— Не знаю толком. Пройдёмся с Топой по окрестностям.

— В Плещево или Стругачи не собираетесь?

Это были две ближайшие к нам деревни.

— Не знаю… — осторожно ответил я. — Если что-нибудь надо, можем сходить.

— Если доберётесь до Стругачей, то загляните к Григорию Торбышеву, передайте ему, что мне надо с ним переговорить.

— Из-за этих ружей? — вырвалось у меня.

— Точно, — отец поглядел на меня с уважением. — Надо же сразу догадался…

— Ты думаешь, он как-то причастен?

— Нет, я так не думаю, — ответил отец. — Но, мне кажется, он должен что-то знать о похитителе ружей. Очень эта кража смахивает на местную работу — а про местных «работяг» Гришка знает все! Мне надо убедить его выложить мне всё, что ему известно, не играя в круговую поруку, иначе милиция к нему прицепится — точно так же, как до сих пор цеплялась из-за любой кражи в радиусе пятьдесят километров.

— Но Алексей Николаевич, вроде, сейчас относится к Гришке хорошо, — заметил я.

Отец покачал головой.

— Алексей Николаевич решает далеко не все. В общем, мне надо тихо встретиться с Гришкой и потолковать. Чтоб его же избавить от лишних неприятностей.

Я задумался. Задать отцу ещё один вопрос или нет? Задать! — в конце концов решил я.

— Следы колёс машины вора были похожи на следы колёс Гришкиной машины?

Отец нахмурился — а потом рассмеялся.

— Схватываешь на лету! Сложно сказать, потому что дорогу порядком укатали и утрамбовали за последние дни, поэтому отпечатки остались смазанные. Разве что, кое-где читались вполне ясно. Шины старые. Машина — легковушка типа «москвича». Гришка сразу пришёл мне на ум, но…

— Но что? — жадно спросил я.

— Во-первых, если бы это был Гришка, Топа мне рассказал бы об этом. И привёл к нему. А Топа всячески давал мне понять, что ни машина, ни её владелец — либо владельцы — ему не знакомы. И, во-вторых, я верю Гришке. Кто знает, наверно, и он может сорваться, но обворовывать людей, находящихся в заповеднике, отлично зная, что это могут быть только мои гости, он бы ни за что не стал. У него есть свои понятия о чести и совести, — отец усмехнулся. — «И если ты вор, то живи как вор, угоняй табуны коней, Но в доме, который тебя приютил, иголки тронуть не смей!» — привёл он очередную цитату из огромного запаса стихов, хранившихся в его памяти. Со студенческих лет, как он говорил. — Это правило только «отморозки» не соблюдают. И, кроме того, Гришка давно не живёт, как вор.

— Так что тебя смущает? — спросил я.

Отец вздохнул.

— Это сложно сформулировать в словах. Может быть, уверенность вора в том, что его не разоблачат — слишком глупая какая-то уверенность. Ведь и стёртые шины, и то, что дорога ведёт только к нашему дому — и вор лишь немного не доехал до нас, когда соблазнился брошенной машиной — и то, что вор взял ружья, не тронув других ценных вещей… Словом, по всем приметам, вор должен жить где-то рядом и неплохо нас знать. Неужели он рассчитывает, что я его не раскушу? Или он лопух или… В общем, Торбышев тут может подсказать.

— Понял, — сказал я. — Не волнуйся, мы дойдём до Торбышева.

— Главное, передай ему, что дело очень серьёзное… Ладно, бери бинокль и беги.

Я отнёс бинокль Ваньке, и мы с Фантиком пустились в путь. Топа немного сник, когда увидел в моих руках поводок и намордник — намордник он особенно не переваривал, но мы, когда ходили в деревню, всё-таки надевали на него намордник и строгач. Топа вряд ли кого-нибудь тронул бы, но ведь его могли и спровоцировать — причём не всегда осознанно. Например, попадались мужики, которые здоровались с нами, очень резко выбрасывая вперёд руку — особенно когда были навеселе. А такую выброшенную вперёд руку Топа воспринимал считал попыткой нападения… Словом, для собственного спокойствия мы всегда брали с собой намордник, если отправлялись с Топой в людные места. Не обязательно при этом надевая.

— Ничего, Топа! — сказал я. — Зато прогуляемся как следует.

— Он так погрустнел при виде намордника, — сказала Фантик. — Жалко его!

— Может, намордник надевать и не понадобится, — ответил я. — Это на случай, если мы завидим человека, которого Топа особенно не любит. И потом, намордник для него — это всего лишь сигнал, что надо быть поспокойней. Вообще-то он избавляется от намордника в два счёта. Как-то вот так повернёт голову туда и сюда — и привет! Он ведь ещё тот хитрец!

— Забавно было бы посмотреть, — рассмеялась Фантик.

— Может, и увидишь, — я пока что не стал брать Топу на поводок, и он носился по лесной дороге туда и обратно. На поводок его придётся взять позже, когда мы подойдём к шоссе.

— О чём ты говорил с отцом? — спросила Фантик.

— Отец дал «добро» на разговор с Гришкой о пропавших ружьях.

— Он тоже подозревает этого Гришку?

— Нет. Но он считает, что Гришка должен что-то знать. Просил передать Гришке, чтобы тот ничего не утаивал. Тогда отец сможет сам разобраться с ворами, не подставляя Гришку и избавив его от неприятностей.

— Значит, мы были правы в своих догадках… — проговорила Фантик.

— Похоже, да. Но сколько времени мы до них доходили! Нам понадобилось почти два дня, чтобы подумать о Гришке. Это просто позор! А отец наверняка подумал о Гришке сразу же — но ни с кем не стал делиться своими мыслями, до поры, до времени. Чтобы лишнюю волну не поднимать.

— Это он правильно сделал, — сказала Фантик. — При этом полковнике вообще не стоит упоминать ни одного лишнего имени. Сразу вцепится как бульдог со своими подозрениями.

Мы и дальше стали обсуждать эту тему — но не буду пересказывать наши разговоры, потому что они больше сводились к переливанию из пустого в порожнее и к обмусоливанию прежних догадок. Ну, знаете, как это бывает, когда какое-нибудь событие слишком тебя волнует и ты готов обсуждать его до бесконечности, перебирая по косточкам, но ничего нового об этом событии тебе пока неизвестно, вот ты и ходишь в разговорах по замкнутому кругу. Для того, кого это событие тоже волнует, такая ходьба по замкнутому кругу кажется безумно увлекательной — но посторонних она быстро начинает раздражать.

Нам понадобилось чуть больше часа, чтобы дойти до Стругачей. Гришкин дом был издалека заметён — недавно выкрашенный в жёлтые и синие цвета, с обновлёнными наличниками и резным крыльцом: начав работать в плотницкой бригаде, Гришка и о собственном доме стал проявлять заботу.

В доме всё было тихо, но из трубы вился дымок, так что Гришку мы должны были застать на месте.

При нашем приближении к Гришкиному дому Топа стал яростно лаять и рваться с поводка. Мне с трудом удалось утихомирить его и привязать к столбу калитки.

— Это он Гришку чует и заранее на него ругается? — спросила Фантик.

— Похоже на то, — ответил я. — Хотя как-то чересчур он завёлся. Вполне возможно, он унюхал что-то важное.

— Связанное с ружьями? — живо спросила Фантик.

— Если так, то сейчас узнаем, — ответил я. — Топа, сидеть!

Топа уселся, но продолжал ёрзать и показывать всем видом, что мы зря не обращаем внимания на то, что он пытается нам сообщить.

Мы подошли к двери и постучали. Нам никто не ответил. Мы постучали ещё раз, потом я толкнул дверь — скорее машинально, чем из осознанного желания проверить, есть ли кто в доме. К моему удивлению, дверь взяла и легко открылась.

Мы заглянули вовнутрь. В прихожей горел свет, и в дальней комнате тоже.

— Гришка! — позвал я.

Никакого ответа.

— Судя по всему, он ненадолго вышел, — сказала Фантик.

— Да, — кивнул я. — Буквально на пять минут, раз печка топится и свет не погашен. Может, он на заднем дворе?

— Давай проверим, — предложила Фантик. — А если его там нет, нам придётся ждать его у калитки — иначе Топа не впустит его в собственный дом!

Мысль была справедливой, и мы прошли за дом, посмотреть на заднюю часть двора. Там мы увидели, что большие ворота, через которые Торбышев выезжал и въезжал на своём «москвиче» (чтобы выезжать на шоссе не по главной улице деревни, а задами, по прямой дороге), широко распахнуты, а «москвича» под навесом нет.

— Куда-то отъехал, — сделала вывод Фантик. — Причём совсем ненадолго.

— Или ненадолго, или в жуткой спешке, — сказал я. — Смотри!… — я указал на следы колёс. — Тут было две машины. Одна стояла перед навесом, потом отъехала, а Гришка пустился ей вслед. Видишь, отпечатки «москвича», идущие из-под навеса, перекрывают следы другой машины! Такое впечатление, что Гришка пустился за ней вдогонку, боясь лишнюю секунду потерять — иначе бы он остановился, чтобы затворить ворота.

— Послушай! — Фантик аж задохнулась от волнения. — Может, это была машина воров? Они по старой памяти заехали к Гришке, поняли, что теперь с ним каши не сваришь и сбыть ружья он им не поможет — а он, догадавшись, зачем они приезжали, помчался за ними вслед, чтобы отобрать украденное?

— Вполне может быть, — сказал я. — Давай ещё разок заглянем в дом. А потом решим, что делать.

Мы вернулись в дом. Обойдя все комнаты, мы обнаружили три незастеленные кровати и гору грязной посуды на кухне.

— Ночевали здесь три человека, и ели тоже, — заметил я. — Причём не один день. Допустим, один из троих — Гришка. Тогда кто остальные двое?

— Его гости, — сказала Фантик.

— Это и так понятно. Наверно, приехали к нему на новогодние дни. Я имею в виду другое — могут они быть ворами ли нет?

— И почему Гришка пустился за ними вдогонку? — дополнила Фантик.

Мы вышли из кухни и заглянули в большую комнату.

— Смотри! — показал я. — Что там, на телевизоре?

Мы подошли поглядеть — и у нас дыхание перехватило.

На телевизоре лежала бронзовая табличка, с гравированной надписью:

Степану Артёмовичу
Угрюмому
от сотрудников министерства
Горячо поздравляем с юбилеем
и желаем
удачной охоты на любого зверя


— Ух ты! — присвистнул я. — Теперь все понятно!

— Выходит, ружья всё-таки стащил Гришка?

— Нет! — твёрдо ответил я. — Ружья стащили его гости. Табличку они свинтили и оставили в доме. Сегодня они уехали. Гришка стал прибираться после них, нашёл табличку, понял, в чём дело, и рванул за ними вдогонку, чтобы отобрать украденное. Он, наверно, в ужас пришёл, когда обнаружил, что они натворили! Ведь милиция наверняка решит, что он был заодно со своими гостями…

— Так что нам делать? — растерянно спросила Фантик. — Возвращаться домой?

— Времени нет! — ответил я. — Нам надо узнать, куда они направились, а то следы могут исчезнуть. Пусть Топа проследит, сколько может, куда поехали машины, а потом мы вернёмся домой. Или лучше позвоним. В соседней деревне есть телефон в медпункте, и до неё нам в десять раз ближе, чем до дома!

— Тогда вперёд! — сказала Фантик. — Не будем медлить!

— Вперёд!.. — откликнулся я.

Мы выскочили из дому, затворили дверь, и я отвязал Топу.

— Топа, ищи! Ищи, миленький! Ты ведь знаешь, что искать?..

Топа знал. Он с такой силой рванул по следу, что мне оставалось бежать за ним, чтобы не полететь кувырком. Фантик с трудом за нами поспевала. Топа проволок нас к навесу и дальше, через распахнутые ворота, по следам машин.

Я не знаю, сколько мы так бежали. У меня сложилось впечатление, что целую вечность. Иногда Топа давал мне передышку, когда притормаживал, чтобы в очередной раз обнюхать след — и устремиться дальше, не успевал я толком перевести дух. Я машинально перебирал ногами, которые словно стали и не моими собственными, я взмок так, что пот застилал мне глаза и периодически я бежал вслепую. Я боялся сделать лишнее движение рукой, чтобы смахнуть пот — такое было ощущение, что если я поднесу к лицу вытянутую назад руку, то потеряю равновесие. Фантик то отставала от нас, то немного нагоняла. Я бы не удивился, если бы она взяла и рухнула в снег — так было искажено её лицо от усталости и напряжения. И при этом её лицо все больше делалось упрямым и злым: она не собиралась сдаваться, не собиралась ссылаться потом на свою девчоночью слабость. Просто удивительно, откуда в хрупкой Фантике брались такие силы. Впрочем, занятия фигурным катанием — это ещё та закалка!

Топа вывел нас на шоссе, и довольно долго вёл по шоссе, вдоль границы заповедника, в сторону, противоположную городу и населённым местностям, все дальше и дальше от нашего дома. Меня мотало из стороны в сторону, и я уже подумывал о том, чтобы выпустить поводок и, сбавив темп, вместе с Фантиком идти по следам Топы — ведь где-то он остановится и будет нас ждать. Но тут Топа резко свернул на просёлочную дорогу, на которой виднелись свежие следы шин.

Ещё две три минуты — и мы уткнулись в две машины, пустые и запертые. Дальше машины пройти не смогли, потому что по дороге давно никто не ездил и метрах в ста от шоссе её совсем занесло снегом. Я налетел животом на багажник задней машины — это был Гришкин «москвичок» — и упёрся в него.

— Топа, погоди!.. — взмолился я. — Передышка… Ждём Фантика…

Топа остановился и оглянулся на меня. Он проявлял явное нетерпение, но вместе с тем понимал, что настаивать на продолжении преследования будет сейчас нехорошо — я, что называется, «вырубился». Вырубилась и Фантик — доплетясь до машины, она просто рухнула животом на багажник, бессильно раскинув руки.

— Не… не прижимайся щекой к металлу… — пробормотал я. — Во-первых… Можешь примёрзнуть… А во-вторых… Нельзя слишком резко остужаться, когда вспотел…

— Знаю… — простонала Фантик… — Но так приятно прижаться к холодному… Ну, Топа даёт…

— Нам надо решить, что делать дальше, — прохрипел я.

— Найти бы кого-нибудь из взрослых… — ответила Фантик. — Сами мы не справимся.

— Ну, не знаю… — пробормотал я. — Я так понимаю, Гришкины гости свернули в лес, чтобы испытать ружья, а Гришка их нагнал. Наверно, сейчас они объясняются где-то неподалёку. Двоих Топа задержит — тем более, что Гришка будет на нашей стороне, а он мужик не слабый. Так что я отпустил бы Топу — а то вдруг они ускользнут. Если они откажутся возвращать ружья — то с двумя Гришка не справится.

— Но ведь ружья, наверно, заряжены… — начала Фантик. — Ой, они не сделают с Гришкой ничего дурного, чтобы он не мог их выдать?

— Тем более надо отпускать Топу ему в помощь, — сказал я. — Если Топа неожиданно выскочит на них, подстрелить его им не удастся. А он в полсекунды свалит с ног обоих воров. Тут главное, чтобы Гришка не растерялся и успел схватить ружья.

— Может, лучше вернуться домой и позвать взрослых? — засомневалась Фантик.

Я покачал головой.

— Они могут смыться. Мне не верится, что они убьют Гришку, если он будет им мешать. Но вот шандарахнуть его прикладом по голове и укатить на машине они могут. И потом ищи их, свищи!

И тут до нас донёсся далёкий крик:

— На помощь!.. Помогите!..

— Это Гришка? — встрепенулась Фантик.

— Не могу разобрать, — ответил я. — Вообще-то, на его голос не очень похоже. Но, может, эхо искажает.

— Помогите!.. Ау!.. — опять донеслось до нас. На этот раз мы определённо разобрали, что кричат два голоса, если не три.

— Похоже, они все вместе попали в какую-то беду, — сказал я. Я поглядел на Топу. Пёс подобрался, ощетинился, и в его горле клокотал нарастающий рык. Топа вёл себя так, когда чувствовал действительно серьёзную опасность или когда собирался расправиться с обидчиком. И я принял решение.

— Вперёд, Топа! — сказал я, отпуская его с поводка. — Иди, разберись, в чём дело. Только будь осторожен. Мы идём за тобой следом.

Почувствовав свободу, Топа с признательностью взглянул на меня — и в два прыжка исчез за деревьями.

ПИСЬМО ПЯТНАДЦАТОЕ. МЫ ОПОЗДАЛИ!

Нашу усталость как рукой сняло. Мы оторвались от багажника и, обнаружив, что ноги держат нас вполне нормально, припустили вдогонку Топе.

Мы пробежали метров двадцать, когда услышали крики.

— Прогони его!.. — орал один голос.

— Топтыгин, охолонь! — это явно был голос Гришки. — Не суйся сам! Иди за помощью!

— Кто-нибудь! Сюда! — раздался третий голос.

— Семеныч! — это опять был голос Гришки. — Не ходи сюда без ружья! Отзови Топтыгина, погибнет!

— Что там такое?.. — шепнула Фантик, крепко стискивая мою руку.

— Понятия не имею, — растерянно ответил я. — Кто-то требует кого-то прогнать — наверно, Топу — и Гришка гонит Топтыгина, потому что боится, что пёс погибнет. Но если бы Топтыгин кинулся на них, то все бы уже было кончено! А если Топа почему-то медлит — почему они в него не стреляют?.. Гришка решил, что Топтыгин с отцом — и просит отца не подходить к ним без ружья… Имеет в виду, что его гости готовы на все? Но почему они тогда позволили ему предупредить отца, а не заткнули ему рот?..

— По-моему, голоса звучали как-то странно… — заметила Фантик. — Словно сверху…

— Мы подкрадёмся и осторожно выглянем, что там такое, — сказал я. — Держись за мной, а я буду держаться за стволами больших деревьев.

Короткими перебежками, от ствола к стволу, мы подобрались к тому месту, откуда звучали голоса. И, выглянув из-за очередного ствола, мы обомлели — и замерли, как вкопанные.

На небольшой полянке был утоптан и взрыт весь снег. Три мужика — Гришка и два мне не знакомых — сидели на деревьях с разных концов поляны, забравшись повыше и цепляясь изо всех сил. Их ружья валялись в снегу. А посреди полянки стоял огромный кабан — угрюмо опустив рыло, выпятив клыки и, судя по всему, взбешённый как сто чертей. Видно, он стерёг неудачливых охотников, бродя по полянке и держась так, чтобы в долю секунды настичь и поднять на клыки любого, кто рискнёт спуститься с дерева — или свалится от усталости. Теперь он развернулся к Топе, а Топа — вот молодец, не зря его учили, что с кабанами связываться нельзя! — осторожно перебирая лапами, старался переместиться так, чтобы оказаться у кабана сбоку и тщательно выдерживая расстояние, чтобы всегда успеть отпрыгнуть, если кабан ринется на него. Кабан, в свою очередь, тоже медленно разворачивался, чтобы всё время быть против Топы мордой со страшенными клыками. Так они и кружили друг против друга — двигаясь, как в замедленной съёмке.

Фантик вся побелела и опять стиснула мою руку — так сильно, что чуть запястье мне не сломала. Но я в тот момент этого и не почувствовал! Я лихорадочно думал, что делать.

Кабан громко хрюкнул, а Топа гавкнул в ответ — с какой-то особенной интонацией, словно говоря зверюге: «Слушай, хватит дурака валять, незачем нам ссориться! Уходи и предоставь этих субчиков мне — я сам с ними разберусь!»

И, кажется, кабану немного польстило, что пёс взывает к его разуму, вместо того, чтобы со всей дури бросаться в драку — кабаны вообще жутко умные твари!

Но всё это я сообразил лишь потом — и как же ругал себя, что вдруг разучился понимать нашего пса! Видно, со страху разучился — ведь его речь была для меня так же понятна, как человеческая. Но тогда я прореагировал абсолютно по-идиотски — хорошо, что всё обошлось, а могло быть что угодно!

В общем мне померещилось, что этим лаем Топа предупреждал, что готовится напасть на кабана. И я отчаянно завопил:

— Топа!..

Пёс вздрогнул. Но и кабан — тоже. Он стал щурить подслеповатые глазки и водить пятачком, принюхиваясь, с какой стороны взялись новые враги. Топа повёл себя намного разумней, чем я. Вместо того, чтобы вцепиться кабану в шею, на миг — вполне достаточный для Топы — повёрнутую зверем, и начать отчаянную битву, он предупреждающе зарычал и на шаг отступил в нашу сторону.

Кабан понял все правильно: этот ручной волк мог бы сейчас порвать его загривок, но не хочет, потому что для него важнее всего безопасность вон тех маленьких двуногих тварей, притаившихся за деревом. Наверно, считает их своими детёнышами: у ручных волков бывают странные причуды, да оно и понятно, каких глупостей не нахватаешься, живя с людьми… Суть в том, что за своих детёнышей любой зверь будет биться насмерть, а кабану вовсе не хотелось биться насмерть с таким противником. Может, он и одолеет этого ручного волка, но овчинка выделки не стоит — сам уйдёт весь изодранный. За время противостояния Топе ярость кабана несколько утихла и он мог считать себя вполне удовлетворённым тем, что загнал главных врагов на деревья. Конечно, если б не вмешательство новых лиц, кабан вполне мог бы попробовать подточить одно из этих деревьев — или подождать, пока кто-нибудь из обидчиков сам свалится ему на клыки, закоченев от холода. Но чего нет, того нет. Когда у кабанов проходит приступ ярости, собственная безопасность всегда оказывается для них на первом месте.

Осмыслив все это, кабан медленно, задом, отступил за край поляны — а там развернулся и помчался во всю прыть, с громким треском проламываясь сквозь кусты. Через пару секунд он исчез из виду, а Топа и не собирался его преследовать.

Я облегчённо перевёл дух — и сидевшие на деревьях, по-моему, тоже.

Мы с Фантиком вышли из-за ствола.

— Молодец, Топа! — крикнул я. — Гришка, слезай, он тебя не тронет!

— А нас? — спросил один из незнакомцев.

— Вам придётся немного подождать, пока Гришка соберёт ружья, а я возьму пса на поводок, — ответил я.

Гришка опасливо спустился с дерева.

— Привет, Топтыгин! — несколько заискивающе проговорил он. — Не укусишь? Если бы ты знал, как я рад тебя видеть!.. Даже не думал, что когда-нибудь повстречаюсь с тобой с таким удовольствием!

Топа вильнул хвостом, хитро сощурился, рыкнул в сторону Гришки и раззявил пасть так, что было полное впечатление, будто он широко улыбается: мол, это я тебя дразню!..

— Вот паршивец! — хихикнула Фантик. Чуть-чуть нервно хихикнула, по правде говоря: она всё ещё приходила в себя после всех потрясений.

— Уф!.. — Гришка вытер пот со лба. — Я думал, что, все, каюк нам!

— Что здесь произошло? — поинтересовался я.

— У них спроси, как они умудрились промазать по кабану, — Гришка с мрачным презрением кивнул на сидящих на деревьях. — Я-то лишь к концу разборки подоспел, гнался за ними по их следам. Кабан и меня решил на зубок попробовать — я уж сам не помню, как взлетел на дерево, завидев эту тварь!

— Хотел ворованные ружья у них отобрать? — спросил я.

— Вот именно. Как нашёл эту пластинку, отвинченную с приклада, меня словно током долбануло! Вот гады, думаю, ведь под статью меня тянут! И — за ними на всех парах! Отберу, думаю, эти ружья, и твоему батяне тихо свезу… А эти горе-охотники… — он махнул рукой.

Он подобрал ружья, а я взял Топу на поводок.

— Теперь слезайте! — крикнул я. — Только осторожно, и убегать не вздумайте!

— Охренеть можно! — проговорил мужик, первым рискнувший спуститься с дерева. — чтобы из такого ружья, да промазать! Я из разболтанного старья кабанов бил, а тут…

— Это вам наука, что чужое добро впрок не идёт, — назидательно заметил перевоспитавшийся Торбышев.

— А иди ты!.. — с досадой отмахнулся второй мужик. Отмахнулся слишком резко — и Топа недовольно зарычал. Оба вора тотчас застыли как по струнке.

— Вам ещё повезло, — сказал Гришка. — Лучше уж совсем промазать по кабану, чем легко его ранить. Тогда бы кабан на все пошёл, чтобы вам отомстить, его и свора таких собак не отогнала бы!

— Да у меня было полное впечатление, что я попал! — сказал первый мужик. — А потом гляжу — на кабане ни царапинки, и он на меня прёт! Он бы точно меня задрал, если б не Сенька!

— Ага, — второй мужик тоже не мог сдержать возбуждения. — Я близко был! Хотел подстрелить кабана, нажал на курок — осечка! Ну, как курок щёлкнул, кабан на меня посмотрел. Как раз Пашке хватило времени, чтобы бросить ружьё и на дерево взлететь! Кабан, не будь дурак, на меня! Я — тоже на дерево! Кабан нас сторожить уселся, а тут Гришка идёт…

— Вот дурацкая смерть была бы, если бы из-за вас меня кабан съел! — в сердцах сказал Гришка.

— Так мы ж тебе кричали… — стал слабо оправдываться первый мужик — тот, которого звали Сенькой. — Предупреждали тебя…

— Погодите! — сказал я. Мне припомнился степановский ковёр — с его охотниками, стреляющими мимо цели. — Неужели вы не видели, как пуля попала в кабана или в снег?

— Да где там было смотреть! — ответил неудачливый стрелок. — Хотя, говорю, мне показалось сначала, что я попал…

— Как вы стояли? — спросил я.

— Да возле тех деревьев, на которые потом сиганули.

— А где кабан был?

— Вон там, — указал Пашка. — Он на прикормку вышел. Мы её специально оставляли — и накануне Нового года, и вчера.

— Значит, пуля шла вон оттуда вон туда? — я показал рукой.

— Верно.

— Топа, сторожи, — сказал я, отпуская поводок. — Не двигаться!

Мужики напряглись.

— Слышь, парень, ты бы всё-таки придержал его! А то, неровен час, кинется!..

— Он не кинется, если вы не будете дёргаться, — твёрдо заверил я. И поглядел на Гришку. — Гриш, ты не подержишь его две минуты? Для их спокойствия… Не бойся, он не рванёт.

Я думал, Гришка откажется. Но он, сделав глубокий вдох, нагнулся за поводком — и с глубоким выдохом выпрямился, будто из ледяной воды вынырнул.

— После этого кабана я с Топтыгиным готов под ручку ходить!.. — сказал он. Но поводок он всё равно держал с большой опаской, словно ёжика в руки взял, и, конечно, тут же бросил бы поводок, если бы Топе вздумалось рвануть. Но даже это символическое сдерживание Топы несколько успокоило мужиков. Во всяком случае, они перестали таращить глаза и цепенеть как кролики.

— Что ты хочешь? — тихо спросила Фантик, догнав меня.

— Я вспомнил степановский ковёр, — объяснил я. — Когда я его вчера разглядывал — пока секретарь его чистил — мне стала заметная ещё одна ненатуральная вещь. Все охотники на нём промахиваются. В жизни так не бывает. А ты можешь себе представить, чтобы два раза подряд подвели ружья, принадлежащие такому охотнику, как Степан Артёмович?

— Да, такое представить трудно, — признала Фантик.

— А если вспомнить при этом, что на охоте Степан Артёмович всегда рискует, потому что хочет доказать, что он — лучший охотник в мире? И что об этом знают все — включая, разумеется и мафию, которая хочет его убрать?

Говоря это, я тщательно осматривал снег.

— Ты хочешь сказать… — у Фантика перехватило дыхание. — Хочешь сказать, что кто-то ухитрился специально испортить ружья?

— Скорее, смухлевал с патронами. Одно ружьё дало осечку — вполне можно предположить, что в патроне не было пороха. Если б осечка произошла у министра — все бы списали потом на городской брак. Но вот второе ружьё… Выстрел-то раздался как надо — то есть, с грохотом. И, судя по всему, пуля задела кабана. Если бы она просто просвистела мимо, кабан бы развернулся и убежал. Кабаны впадают в ярость только тогда, когда их больно заденет — тогда они стараются отомстить, понимаешь? И охотник уверен, что попал как надо… Выходит, пуля-то в кабана попала — и ударила его ровно настолько, чтобы он озверел, но при этом ничуть не пострадал. Мы ведь видели его — на нём не было ни капли крови…

— И что ты думаешь?

— Мы тысячу раз читали и видели по телевизору, как в разных странах полиция стреляет резиновыми пулями во время беспорядков. Большого вреда они не приносят, но синяки набивают крутые, иногда человек и сознание теряет. Я думаю, кто-то подсунул что-то вроде такой резиновой пули… Которая выглядела как настоящая, а большого вреда причинить не могла. Надо ещё учитывать, что у кабанов чувствительность намного меньше, чем у людей. И сила жизни огромная! Если кабана не свалишь насмерть, он даже с тяжёлой раной ещё долго может сражаться…

Я тщательно перекапывал снег возле подкормки, с той стороны, откуда стрелял Сенька.

— Ничего не могу найти! — пожаловался я. — Видно, кабан затоптал глубоко в снег, пока метался по поляне.

— Так зачем искать? — спросила Фантик. — Ведь все остальные пули остались у охотников, так? Значит, можно их осмотреть…

— А ведь верно! — я выпрямился. — Мужики! — окликнул я. — Где коробки с патронами?

— В багажнике машины, — ответил Пашка. — Там же, где третье ружьё.

Я подошёл к Гришке и взял поводок.

— Пошли туда. У кого из вас ключи от машины?

— У меня, — широко ухмыльнулся Гришка. — Они оставили ключи в замке зажигания, а я их прибрал, чтобы они удрать от меня не могли, если ружья возвращать откажутся.

— Ах ты, падла!.. — не выдержал его друг Сенька.

— Ага, так я и позволил бы вам под монастырь меня подвести, — возразил Гришка. — Учитывая ещё, что ружья вы спёрли очень ценные — я ведь знаю, кто такой Угрюмый, и понимаю, что барахла он не держит — и что следы привели бы ко мне… Кстати, и багажник их машины открывать незачем. Ружьё и патроны я уже к себе переложил.

— Скотина!.. — сквозь зубы процедил Пашка. И опасливо глянул на зарычавшего Топу.

— Это вы скоты! — парировал Гришка. — Я бы вас на порог не пустил, если б знал, что вы меня в такую историю втянете!

— Поехали!.. — потянул я Гришку.

— А с этими что делать? — спросил бывший вор.

— Пусть катятся на все четыре стороны! — сказал я. — Ты даже не представляешь, как они нам помогли… Потом объясню. Сейчас нам нужно как можно скорее вернуть ружья. Это очень важно!

— Ладно, будем считать, что они достаточно наказаны! — усмехнулся Гришка. — Им кабан стал и судьёй, и прокурором! — он покосился на Топу. — Вот только, выходит, он будет позади меня сидеть? За шею не схватит?

— Нет, что ты! — я даже возмутился.

— Тогда пошли, — Гришка пошёл с полянки в сторону шоссе, на каждом плече — по ружью.

— Эй, ключи от машины верни! — крикнул Пашка.

Гришка повесил ключи на ветку.

— Заберёте, когда мы отойдём! — крикнул он. — Держитесь подальше, глаза не мозольте собаке! Вас никто не выдаст — ни я, ни ребята — если не будете глупить!

Мы почти дошли до машины, когда увидели, что два Гришкиных дружка осторожненько подошли к ветке и забрали ключи. Гришка сел за руль, мы устроились на заднем сидении — и через минуту мы уже мчались по шоссе.

— Нагрянули ко мне на Новый год, — стал рассказывать Гришка, не поворачивая головы. — По старым делам дружки. Кабана завалить им приспичило. Мол, они по пути ко мне и подкормку подбросили, выследив перекрёсток кабаньих троп. Нет, говорю, это дело не для меня, в заповедник охотиться не полезу, чтобы Семеныча — отца твоего, то есть — доверие не обманывать, и вообще я болен. Что-то так поясницу прихватило, что буквально ни сесть ни встать не мог — застудил, наверно. Но, говорю, если вы леснику мой подарок свезёте, то, может, он вам и разрешит зверюгу завалить. Скажите, что, мол, я за вас просил. Вывели они, значит, свою машину, погрузили на верхний багажник балясины для перил вашей лестницы на второй этаж — я ж давно говорил вам, что заменю вам балясины на новые и красивые — и поехали. Как уехали с балясинами, так и вернулись. Что такое, говорю, нелады какие? Да нет, отвечают, ничего особенного, просто огромная собака, о которой ты нас предупреждал, на дороге сидит, близко подъехать не даёт, а докричаться до людей мы не смогли. Ну, я Топу знаю, он ведь суров бывает, так что поверил им. Ладно, говорю, как оправлюсь, сам эти балясины отвезу. Может, оно и к лучшему — установлю заодно, — Гришка рассказывал обстоятельно, с деревенской неспешностью. — На следующий день мои голубчики опять в лес намылились. Надо, говорят, подкормку для кабанов обновить, ты, мол, не надумал охотиться? Нет, говорю. И вообще, говорю, у вас ружей нет, а своё ружьё я вам не дам. Они смеются. С ружьями, мол, говорят, проблема не ахти, а прикормку мы всё-таки подбросим, а там видно будет. И уехали. А сегодня с самого утра их как ветром сдуло. А мне полегчало, я встал, начал по дому прибирать. И на эту пластинку наткнулся! Что Угрюмый в заповеднике уже охотился — я знал, и понял так, что он опять приехал, а что на пластинке ему «удачной охоты» желают — так, значит, ему ружьё на юбилей дарили, а эта пластинка к прикладу была привинчена! Словом, все мне стало ясно — и я рванул вдогонку за ними! Они приблизительно упоминали, в каком месте подкормку оставляли, вот я и ехал по шоссе, пока не увидел свежие следы колёс, в лес, значит, уходящие… Только свою машину рядом с их машиной поставил — выстрел услышал, а потом крики… Ну, остальное вы знаете… — он задумчиво покачал головой. — Это ты прав, Борька, что решил их не выдавать. Так они тише воды ниже травы сидеть будут, а если б мы их в милицию сдали, то или они сами, или другие дружки мне бы потом отомстили. Впрочем, всё равно надо будет Семенычу все рассказать, пусть он решает, сдавать их или нет. Хотя, я думаю, он с нами согласится — он ведь понимает, что мне потом могут крепко насолить в отместку! А теперь вы рассказывайте, что и как, почему такая спешка.

— Министра хотят убить, — сказал я. — Он с мафией сцепился. Вот и отсиживается пока что в нашем заповеднике. Втайне, понимаешь?

— Теперь понятно, почему милиция до сих пор ко мне не пожаловала, — хмыкнул Гришка. — Ведь они из-за любой кражи ко мне бегут. А тут, значит, втихую расследование проводят, чтобы лишний слух не пошёл, что министр в наших краях. Так?

— Наверно, так, — согласился я. — А теперь скажи мне, ты можешь себе представить, чтобы у такого охотника, как министр, ружья два раза подряд сбой давали — одно промазало, второе вообще осеклось?

— Фью!.. — Гришка присвистнул. — По-твоему, кто-то специально мог подпортить?

— И учти ещё одну вещь, — сказал я. — Угрюмый любит быть на точке один, чтобы на него кабана выгоняли, а он укладывал зверя точным выстрелом. Никому не позволяет близко находиться, чтобы подстраховать на всякий случай! Поэтому если бы у министра ружьё сбой дало — рядом не было бы напарника, чтобы хоть на несколько секунд отвлечь кабана и дать министру время забраться на дерево! Все знают, что министр любит рисковать — и, если с ружьями и патронами что-то сделали сознательно, то вариант выбрали почти беспроигрышный!

— Выходит, если б мои дружки не спёрли ружья, министр уже был бы мёртв? — несколько ошалело спросил Гришка. — Ты, случаем, не присочиняешь?

— Нисколько. Вот приедем — можешь у отца спросить. Он тебе подтвердит, что все очень серьёзно. Конечно, надо патроны и ружья осмотреть. Но если с ними что-то не так — то, получается, твои дружки министра спасли! Ведь иначе бы он ещё вчера потребовал организовать ему охоту!

— Тогда им памятник ставить надо, при всей их дури! — сказал Гришка.

Мы уже свернули на лесную дорогу к дому.

— Вот здесь машина министра съехала в кювет, — показал я. — Пока ездили за досками и рядом с машиной никого не было, они и вскрыли багажник. Если б они оказались здесь на пятнадцать минут раньше или позже — то ничего бы не произошло!

— Ясненько! — кивнул Гришка. — Вот ведь правильно говорят: «Что Бог ни делает — всё к лучшему!»

Мы въехали во двор, и я с удивлением увидел, что машины министра нет на месте.

— Странно, куда она могла деться? — пробормотал я.

Но времени размышлять у нас не было. Отец — видимо, завидев Гришкину машину в окно — уже вышел на крыльцо.

— Папа! — я выскочил к нему. — Мы с Гришкой нашли ружья! Но это ещё не все!..

— Догадываюсь!.. — ответил отец. У него лицо просветлело — похоже, у него камень с души упал, когда он услышал, что треклятые ружья отыскались.

— Ты не понимаешь! — возбуждённо проговорил я. — Ружья и патроны кем-то испорчены — и, кажется, намеренно! Из них нельзя убить кабана! Если бы министр пошёл с ними охотиться — он бы погиб!

Отец схватил меня за плечи и встряхнул.

— Что за чушь ты городишь?

— Это вовсе не чушь! — возмутился я. — Мы сами видели, как это было!

— Точно, мы видели, как они на деревьях сидели, — вмешалась Фантик.

— Если бы Топтыгин кабана не отогнал, то всем пришлось бы плохо, — поддержал нас Гришка, выбравшийся из машины и тоже подошедший к крыльцу.

Несмотря на всю бессвязность этих объяснений, отец основное понял.

— Ладно! — сказал он. — Прежде всего можно министра обрадовать, что ружья нашлись, а с остальным потом разберёмся… Юрий! — окликнул он охранника, выглянувшего из баньки на поднятый нами шум. Только сейчас мы заметили, что над банькой вьётся дымок — видно, министр опять решил попариться. — Скажи Степану Артёмовичу, что ружья нашлись!

— В одну секунду! — откликнулся полковник. Его голос прямо-таки зазвенел от восторга. — Влад! — на ходу оглянувшись, крикнул он. — Ружья нашлись! — и через секунду он ушёл в доме министра.

Взволнованный Влад выскочил из бани.

— Ну, слава Богу! — сказал он. — Вроде, наши головы на плечах останутся… Как вы их нашли? — спросил он у отца.

— Григорий привёз, — отец кивнул на Торбышева. — Прошу любить и жаловать. Перевоспитанный вор высшей квалификации. Думаю, в своё время он и Багдадскому вору нос бы утёр!

Гришка, вообще-то, не любил, когда поминали его воровское прошлое, но тут он прямо расцвёл — видно, шутливо преувеличенные похвалы отца всё-таки приятно пощекотали его тщеславие.

— Так это вы ружья увели? — Спросил Влад, созерцая Гришку с хмурым подозрением.

— Наоборот! — сказал отец. — Он выследил воров и элегантно изъял у них ружья. По моему поручению. Я решил, что лучше действовать неофициально — чтобы меньше было трезвона, что министр сейчас в заповеднике. А так он — ни-ни!

Отец подмигнул Гришке, и тот понял: не надо делать круглые глаза на эту версию событий, которую срочно сочинил отец. Эта версия — действительно самая лучшая, и надёжно оградит Гришку от всех неприятностей.

— И вообще, если бы я ружья увёл, я бы замок не взламывал, а отпер бы его так изящно, что вы бы долго ничего не заметили! — сказал Гришка, поддерживая игру отца.

Влад расхохотался.

— Вот что значит местная специфика! — сказал он. — Думаю, это повеселит Степана Артёмовича… Что такое? — он в испуге поглядел на Юрия, который выскочил из дома бледный как смерть.

— Министра нигде нет! — объявил полковник.

— Разве он не уехал на машине? — удивился я.

— Нет, — ответил Влад. — Он велел нам готовить баньку, а поскольку секретарь при слове «банька» скис, Степан Артёмович сжалился над ним и отправил в город, отослать почту. Секретарь уехал один!

— Погодите… — вмешалась Фантик. — Давайте спросим у Ваньки! Он ведь хотел вести наблюдение в бинокль, может, он видел, куда вышел министр!

— Если он что-нибудь видел… — Юрий, не договорив, устремился в наш дом.

— Что такое? — привлечённые шумом, на крыльцо вышли наши мамы и дядя Серёжа.

— Ружья нашлись — зато министр пропал! — ответил я, проносясь мимо них вслед за отцом и охранниками. Все потянулись назад в дом, а напоследок втиснулись Фантик и Гришка.

Я взлетел наверх, перепрыгивая через две ступеньки, и оказался в нашей комнате почти одновременно со взрослыми.

Ванька сидел у окна. Он оторвал бинокль от глаз, когда в комнату ввалилась целая толпа.

— Иван! — сказал отец. — Ты не знаешь, куда делся министр?

— Как куда? — удивился Ванька. — Уехал.

— Уехал на машине? — севшим голосом спросил полковник.

— Ну да! Сначала вышел секретарь и сел за руль, а потом министр выскочил из дому, оглянулся, быстро забрался в машину и они отъехали! У меня ещё мелькнула мыслишка, что он хочет куда-то прокатиться втайне от вас, но я решил, что это не моё дело.

— Неужели он поехал сам искать ружья?.. — пробормотал Влад. — Ведь это…

— Наверно, поехал, — сказал Ванька. — Он получил какую-то записку, которую сжёг в камине, а потом заторопился и о чём-то говорил с секретарём. Наверно, с него потребовали выкуп за ружья!

— Но как с него могли потребовать выкуп за ружья, если ружья уже у нас?.. — растерянно сказал я.

Полковник Юрий безнадёжно махнул рукой.

— Вот, значит, как они его выманили! О, Господи, если бы вы привезли ружья на полчаса раньше! Министр не попался бы в эту ловушку!..

Я почувствовал холодное отчаяние. Если бы знать, что каждая минута на счёту!.. Но нет, это бы ничего не изменило! Мы бы все равно опоздали — считай, безнадёжно!

ПИСЬМО ШЕСТНАДЦАТОЕ. НАПЕРЕГОНКИ СО ВРЕМЕНЕМ

Удар для всех оказался очень силён, а для охранников, надо думать, вообще нокаутирующий. Но они, как настоящие профессионалы, сумели его выдержать и не медля взялись за дело, даже не подумав опускать руки.

Полковник вытащил мобильный телефон.

— Алло, Михаил? У нас сбежал министр… Да, и, по всей видимости едет прямо в ловушку… С ним секретарь, но секретарь, как ты понимаешь, не защита. Сигнал всем постам ГАИ — задержать машину министра, если завидят. Всем патрулям в городе смотреть в оба! Словом, ты знаешь, что делать!.. — он отключился от связи и сумрачно поглядел на нас. — Все. Сейчас на ноги будут подняты все, кто возможно, по всей округе. А мы попытаемся разобраться в том, что произошло здесь, — он присел перед Ванькой на корточки. — Ты можешь мне рассказать в подробностях, что ты видел? Ты видел, как министр получил письмо?

— Я не видел, как он его получил. Я видел, как он заходит в комнату, распечатывает письмо и читает. Он так подпрыгнул — даже кофе пролил!

— То есть, он нашёл письмо, которое ему каким-то образом подкинули?

— Наверно, — Ванька пожал плечами. — Я не знаю. Я рассказываю то, что видел. Вот министр заходит в комнату. Конверт держит в руке. Садится на диванчик, вскрывает конверт, начинает читать письмо, держа его вот так, — Ванька изобразил человека, читающего письмо на расстоянии вытянутой руки. — Другую руку протягивает за кофейником. Берет кофейник, приподнимает, и тут вздрагивает так, что кофе выплёскивается на столик — ну, на этот, на колёсиках. Кофе расплёскивается по столику. Министр даже растерялся и промокнул кофе письмом, потом спохватился, скомкал письмо и конверт и швырнул их в камин. В камине горел сильный огонь, и письмо сразу вспыхнуло, хоть и вымокло в кофе, только дыма от него пошло побольше, чем от всего другого. Потом министр позвал секретаря и стал с ним о чём-то говорить. Потом он с вами поговорил, вы пошли затапливать баню, а секретарь стал возиться с машиной. Министр ушёл куда-то вглубь дома, а потом появился уже одетым. Наверно, через полчаса. Ну, может, минут через сорок.

— Ты не видел человека, который подкинул письмо? — спросил полковник Юрий.

— Нет. Но я ведь не всё время торчал у окна. Я ещё и «паззл» складывал.

— Жаль… — вздохнул полковник. — Что ж, пойдём осмотрим комнату, в которой министр читал письмо. И пожалуйста, — обратился он к собравшимся. — Не ходите за нами всей толпой. Дело серьёзное, и вы нам будете только мешать.

Его не очень послушались, но всё-таки вплотную за охранниками ходить перестали. Охранники направились в дом министра, мы за ними. Даже Ванька выскочил, напялив шапку и шубу. Мама хотела было удержать его, но махнула рукой.

Я даже не обратил внимания, что во дворе Ванька от нас отстал — так я был увлечён происходящим и так мне не терпелось поскорее сообщить полковнику важнейшие новости, которые ему обязательно надо было знать.

Полковник быстро и профессионально оглядел комнату.

— Ну, камин нам письма не отдаст. Ага, вот и подсохшая лужица на столике. Министр читал письмо на расстоянии вытянутой руки. Дальнозоркостью министр не страдает, значит, скорее всего, письмо было написано крупными буквами — такие буквы удобно читать, отодвинув листок подальше от носа. Так крупно обычно пишут печатные буквы, а печатными буквами пользуются тогда, когда составляют анонимку и хотят скрыть свой почерк. Да, судя по всему, это было письмо с предложением выкупить ружья…

Да, полковник был асом своего дела — выводы делал чёткие, быстрые и логичные. Я не мог не восхищаться им, хотя не скажу, что он стал мне больше нравиться, со всей его подозрительностью и какой-то ледяной жёсткостью.

— Теперь остаётся молить Бога, чтобы письмо было написано фломастером или чем-нибудь ещё, боящимся воды, — сказал полковник. — Где у нас тут фонарик? Ага, вот он! — он включил фонарик под крышкой столика, так что его свет проникал сквозь тёмное стекло, и восторженно провозгласил. — Есть!

Мы все подались к столику. Действительно, в кофейном пятне виднелись какие-то линии и разводы. Нам понадобилось минут пятнадцать, чтобы более-менее разобрать текст, угадывая недостающие буквы и слова — не надо забывать, что письмо отпечаталось в зеркальном отражении, и это создавало дополнительные сложности.

Вот что у нас получилось:

УВАЖАИМЫЙ МИНИСТР!
Я УВИДЕЛ ТАБЛИЧКУ НА ПРИКЛАДЕ И ПОНЯЛ, ЧТО ЭТО ВАШИ РУЖЬЯ, КОТОРЫЕ Я СТАЩИЛ. Я ХОЧУ ВИРНУТЬ ИХ ВАМ, НО БОЮСЬ. НЕ НАДО МЕНЯ НАКАЗЫВАТЬ. А ЕСЛИ ВЫ СМОЖЕТЕ МНЕ ЗАПЛАТИТЬ ЯЩИК ВОДКИ, Я ВООБЩЕ БУДУ ОЧЕНЬ РАД. Я БУДУ ЖДАТЬ ВАС НА БАРАХОЛКЕ СЕГОДНЯ В ТРИ ЧАСА ДНЯ И ПОТОМ, ПОТОМУ ЧТО ВДРУГ ВЫ АПОЗДАЕТЕ. Я ВАС УЗНАЮ, ПОТОМУ ЧТО ВИДЕЛ ПО ТЕЛЕВИЗОРУ. ТОЛЬКО БУДЬТЕ БЕЗ ДРУГИХ ЛЮДЕЙ, ИНАЧЕ Я СПРЯЧУСЬ И РУЖЬЯ ВАМ НЕ ОТДАМ. Я НЕ ХОЧУ, ЧТОБЫ МЕНЯ ПОСАДИЛИ. ПОЭТОМУ И ЭТО ПИСМО СОЖГИТЕ, ЧТОБЫ МЕНЯ ПОТОМ НЕ ВЫСЛЕДИЛИ.


— Фальшивка! — сказал отец. — Но кому она понадобилась?