобрело какой-то восковой оттенок, глаза запали, как-то провалившись в глазницы. Она выглядела сильно постаревшей и растерявшей всю свою былую жизнерадостность.

— Не откажусь, — кивнул он. — На работе, знаете, порой целый день ничего перехватить не удается, кроме чашки чаю. Так и бегаешь голодным… Батюшки, какой стол! — восхитился он, проходя в комнату. — Надеюсь, не ради меня старались?

– Милая Поузи, – сказала она с вымученной улыбкой, не затронувшей ее глаз, когда мы пили чай около камина в гостиной, – я прошу прощения за мои отлучки последние месяцы. Ты будешь рада узнать, что теперь они закончились. Все сделано, и мне нет необходимости теперь возвращаться в Лондон, да и впредь вряд ли понадобится. Понимаешь, детка, я просто ненавижу этот безбожный город, – содрогнувшись, изрекла она.

— Нет, — улыбнулась тетя Женя. — Мой брат с семьей на денек приехал в Москву.

– Никогда не бывала там, бабуля, поэтому не могу понять.

– Ясно, хотя я уверена, что однажды ты побываешь там, поэтому лучше мне не портить заранее твое отношение, однако у меня лично не осталось добрых воспоминаний…

— Ваш брат, как я понимаю, и есть Леонид Семенович? — осведомился Николай Михайлович. — А это — его сыновья? Так кто из них нашел гребень?

Она отвела в сторону взгляд своих несчастных, запавших глаз, а когда опять быстро взглянула на меня, они оживились каким-то, видимо, притворным весельем.

— Старший, Борис, — сказал отец, подталкивая меня вперед.

– Во всяком случае, что было, то прошло. И теперь настала пора смотреть в будущее. У меня есть для тебя сюрприз.

— Очень приятно, — улыбнулся Николай Михайлович. — И у Бориса, значит, есть важная информация о преступниках?

– Правда? Как интересно, – откликнулась я, не вполне понимая, как мне следует общаться с этой новой, так изменившейся бабушкой. – Спасибо.

— Да, — кивнул я.

– Не хочется портить сюрприз, заранее открывая тебе его содержимое, но я подумала, что у тебя должно остаться кое-что на память об отце. Нечто… полезное. А пока, будь добра, подбрось еще пару поленьев в камин. Нынешний холод пробирает меня до костей.

— Что ж, поговорим во время ужина, совмещая, так сказать, приятное с полезным… Да, вы не против?.. — Николай Михайлович достал маленький магнитофон.

Я выполнила ее просьбу, и после того, как мы поболтали о том, что происходило в доме во время ее отсутствия – ничего особенного, хотя я поведала ей, что Дейзи, на мой взгляд, чаще, чем необходимо, угощает Билла на кухне, – бабушка пожаловалась на то, что совсем устала и ей необходимо пойти отдохнуть.

— Нисколько, — ответил я.

– Только сначала подойди, детка, ко мне и обними свою бабушку.

Николай Михайлович включил магнитофон и я начал рассказывать обо всем, начиная со встречи с «рыбаками» и кончая сегодняшним типом, следившим за нами. Он слушал очень внимательно, ел при этом с аппетитом и иногда задавал уточняющие вопросы. Дослушав мой рассказ до конца — и заодно управившись с ужином, — он выключил магнитофон и попросил разрешения закурить.

Я подошла и обняла ее, и, несмотря на то что она выглядела очень хрупкой, ее руки обхватили меня так крепко, словно, будь ее воля, она ни за что не отпустила бы меня от себя.

– Итак, Поузи, – сказала она, вставая, – будем двигаться к новым вершинам. Наш путь направлен в будущее.

— Да, интересная история, — сказал он. — Очень интересная. Член банды, о котором мы слыхом не слыхивали. Судя по всему, самый хитрый и осторожный из всех. Арестованные, конечно, собираются на допросах молчать о том, что кто-то остался на воле. Но теперь, имея твои показания, мы можем их прижать… Недаром этот неизвестный так заволновался. Он, конечно, считает твое появление в поезде не случайностью, а частью операции по задержанию преступников, и его, разумеется, волнует, узнал ты его или нет. Ведь ты — единственный, кто способен его опознать. Каков ход его мыслей? Возможно, тебе — парню, нашедшему гребень и вообще причастному ко всей этой истории — милиция показывала, на всякий случай, фотографии известных преступников, Мохнатова и Бронькова. В Бронькове ты опознал «рыбака», вившегося летом вокруг лагеря археологов, и добавил, что с ним был еще один человек, которого нет на фотографиях. В итоге милиция попросила тебя прокатиться на том же самом поезде, и, если ты увидишь второго «рыбака», указать на него оперативникам, чтобы и его задержали. И теперь ему позарез нужно выяснить, наблюдая за твоим поведением и твоими поступками, идет за ним охота или нет… И этот молодой человек очень интересен… хотя таинственный «рыбак» мог нанять любого прощелыгу, чтобы следить за вами, даже не объясняя, зачем нужна эта слежка. И гребень, конечно, у этого «рыбака». Что ж, будем искать. Скажи, ты поможешь нам составить его фоторобот?

Спустя три дня к нашему дому подъехал небольшой фургон. Выйдя в холл, я увидела, как крепкий мужчина перетаскивает в кабинете большие коробки. Рядом со мной появилась бабушка, и я подозрительно глянула на нее.

— Наверно, помогу, — ответил я. — А когда это надо?

– Да, вот и твой сюрприз, милочка. Ступай, посмотри, а потом сможешь расставить их по своему усмотрению на книжные полки. Я освободила там для них достаточно места.

— Чем скорее, тем лучше, — сказал Николай Михайлович.

Я зашла в кабинет и сорвала толстую веревку с одной из коробок. Внутри лежали знакомые мне книги в мягких, коричневых кожаных переплетах – моя любимая Британская энциклопедия.

– Они скрасят тебе долгие и темные корнуоллские вечера, – сказала бабушка, когда я положила себе на колени один из томов. – Я покупала их для твоего отца в качестве подарков к каждому Рождеству и дню его рождения. Уверена, он захотел бы подарить их тебе.

— Завтра утром мы уже должны быть в Подмосковье, — сказал я. — И никак не можем опаздывать. Наша подруга будет выступать на конкурсе юных фигуристок. Мы просто обязаны ее поддержать!

– Спасибо, бабуля, огромное спасибо! – воскликнула я, любовно поглаживая мягкую кожу, в моих глазах заблестели слезы. – Наверняка эти книги станут самым лучшим поводом для воспоминаний о нем.

В течение следующего года я наблюдала, как бабушка медленно возвращается к тому, какой она была раньше. И хотя в глазах ее частенько сквозила грусть, я радовалась тому, что начала узнавать прежнюю бабушку, видя, как она хлопотала по дому и, когда зима пошла на убыль, перенесла свою кипучую энергию в раскинувшийся за домом сад, быстро пробуждавшийся после сезонной спячки. В свободное от занятий в школе или прогулок с друзьями время я решила помогать ей. Пока мы трудились в саду, бабушка рассказывала мне, как надо ухаживать за разными видами посаженных нами растений. В старой, обросшей лишайником теплице она показывала мне, как надо проращивать и подкармливать семена. Она даже подарила мне личный набор садовых инструментов, хранившийся в плотно сплетенной ивовой корзине.

— Все организуем, — кивнул Николай Михайлович. — Не опоздаете. В крайнем случае, мы отвезем вас туда на машине. Всего и делов-то — на полчаса заскочить на Петровку!

– Когда мне становится грустно, – заявила она мне, вручая этот полезный подарок, – я начинаю копаться в нашей плодородной земле и думать о чудесах, которые она нам дарит. И это занятие неизменно поднимает мне настроение. Надеюсь, ты сможешь почувствовать то же самое.

— Но если за домом продолжают следить, — сказал я, — то этот тип заметит, что меня повезли на Петровку. Он сразу сообщит «рыбаку» — и тот заляжет на дно так основательно, что вы его никогда не найдете. Ни его, ни гребень!

И, к моему удивлению, ее надежды оправдались, неожиданно я осознала, что стала проводить все больше времени, либо копаясь в земле, либо роясь в бабушкиных книгах и журналах по садоводству. Дейзи взяла меня под свое крылышко на кухне, и я провела там много счастливых часов за готовкой и выпечкой разных блюд и пирожных. А еще я продолжала заниматься зарисовками растений, как просил меня папа.

— Значит, надо как-то обмануть твоего шпика, — усмехнулся Николай Михайлович. — Это не проблема. И потом, напрашивается один естественный вывод…

Однажды в конце марта бабушка пригласила на чай викария, чтобы обсудить организацию ежегодной пасхальной игры со спрятанными яйцами (она обычно проводилась в нашем саду, потому что он был самым большим в деревне). Когда наступил день охоты за яйцами, я невольно испытала прилив гордости, поскольку все участники игры отметили, каким красивым и ухоженным выглядит наш сад.

— Какой? — спросил Ванька, когда Николай Михайлович выдержал паузу.

Примерно в то время я начала получать открытки от мамы из Парижа. Очевидно, она вновь начала петь на сцене. На открытках не так много места для письма, однако, судя по содержанию ее кратких записок, мне казалось, что она вполне счастлива. Я пыталась порадоваться за нее, но из-за того что душа Поузи опустела, подобно скорлупе расколотого кокосового ореха (несмотря на то что внешне Поузи вела себя, как раньше, словно ничего не случилось), я вдруг почувствовала, что практически не способна радоваться. Бабушка частенько говорила о «душевной щедрости», и, поскольку моей душе не удавалось проявить щедрость к моей родной матери, я решила, что, должно быть, стала жутко черствой особой. А на самом деле мне просто хотелось, чтобы она оставалась такой же несчастной, как я. Разве можно быть «счастливой», когда ушел навсегда человек, которого мы обе любили больше всего на свете?

— Раз ему так важно понять, как ведет себя единственный свидетель — значит, залегать ему особенно некуда. То есть, получается, он — слишком заметная фигура, чтобы его исчезновение прошло бесследно.

В конце концов я доверила свои чувства Кэти, и оказалось, что она, хотя никогда не уезжала дальше Бодмина (куда ездила один раз на похороны двоюродной бабушки) и ничего толком не понимала на уроках, обладала большой долей здравого смысла.

— Но тогда, получается… — отец нахмурился. — Тогда, получается, он может…

– Ну, понятно, только, может, твоя ма, Поузи, притворяется счастливой точно так же, как ты. Ты не подумала об этом? – спросила она.

Он не договорил, совсем помрачнев.

И благодаря одному этому заключению жить мне стало немного легче. Маман и я, мы обе играли, притворяясь, что довольны жизнью; маман целиком посвятила себя вокалу, точно так же, как я целиком посвятила себя учебе и своему садовому участку, который бабушка выделила мне, сказав, что я могу там сажать и выращивать все, что пожелаю. Мы с маман старались изо всех сил забыть то, что пока еще мучительно вспоминали. Я подумала о бабуле и о том, какие усилия ей пришлось приложить, чтобы вернуться к нормальной жизни. Порой замечая печаль в ее глазах, я понимала только, что она продолжает страдать из-за папиной смерти. Глаз маман я не могла видеть, однако я уверена, что если бы бабушка присылала мне открытки из другой страны, то она тоже писала бы мне о чем-то радостном.

Последние два года мамины открытки стали приходить реже, а примерно год назад я получила еще одно послание из Рима с видом Колизея, она написала, что позволила устроить себе «petite vacance»[23].

— Решиться на что-нибудь отчаянное, чтобы избавиться от свидетеля, так? — закончил за него Николай Михайлович.

– Больше похоже на «très grande vacance»[24], – в очередной раз пожаловалась я своему отражению в зеркале, упорно пытаясь заплести косу из своих возмутительно непослушных волос. Я старалась не расстраиваться из-за того, что маман ни разу не навестила меня после того, как стало известно о папиной смерти, хотя иногда невольно огорченно думала об этом. Ведь она же моя мать, и с тех пор прошло целых пять долгих лет.

— Не думаю. Но, в любом случае, вам надо быть очень осторожными, пока мы его не возьмем. Пожалуй, и охрану к вам стоит приставить.

– Слава богу, что у тебя есть бабушка, – добавила я, беседуя со своим отражением. – Теперь она стала твоей матерью.

И я поняла, что так оно и есть, когда спустилась в столовую, чтобы присоединиться к бабушке за ужином и продолжить разговор о новой школе.

— Охрану?.. — воскликнула мама.

* * *

– Отлично, все поместилось, – заявила Дейзи, закрывая крышку блестящего кожаного чемодана, присланного бабушкой из Лондона вместе с бутылочно-зеленой школьной формой, которую я лично сочла отвратительной. Но позже я подумала, что ей, вероятно, и положено быть отвратительной. Не улучшало положение и то, что ее сшили без примерки, поэтому я в ней едва не утонула.

– Вот подрастешь немного, Поузи, и она станет тебе впору, – успокоила меня бабушка, пока я стояла перед зеркалом в блейзере, рукава которого закрывали мне все пальцы, а в плечах там могла поместиться вместе со мной еще и Кэти. – У тебя высокие родители, и ты, несомненно, в ближайшие месяцы вытянешься, как березка. А пока Дейзи подогнет тебе юбку и рукава, и ты легко сможешь распустить подшивку, когда понадобится.

— Незаметную, — кивнул Николай Михайлович. — Двух-трех молодых людей, которые будут сопровождать вас чуть в отдалении. Буквально один-два дня, не более. Пока мы не поймаем этого молчаливого «рыбака»… — он задумался. — Кстати, Бронькова арестовали в седьмом вагоне, а наш третий неизвестный прошел вперед, в четвертый или третий. Надо будет запросить имена всех пассажиров, бравших билеты в эти вагоны. Данные еще должны храниться в компьютере… В общем, решено! — он слегка прихлопнул ладонью по столу. — Спасибо вам и за информацию, и за ужин. Завтра с раннего утра я пришлю людей. Мы все организуем так, чтобы незаметно от наблюдающих вывезти вас из дома на Петровку. А потом мы доставим вас к месту назначения на своей машине. Не волнуйтесь, все будет тип-топ!

Дейзи крутилась вокруг меня, подкалывая рукава блейзера и подол юбки, пока достававший до шнурков кожаных черных башмаков, в которых ступни тоже скользили взад-вперед, и вообще они выглядели, как громоздкие чоботы. «Крутиться», впрочем, Дейзи удавалось с трудом, поскольку живот ее сильно раздулся, и со дня на день у нее мог родиться ребенок. Мне отчаянно хотелось увидеть этого малыша до отъезда в школу, однако с каждым днем это становилось все менее вероятным.

Из нас троих именно Дейзи удалось найти неподдельную радость в Корнуоллских холмах. Они с Биллом – бабушкиным давним слугой на все руки – поженились два года назад, и вся деревня гуляла на их свадьбе, как бывало и по случаю любого другого торжества или церковного праздника. Теперь Дейзи и Билл жили в уютном садовом коттедже, находившемся в саду за особняком. Бледная, задерганная девушка, какой я знала ее в Адмирал-хаусе, расцвела здесь, превратившись в симпатичную молодую женщину. «Настоящая любовь, очевидно, делает человека красивым», – подумала я, глядя в зеркало на свой бутылочно-зеленый наряд и мечтая найти настоящую любовь.

И на том он распрощался и уехал.

Во время нашего последнего общего ужина, устроенного в конце августа в благоухающем саду, я спросила бабушку, не будет ли ей трудно без меня.

– Я имею в виду, как ты справишься с делами, когда у Дейзи появится ребенок, а меня не будет?

— Да, дела… — сказала тетя Женя, за крыв за ним дверь и возвращаясь в комнату.

– Боже мой, Поузи, пожалуйста, не пой мне отходную раньше времени. Мне же всего пятьдесят с небольшим. И при мне остаются Билл и Дейзи, а появление ребенка не означает потерю трудоспособности. Кроме того, просто замечательно, что здесь у нас опять будет малыш.

«Замечательно, пока этот малыш не заменит в твоем сердце меня», – с грустью подумала я, но ничего не сказала.

И остальные согласились с ней.

* * *

На следующее утро, уже сидя в стареньком «форде», на котором Биллу поручили отвезти меня на вокзал в Плимут, я с трудом сдерживала слезы, поцеловавшись на прощание с бабушкой. Во всяком случае, она не рыдала надо мной, как Дейзи, хотя глаза ее подозрительно блестели.

Глава пятая

– Береги себя, любимая моя девочка. Пиши мне регулярно и сообщай, чем ты там занимаешься.

– Ладно.

Фоторобот

– Учись хорошенько, старайся, чтобы твой отец… и я… могли гордиться тобой.

Спать мы в тот день легли рано и около семи утра уже были на ногах. Николай Михайлович позвонил в начале восьмого.

– Обещаю, я буду стараться, бабуля. До свидания.

Когда Билл повез меня по подъездной аллее, я оглянулась на дом. Мне вдруг стало ясно, что, какие бы страдания я ни пережила со времени моего приезда сюда пять лет назад, меня неизменно защищало здешнее маленькое сообщество. И я буду ужасно скучать без них.

— У нас все готово. И мы, кстати, установили личность типа, который за вами следит. Так, мелкая сошка. Мы могли бы его задержать, но не стали пока трогать, чтобы не вспугнуть его хозяина… Надеемся, он нас на этого хозяина выведет. Около двенадцати ночи этот тип вернулся домой, переночевал, а сейчас опять выехал, чтобы дежурить неподалеку от вашего подъезда. Мы его немного задержим в пути, чтобы вы успели уехать. Но примем и дополнительные меры предосторожности — вдруг он не один за вами наблюдает? В общем, так. Спускайтесь минут через пятнадцать и ждите, когда фонари над подъездами погаснут. Сегодня их выключат не в девять утра, с рассветом, а в полвосьмого, когда еще совсем темно. Такие ошибки случаются, они никого не удивят. Вы тут же выходите и сворачиваете за угол дома. Там вас будет ждать машина с выключенными фарами. «Жигули», номер К899МЛ. Прямо к подъезду мы машину подавать не хотим, чтобы это кого-нибудь не насторожило. Вскакиваете в машину — и уноситесь. Все поняли?

Школа-интернат оказалась… прекрасной. Конечно, если не придавать значения инею, выступавшему на внутренних стеклах окон дортуара, на совершенно несъедобную пищу и на физическое воспитание, или «ФиВо», которым нас заставляли заниматься в спортзале трижды в неделю. Я прозвала эти занятия «Физическими Пытками», чем они, в сущности, и были. Множество неловких девочек, пытаясь перепрыгнуть через гимнастического коня, имели, пожалуй, на редкость неуклюжий вид, даже если им удавалось запрыгнуть на него. С другой стороны, я охотно играла в хоккей на траве, хотя никогда в него прежде не играла, к особому ужасу мисс Чутер, нашей преподавательницы физкультуры, и чувствовала себя в этой игре, как вошедшая в поговорку рыба в воде. Очевидно, у меня оказалось «низкое расположение центра тяжести», что я воспринимала как своеобразный эвфемизм умения крепко стоять на ногах, однако такое качество способствовало хорошей игре, и вскоре я стала лучшим бомбардиром нашей команды. Проведя большую часть последних пяти лет на открытом воздухе в корнуоллских холмистых пустошах и низинах, я преуспела и на пробежках.

— Прямо как в шпионском романе! — усмехнулся отец.

Склонность к играм, по крайней мере, улучшила мнение других девочек обо мне, справедливо считавших меня слишком увлеченной учебой и прозвавших «Зубрилой». Так же, как они не понимали моего интереса к науке, я не могла понять, почему они не пользовались возможностями получать знания, которые ежедневно щедро предоставлялись нам. Как же замечательно было слушать учителей, готовых поделиться с нами новыми научными достижениями, особенно после долгого обучения тому, что я большей частью уже и так знала из освященной вековой мудростью «Британской энциклопедии» (бабуля, разумеется, верно говорила о том, что мисс Бреннан становилось все труднее угнаться за мной). Я привыкла быть единственным в семье, странным для окружающих ребенком, даже когда приобщилась к кругу Кэти и других моих корнуоллских друзей, поэтому то, что девочки в новой школе обычно смотрели на меня настороженно, обижало меня не так уж сильно. Помогло мне и то, что среди моих однолеток имелась еще одна странная девочка, страстно обожавшая танцы. В общем, наши пристрастия создали между нами своеобразную связь.

Как говорится, подобное притягивает подобное, однако, помимо нашей воображаемой общей странности, Эстель Симонс, даже если бы постаралась, не смогла бы стать похожей на меня. Если я обогнала ростом одноклассниц и считала себя крепко сбитой и довольно некрасивой, то Эстель обладала субтильной изящной фигуркой и даже своей походкой напоминала летящую по легкому ветру тростинку. Вдобавок, она имела густую гриву блестящих светлых волос и большие ярко-синие с зеленоватым отливом глаза. Если я проводила все свободное время в библиотеке, то Эстель пропадала в гимнастическом зале, упражняясь перед зеркалом в батманах и фуэте. Она сообщила мне, что родилась в «богемной» семье; ее мать была актрисой, а отец – знаменитым писателем-романистом.

— Нельзя исключать возможность того, — продолжал Николай Михайлович, — что наш «рыбак» или какой-нибудь его сообщник, о котором мы не знаем, дежурит с биноклем в доме напротив. Когда погаснет свет, он минуты на две ослепнет настолько, что ничего не увидит. Вам этих минут хватит. Удачи — и до скорого!

– Меня отправили сюда, потому что моя мать вечно ездит на гастроли, а Пупс, мой отец, вечно корпит над своими рукописями, в общем, я стояла у них попрек дороги, – заключила Эстель, с прагматичным видом пожав плечами.

Отец положил трубку и пересказал нам все инструкции.

Она также сообщила мне по секрету, что мечтает стать такой же знаменитой балериной, как Марго Фонтейн[25], я о ней никогда не слышала, но Эстель говорила о ней приглушенным голосом и с восторженным придыханием. Из-за одержимости танцами у Эстель оставалось мало времени на классные задания, поэтому я старалась по возможности делать эти задания за нее, не забывая добавлять в них грамматические и орфографические ошибки, чтобы они сошли за ее работу. Наряду с эфемерными физическими данными Эстель обладала соответствующей им фантастической индивидуальностью, словно «не от мира сего».

– Ты такая умная, Поузи, – со вздохом изрекла она, когда я вручила ей ее рабочую тетрадь по математике. – Жаль, что у меня нет таких мозгов, как у тебя.

— Класс! — восхитился Ванька. — Действительно, как в боевике.

– Лично я думаю, что нужно много мозгов, чтобы запомнить все твои бесконечные затейливые арабески и батманы.

– О, это же так просто; мое тело само знает, как двигаться, может, это слегка похоже на то, как твой мозг узнает ответы на уравнения. Каждому человеку, понимаешь ли, дается свой уникальный талант. Мы все чем-то одарены свыше.

— Скорей бы этот боевик закончился, — вздохнула мама.

Чем глубже я узнавала Эстель, тем яснее понимала, что ее неуспеваемость на уроках объясняется лишь тем, что они ее не интересовали, поскольку она явилась в этот мир с поистине острым умом – и гораздо большей склонностью к философии, чем я. Для меня лопата была просто лопатой, а Эстель могла наполнить любую вещь оригинальным волшебным смыслом. Она навеяла мне воспоминания о тех днях, когда папа называл меня «Принцессой фей» того королевства, где сам он был Королем, и я поняла, что с возрастом, видимо, растеряла веру в волшебство.

Миновали осень и зима, мы все вернулись в школу на летний триместр, и однажды мы с Эстель лежали под тенистым дубом, делясь секретами.

Как бы то ни было, мы в точности последовали инструкциям и через десять минут стояли в подъезде. Едва свет погас, мы тут же выскочили и свернули за угол дома, где нас действительно ждала машина с указанным номером. Мы быстро забрались в машину и водитель тут же тронул с места.

– Ты много думаешь о мальчиках? – спросила меня Эстель.

– Нет, – честно ответила я.

— Все нормально обошлось? — спросил он.

– Ну, ты же собираешься когда-нибудь выйти замуж?

– Никогда не думала об этом, вероятно, потому, что не могу представить, какому мальчику я могу понравиться. Я же не такая красивая и женственная, как ты, Эстель.

— Вроде, да, — ответил отец. — А уж следили за нами или нет — этого мы не знаем.

Я глянула на свои бледные веснушчатые ноги, подумав, что они напоминают ствол дерева, под которым мы расположились, а потом перевела взгляд на идеальные ножки Эстель, красиво сужавшиеся к паре тонких изящных лодыжек, именно таких, по словам маман, какие обожают мужчины. (Она, естественно, обладала ими, в отличие от ее дочери.)

– Ах, Поузи, зачем ты говоришь о себе такие глупости?! У тебя крепкое, спортивное тело, ни грамма жира, роскошная, как осенняя листва, шевелюра и очаровательные огромные карие глаза, – укорила меня Эстель. – И помимо всего этого, безусловно, твой великолепный ум, достойный любого мужчины.

– Может, как раз ум их и отпугивает, – вздохнула я. – Мне кажется, мужчинам нужны женщины исключительно для того, чтобы растить их детей и создавать уют в доме, не смея, однако, при этом высказывать своего мнения. Думаю, из меня выйдет очень плохая жена, поскольку я наверняка стану поправлять своего мужа, если он будет в чем-то ошибаться. Кроме того, – решила признаться я, – я хочу добиться успеха в профессии.

Водитель привез нас на Петровку, где нам уже были выписаны пропуска, и проводил к Николаю Михайловичу.

– Так же, как и я, милая Поузи, однако мне непонятно, как это связано с тем, что я хочу выйти замуж.

– Ну, я не могу припомнить ни одной известной женщины, которая, будучи замужем, продолжала работать. Даже моя мать, выйдя замуж за отца, бросила карьеру певицы. А посмотри на наших учительниц: все одиноки, ну, большинство из них.

— Быстро доехали! — приветствовал он нас. — Рад вас видеть. Сейчас быстренько решим вопрос с фотороботом — и вы свободны. Пошли!

– Возможно, у них иные привязанности, – усмехнувшись, предположила Эстель.

– Что ты имеешь в виду?

И он повел нас за собой в помещение, где с помощью специального оборудования составляют фотороботы.

– Неужели не поняла?

– Нет, прекрати говорить загадками.

– Я имела в виду, что, возможно, они нравятся друг дружке.

Составление фоторобота оказалось делом очень увлекательным. Мы все отлично знаем, как это делается, тысячи раз видели в кино. Но когда сам этим занимаешься — это совсем другое. Тебе показывают изображения овалов лица, ртов, носов, ушей — и ты отчаянно соображаешь, такая это деталь или не такая. И радуешься, когда понимаешь, что попал в самую точку. Немного похоже на складывание картинок-головоломок.

– Что?! Типа, девочке нравится девочка? – уточнила я, потрясенная такой идеей.

– Ой, Поузи, ты, конечно, умна, но порой дико наивна. Должна же ты была заметить, как мисс Чутер обхаживает мисс Уильямс.

Вот так я сидел в кресле и говорил: «Нет, губы чуть поуже» или «Нет, нос чуть поменьше… А теперь наоборот, чуть побольше. Вот так, в самый раз, только не такой острый» или «Волосы приблизительно такие, только у него были залысины на лбу и на затылке. Не очень большие, но заметные…» И радовался, когда что-то удавалось воспроизвести в самую точку. Поднапрячься пришлось изрядно, ведь единственный раз я видел этого человека вблизи в августе, всего несколько минут. Неудивительно, что теперь, когда я пытался вспомнить какие-то черты его лица, они расплывались в моей памяти, как в тумане.

– Ничего я не заметила, – резко ответила я. – И думаю, что это глупые выдумки. Ведь это же… в общем, как-то совсем против законов природы.

Наконец мы получили довольно похожий, по моему мнению, фоторобот. С экрана на нас глядело полноватое лицо, с грузным, но не слишком выступающим носом, со слегка выпяченной нижней губой и узкой верхней, с широко расставленными глазами и с залысиной надо лбом.

– Не смешивай биологическую флору с природой человеческой фауны. И то, что об этом не сказано в одном из толстенных томов твоей энциклопедии, еще не означает, что такого не существует, – решительно парировала Эстель. – Бывает еще и любовь между мужчинами. Даже ты, должно быть, слышала, что Оскара Уайльда посадили в тюрьму из-за его интимной связи с мужчиной.

– Вот видишь? Это противозаконно, потому что противоестественно.

— В общем, похож, — сказал я. — И одновременно не очень похож… Потому что человека надо брать всего вместе, понимаете? Вот если б он пошел сейчас своей смешной, ковыляющей походочкой или спину чуть сгорбил, то был бы совсем похож.

– Ой, Поузи, не будь такой занудной мещанкой! В мире театра подобные отношения в порядке вещей. И кроме того, безусловно, сами люди ни в чем не виноваты. Разве ты не думаешь, что людям надо разрешить жить так, как их создала природа, какими бы правилами ни руководствовалось общество?

И благодаря Эстель я начала задумываться… Не только о фотосинтезе и химических соединениях, как до сих пор, но и о том, как в нашем мире установили, какое поведение приемлемо, а какое – неприемлемо. Мне пришлось исследовать и этот философский вопрос.

Я начала взрослеть.

— С фотороботами всегда так, — сказал Николай Михайлович. — Что-то от живого человека в них теряется, даже в самых похожих. Хотя, надо сказать, если фоторобот уменьшить до размеров фотографии в паспорт, то от живого человека порой не отличишь. А походка — очень важная примета. Мы всюду разошлем этот дополнительный ориентир. Может быть, у этого человека какая-нибудь болезнь ног — артрит или ревматизм. А может, он долго служил моряком. В любом случае, я надеюсь, что сегодня все будет кончено. Нам нужно, чтобы его шпион добрался до вашего дома, подежурил и часа в два дня позвонил «рыбаку»: мол, все в порядке, они сидят дома. Как только мы засечем хоть один звонок и узнаем, на какой номер он сделан, можно будет брать обоих. Ну, и еще кое-какие меры мы приняли. Борис, ты сумеешь приехать в Москву на опознание, когда мы его возьмем?

— Сумею, конечно, — ответил я. И полюбопытствовал: — А что говорят арестованные?

Ноябрь 1954

– Итак, Поузи, нам нужно обсудить твои планы на будущее.

— Я решил их не допрашивать, пока фоторобот не будет у нас в руках, — сказал Николай Михайлович. — Мы еще подретушируем этот фоторобот так, чтобы было совсем похоже на обыкновенную фотографию, и тогда можно бухнуть им в лоб: мол, мы знаем об этом вашем сообщнике. Рассказывайте, где его найти, и вам это зачтется, как смягчающее обстоятельство… — Он устало улыбнулся. — Думаю, долго они не продержатся. Это одна из мер, на которые я рассчитываю. Ладно, давайте я провожу вас немного.

Мисс Самптер, наша учительница, сидевшая напротив меня за письменным столом, улыбнулась. Хотя я видела ее лишь уголком глаза, поскольку за пять лет учебы всякий раз, когда осмеливалась прямо посмотреть на нее, мой взгляд невольно притягивала бородавка на левой стороне ее подбородка, с пучком растущих из нее длинных седых волосков. Множество раз я задавалась вопросом, почему мисс Самптер не возьмет ножницы и не обстрижет их, ведь в остальном ее лицо выглядело вполне привлекательно.

– Нужно, мисс Сампер, – машинально ответила я.

— А можно и нам несколько экземпляров фоторобота? — спросил я.

– Следующим летом ты покинешь нас, и пора бы тебе подумать о подаче заявления в университет. Смею надеяться, что ты хочешь учиться дальше.

– Я… В общем, да. А какой университет вы могли бы мне посоветовать?

— Да, конечно, — ответил Николай Михайлович. — Петрович, — попросил он, — распечатай для свидетелей несколько штук.

– Учитывая твои успехи в учебе, я полагаю, что тебе следует нацелиться на научную вершину и попробовать поступить в Кембридж.

– О боже, – воскликнула я, почувствовав вдруг комок в горле. – Там учился мой отец. Неужели вы правда думаете, что у меня есть шанс? Ведь, насколько я понимаю, там огромный конкурс, особенно для женщин.

Петрович кивнул, нажал какую-то кнопку, и через минуту у нас в руках было три свеженьких распечатки портрета преступника.

– Верно, но ты талантливая студентка. И в твоем заявлении мы должны указать, что твой отец закончил этот университет. Неплохо упомянуть о ваших старых семейных связах с этим учебным заведением. Галстук старой школы еще никому не вредил.

— А вы уже проверяете пассажиров первых вагонов поезда? — поинтересовался я.

– Даже если его повяжет женщина? – с кривой усмешкой поинтересовалась я.

— Да, — ответил он. — Пока без особого результата. Но в таких проверках всегда приходится как следует покопать, прежде чем получишь результат.

– Да. Уверена, тебе уже известно, что двумя признанными женскими колледжами там считаются Гертон и Ньюнен, но, интересно, слышала ли ты о Нью-Холле? Он открылся как раз в этом сентябре и пока набрал всего шестнадцать студентов, а среди руководителей этого колледжа моя давняя подруга, мисс Розмари Мюррей. И следовательно, я смогу замолвить слово, хотя твое поступление будет зависеть исключительно от результата трехчасового письменного экзамена. В минувшем году на шестнадцать выделенных мест заявления подали четыре сотни девушек. Жесткий конкурсный отбор, Поузи, но я искренне верю, что у тебя великолепные шансы на поступление. Полагаю, у тебя уже появились научные предпочтения?

– Да, я хочу изучать ботанику, – уверенно ответила я.

— Точно как в археологии, — сказал я.

– Что ж, Кембридж как раз славится своей ботанической школой. Лучшего и не придумаешь.

– Прежде, чем предпринять какие-то действия, я должна, конечно, поговорить с бабушкой, но я уверена, что она будет только рада поддержать меня в таком намерении. Хотя, разумеется, мисс Самптер, я могу и не поступить.

— Совершенно верно, — согласился он. — Да, кстати, где вас быстро найти, если вы понадобитесь?

– Кто не пытается, тот ничего не достигнет, а ты в числе самых одаренных учениц нашей школы. Я полностью уверена в тебе, Поузи. А теперь марш отсюда, и счастливого Рождества.

* * *

Отец сообщил ему номер телефона Егоровых, и Николай Михайлович записал. Потом он проводил нас до машины и помахал нам вслед.

Хотя предвкушение возвращения домой, в Корнуолл – особенно на Рождество – больше не лишало меня сна за неделю до отъезда из-за неконтролируемого внутреннего возбуждения, тем не менее поездка с Биллом по нашей деревушке по-прежнему оставалась для меня особым моментом. Я радостно улыбалась, завидев разноцветные гирлянды на великолепной сосне, стоявшей в саду перед бабушкиным домом. Бабуля рассказывала мне, что ее бабушка и дедушка посадили эту сосну в один из Рождественских дней, надеясь, что она пустит корни и приживется. Сосна прижилась, и теперь вся деревня собиралась вокруг нее в день зимнего солнцестояния на традиционный ритуал зажигания фонариков.

Мы проехали через центр Москвы, выехали на шоссе, ведущее к нужному нам подмосковному городу.

– Поузи, милая, добро пожаловать домой!

Бабушка стояла на крыльце, протянув ко мне руки, но, прежде чем мы смогли обняться, из-за ее спины выскочил мальчонка и бросился ко мне с криками:

— Где и когда вас будут ждать? — поинтересовался водитель. Болтая о том и о сем, мы уже выяснили, что его зовут Мишей.

– Поузи! Уже Рождество! Скоро придет Санта-Клаус!

– Я знаю, Росс. Правда, здорово?! – Я подхватила мальчика на руки и, поцеловав в макушку, покрытую такими же, как у Дейзи, светлыми, словно солома, волосами, внесла его в дом.

— На привокзальной площади, в одиннадцать, — ответил отец.

Дейзи топталась в холле, дожидаясь своей очереди поздороваться со мной. Россу не терпелось вырваться от меня, чтобы показать свой рисунок Санта-Клауса, который повесили в кухне на дверцу одного из буфетов.

– Потерпи немного, Росс, мисс Поузи посмотрит твою картинку позже, – мягко пожурила сына Дейзи. – Она же устала после долгой дороги, и наверняка ей нужно отдохнуть в кресле перед камином и подкрепиться ароматным чаем с лепешками.

А Ванька вытащил фотопортрет «рыбака» и опять стал рассматривать.

– Но ведь…

– Никаких «но». – Дейзи подтолкнула его в сторону кухни. – Пойдем, поможешь мне приготовить чай.

— Теперь я этого типчика всюду узнаю! — твердо сказал он. — И все равно мне не очень понятно, почему он стал преследовать нас, вместо того чтобы побыстрее смыться из Москвы к чертям собачьим? Или хотя бы держаться от нас подальше? Неужели он считает, что с Борькиной помощью его всюду найдут?

Я последовала за бабушкой в гостиную, где в камине уже весело потрескивали дрова. Домашняя, пока не украшенная елка стояла в большой кадке с землей.

– Я подумала, что ты сама с удовольствием украсишь ее, – с улыбкой заметила бабушка. – Помню-помню, как ты любишь сам ритуал украшения. А пока давай-ка присядь и расскажи мне, как прошел твой последний осенний триместр.

За чаем с печеньем я поведала бабушке о событиях последних трех месяцев учебы. Она с особой гордостью восприняла то, что в сентябре меня выбрали старостой.

— Видимо, да, — сказал Миша. — Я ведь тоже помогал отслеживать этого субъекта, которому он поручил следить за вами. Некий Аркадий Желтовский. Мелкий мошенник, чуть ли не наркоман. Два раза попадался у обменных пунктов валюты, где «кидал» людей, подсовывая им «куклу» или фальшивые доллары. Оба раза отделался, что называется, легким испугом. В первый раз уголовное дело прекратили, потому что он согласился компенсировать пострадавшим все убытки и моральный ущерб, и они забрали заявление, второй раз получил два года условно. А вот что интересно, так это то, что он проходил по касательной в деле о незаконной продаже икон и предметов старины, но тогда зацепить его не удалось. Другие под суд пошли и сели. Да он, по всей видимости, никакой важной роли и не играл. Так, был на подхвате. Я это к тому, что какие-то связи с подпольными коллекционерами, похитителями культурных ценностей — и, возможно, с «черными» археологами — в его прошлом прослеживаются. И выходит, прилип он к вам не просто так.

– Честно говоря, мне понравились не все обязанности, связанные с этим статусом. Труднее всего назначать какие-то наказания подругам. В начале триместра я застала Матильду Мэйхью за курением в парке. Она обещала больше этого не делать, поэтому я простила ее, но она не выполнила свое обещание, и мне пришлось принять другие меры. Ее на три недели лишили права покидать школу, и теперь она ненавидит меня, – вздохнув, призналась я.

— А что это было за дело, когда он вывернулся? — поинтересовался отец.

– Грустно, но, возможно, такое наказание остановит других девочек, которых мог соблазнить ее вредный пример?

– Ну, еще бы, по крайней мере, девочки стали гораздо осторожнее в выборе мест для курения, стараясь, чтобы их никто не видел. Но все это привело к тому, что они стали избегать меня и перестали приглашать на свои тайные вечеринки. Вдобавок ко всему, мне теперь выделили отдельную комнату. Я чувствую себя изолированной, бабуля, и с тех пор жить в школе стало гораздо скучнее.

– Зато теперь, Поузи, ты узнала, что обязанности сопряжены со сложными и трудными решениями. Я уверена, что этот опыт поможет тебе в будущем. А теперь расскажи-ка мне поподробнее о поступлении в Кембридж.

— В аэропорту «Шереметьево-2», в международном, задержали одного иностранца с несколькими иконами, — объяснил Миша. — Разрешение на вывоз было у него в полном порядке, но таможню насторожило то, что на такие редкие и старые иконы разрешение обычно не дают, и они решили проверить. Вызвали своего эксперта по произведениям искусства — на любом таможенном пункте есть такой. Дело и закрутилось. Эксперт сверил разрешения на вывоз этого иностранца с другими разрешениями на вывоз последнего времени — и оказалось, что все разрешения на вывоз икон, литых изделий шестнадцатого-семнадцатого веков, вышивок бисером, изделий фирмы Фаберже и прочего подписаны одним и тем же человеком — работником того управления в министерстве культуры, которое дает разрешения на вывоз. Нет, все правильно, разрешения зависели от него, и право ставить государственную печать он имел… Но, сами понимаете, нехорошо это пахло. С таможни нам сразу и позвонили. Мы примчались, побеседовали с иностранцем. Нормальный мужик оказался, честный коллекционер, гражданин Дании, ничего не знал. Рассказал, что бродил по московским галереям и антикварам в поисках интересных вещичек для своей коллекции. И в одной галерее на Старом Арбате пересекся с молодым человеком, который рассказал ему, что неподалеку есть галерея, предлагающая просто замечательные вещи на продажу — и главное, эта галерея имеет право оформлять разрешения на вывоз. Молодой человек даже проводил его до этой галереи…

Я рассказала бабушке о новом женском колледже и о том, что, по мнению мисс Самптер, у меня хорошие шансы получить одно из немногочисленных свободных мест. Я заметила, что в глазах бабушки заблестели слезы.

– Твой отец, Поузи, мог бы гордиться тобой так же, как и я.

– Не спеши, бабуля, я же еще никуда не поступила!

— Это и был Желтовский? — спросил я.

– Нет, но мне достаточно уже того, что директриса верит в твои силы. Милая моя девочка, ты становишься весьма незаурядной личностью, и я искренне горжусь тобой.

Меня, естественно, порадовала похвала бабушки, но во время нынешних рождественских каникул и посещений традиционных деревенских собраний я вдруг осознала, что даже здесь, дома, в сообществе, где я долго росла, моя «незаурядность», безусловно, повредила и моим здешним дружеским отношениям. Раньше Кэти стучалась в наши двери сразу после того, как видела, что машина Билла проехала мимо их семейного коттеджа, а в этом году появилась лишь в канун Рождества на коктейльной вечеринке, всегда устраиваемой бабушкой для жителей деревни. Сначала я с трудом узнала ее, она обстригла свои роскошные рыжие волосы и сделала химическую завивку а-ля «Пудель», благодаря чему (сурово подумала я) и сама стала похожа на эту собачку. На лице ее лежал толстый, как блин, слой пудры и румян, доходивший только до скул, и он так нелепо контрастировал с натуральным бледным цветом кожи на шее, что казалось, будто она нацепила дурацкую шутовскую маску.

— Он самый, — кивнул Миша. — Дальше он в этой истории не участвует. Проводил и все. Прицепиться не к чему. Мол, случайно знал об этой галерее и хотел человеку услугу оказать. Так и увильнул в тот раз. А датчанина приняли со всем почетом, показали все, выставленное в открытую продажу, а потом сказали ему, что для самых хороших клиентов у них есть особые предложения. Мол, кое-какие вещи, слишком ценные, в торговые залы не выставляются. Провели его в заднюю комнату, очень уютную, с мягкими креслами, и там, за чашечкой кофе, показали ему такие иконы, что он просто обалдел. Да и стоили иконы по-божески. Как ему объяснили, в Москве сейчас настолько шаткий рынок искусств, что за более крупную цену самые лучшие вещи не продаются. Вот он и отобрал три иконы. Затем зашел через три дня, оплатил иконы, забрал их вместе с разрешениями, а на следующий день выехал в аэропорт…

– Если зайдешь ко мне как-нибудь вечерком, я сделаю тебе такой же шикарный макияж, – снисходительно предложила она, покуривая сигарету, пока мы стояли на холодном крыльце. – Тебе, Поузи, достались красивые глаза, а с черной подводкой они вообще будут выглядеть отпадно.

— И что было дальше с этим датчанином? — поинтересовалась мама.

Кэти сообщила мне, что недавно начала работать ученицей парикмахера в Бодмине. Она жила там у родственников и уже познакомилась с парнем по имени Яго.

– У его па свой мясной магазин в Бодмине, и когда-нибудь дело перейдет к нему. На мясе зарабатывают кучу денег, – уверенно заявила она. – А что ты поделывала? Все еще учишься в этой своей школе?

Подтвердив, что учусь, я добавила, что надеюсь поступить в Кембриджский университет, о котором Кэти даже не слышала.

— Вот и предстояло решить вопрос, как с ним быть, — ответил Миша. — Вроде, мужик ни в чем не виноват, и разрешения в полном порядке, выданы человеком, обладающим властью и правом выдавать такие разрешения. Задержать иконы до выяснения обстоятельств — шум может начаться, а нам лишнего шума не надо. Николай Михайлович прикидывал, звонил начальству, советовался… В итоге решили так. Датчанину оставили иконы как законно приобретенные и законно оформленные к вывозу, но взяли у него подписку о неразглашении всей этой истории в аэропорту и беседы с ним. Сказали, что, мол, его никто не теребит и всегда добро пожаловать в нашу страну, но если он разболтает эту историю, его, во-первых, навеки лишат права въезда в Россию, и, во-вторых, в Европе оповестят, что он оказался пособником контрабандистов — вольным или невольным, это пусть они там разбираются. Втолковали ему, что пока необходимо сохранить секретность в интересах следствия. Датчанин согласился на эти условия, подписал все нужные бумаги и улетел. А дальше — дело завертелось. Там много чего всплыло. И коррупция, и огромные взятки за разрешения на вывоз — с тем чиновником делились щедро. И незаконная предпринимательская деятельность, и перепродажа краденых икон, и соучастие в контрабанде и расхищении культурных и исторических ценностей… Упекли, в общем, всю честную компанию, по целому букету статей.

– Черт возьми, сдается мне, что со своей учебой ты останешься старой девой! Неужели тебе не хочется погулять в свое удовольствие. Сходить иногда на танцы с парнем?

За окном мелькали заснеженные поля и леса, современные, сверкающие яркими красками бензоколонки и старые, покосившиеся избы деревень, красивые новые кафе для автолюбителей с тугим кошельком и обшарпанные забегаловки для шоферов-дальнобойщиков.

Я попыталась объяснить ей, что получаю удовольствие от учебы, но догадалась, что в данном случае ей меня не понять. Мы виделись еще пару раз до ее отъезда в Бодмин, но было уже абсолютно очевидно, что у нас не осталось никаких общих интересов. Из-за этого мне стало очень грустно. И вдобавок, хотя, возможно, у меня просто разыгралось воображение, мне показалось, что в нашем доме, где раньше я чувствовала себя в центре внимания, теперь все прекрасно жили и без меня. Теперь все крутилось вокруг Росса – очаровательного, надо признать, малыша, – и даже бабушка, казалось, проводила с ним больше времени, чем в детстве со мной. Едва закончились рождественские праздники, я буквально начала считать дни, оставшиеся до возвращения в школу.

«Однако, Поузи, ты не можешь рассчитывать на первенство, – мысленно рассуждала я, в одиночестве гуляя однажды днем по вересковой пустоши. – Ты уже выросла и выпорхнула из их домашнего гнезда…»

— А меня продолжает волновать вопрос, почему этот «рыбак» нас преследует, — сказал я. — Понятно, что, выходит, ему некуда спрятаться и нужно идти ва-банк. Но почему? И разве он сам не должен соображать, что если я ехал в поезде по просьбе милиции, чтобы опознать преступников, то и его фоторобот давно у вас имеется? А может, вы знаете, кто он такой, и не арестовываете по каким-то своим причинам — чтобы проследить, на кого еще он вас выведет? В любом случае, я ему получаюсь уже не нужен, нисколечки не нужен… Мне кажется, следя за мной, ему надо выяснить что-то совсем особенное, совсем неожиданное… Что-то такое, что нам и в голову не приходит.

«И где же будет мое новое пристанище?» – задалась я вопросом, устало возвращаясь домой, отчасти лелея свою печаль и чувствуя себя практически сиротой с тех пор, как маман оставила меня здесь лет десять назад, за все эти годы не удосужившись вернуться.

По правде говоря, ответа на этот вопрос я просто не знала.

— Факт! — сказал Ванька. — Я и сам ломаю голову, что бы такое это могло быть… А тот чиновник, который за взятки разрешения на вывоз давал — что с ним стало? — поинтересовался он.

За день до моего возвращения в школу я получила авиаписьмо из Италии с римским почтовым штемпелем. Оно пришло от моей матери, и я поднялась в свою спальню, чтобы спокойно прочесть его.

— Восемь лет получил, — усмехнулся Миша. — До сих пор отдыхает на сибирском курорте за колючей проволокой.


«Моя любимая Поузи!
Прости, что не написала раньше, но прошедший год проходил в ураганном вихре событий, и мне не хотелось ничего сообщать, пока я не буду абсолютно уверена в своих планах. Признаюсь, chérie, что я познакомилась с Алессандро, совершенно восхитительным мужчиной. Он родом из Италии и вдобавок графского происхождения! И он предложил мне выйти за него замуж. Свадьба назначена на начало июня – здесь это самое великолепное время года, – и, конечно, мне хочется, чтобы ты присутствовала на ней в качестве моей особой подружки невесты. Позже я напишу все подробности и пришлю, безусловно, для вас с бабушкой надлежащие приглашения, надо бы только заранее решить вопрос с твоим нарядом.
Я знаю, ты еще учишься в школе, но подумала, что, возможно, на пасхальной неделе ты смогла бы прилететь на примерку и заодно познакомиться с милым Алессандро. Я уверена, он тебе понравится. Мы собираемся жить в его флорентийском палаццо – представь гораздо более теплую и древнюю версию Адмирал-хауса (некоторые фрески датируются тринадцатым веком) с кипарисами вместо каштанов. Это настоящий рай, и твоя маман будет счастливейшей женщиной на земном шаре.
Поузи, я знаю, как сильно ты любила папу – так же, как и я, – но, оплакивая его потерю, я провела жутко несчастное и одинокое десятилетие. Поэтому надеюсь, что ты сумеешь найти частичку тепла в своем сердце и порадоваться за меня. Мы все должны жить дальше, и, хотя мне никогда не забыть твоего дорогого папы, я думаю, что заслужила немного счастья, пока совсем не состарилась.
Пожалуйста, сообщи мне, когда у вас будут пасхальные каникулы, тогда я закажу тебе билет на аэроплан, а полет на нем, уверяю тебя, уже само по себе рискованное приключение.
Не могу дождаться, когда увижу тебя лично и услышу все твои новости. Бабушка говорила мне, что ты стала лучшей ученицей в школе.
Миллион поцелуев, chérie,
маман».


— А не может быть такого, — сказал отец, — что этот «рыбак» был одним из тех, кто поставлял краденые ценности галерейщикам? Оттуда он и Желтовского может знать. Ведь вполне возможно, что он, как хитрый колобок, который и от дедушки ушел, и от бабушки ушел, ускользнул тогда незамеченным, как чуть не ускользнул сейчас…

За считаные секунды я катапультировалась из дома и бросилась бежать к вересковой пустоши, где в укромном безлюдном месте принялась вопить, как безумная. Из глаз брызнули слезы, и в ужасе от только что прочитанного письма я завывала, как таинственное чудовище[26] из болота Бодмин-Мур.

— Ну, на всякого колобка лиса найдется, — ответил Миша.

– Как она посмела?! Как она посмела?! – вновь и вновь орала я, взывая к диким травам и серым небесам. Эти три слова вмещали все те обиды, что нанесла мне мать; во-первых, предлагать мне – любимой папиной дочке – «порадоваться» тому, что она нашла некую новую и чудесную любовь. Во-вторых, после стольких лет, в течение которых она не удосужилась ни разу навестить свою дочь, хотя я – особенно поначалу – безумно страдала и горевала, просто чудовищно эгоистично с ее стороны даже предположить, что она сможет запросто заказать мне билет на самолет ради полета на примерку наряда в середине триместра, когда мне надо будет усиленно готовиться к выпускным школьным экзаменам и вступительному экзамену в Кембридж. И сама эта июньская свадьба… неужели маман даже не дала себе труда подумать, что в это самое время я буду сдавать экзамены?!

И… вдобавок ко всему, в июне мне исполнится восемнадцать лет. Я случайно подслушала, как бабушка с Дейзи шептались на кухне, обсуждая возможные сюрпризы этого празднования, и тогда у меня вдруг мелькнула мысль, что маман, возможно – только возможно, – вернется по такому случаю в Англию, однако, очевидно, полностью поглощенная заботами по организации собственного празднования, она даже не вспомнила о восемнадцатом дне рождения своей дочери.

— «Рыбак» вполне может быть государственным чиновником, связанным с музеями, — сказал я. — Поэтому ему и линять некуда. Ему надо оставаться на своем месте, чтобы и дальше ворочать своими темными делами.