11. Измайлово: старушка подлинная, икона поддельная. Адрес старушки известен. Известно, что есть «жучок» Виктор Григорьевич, помогающий старушке обманывать иностранцев, потому что, якобы, только он может сделать разрешение на вывоз такой «ценной» иконы.
— Очень хорошо! — сказал Осетров. — А теперь сосредоточьтесь и внимательно поглядите на все пункты вместе. Есть у кого-нибудь хорошие идеи, какие тут скрытые связи можно установить?
И мы задумались. Пожалуй, для вашего удобства я воспроизведу весь список целиком, чтобы и вы могли охватить его глазом и тоже подумать.
1. Имеется телефон, по которому нужно обращаться, если хочешь продать старинную икону.
2. «Анна Ивановна» — не Анна Ивановна, а художница Наталья Васькова.
3. Васькова с кем-то созванивалась и была довольна, что иностранец, получая разрешение на вывоз иконы, не раскусил подвох.
4. Кто-то хотел убить Буркалова Игоря Васильевича.
5. До этого Буркалов продал кому-то несколько старинных икон, которые по дешевке приобрел в деревне.
6. Разрешение на вывоз поддельной иконы оформлено датчанину Хансу Гьельструпу неким молодым человеком, который называет себя Олег Кириллович.
7. Разрешение на вывоз было оформлено в выходной день, с нарушениями, и за сто долларов побора.
8. Арбат: старушка подлинная, икона поддельная. Можно найти и продавщицу иконы, и покупательницу, и саму икону, если понадобится для экспертизы.
9. ВДНХ: старушка подлинная, икона поддельная. Обстоятельства вокруг разрешения на вывоз иконы — чистые, без нарушений.
10. Ордынка (Третьяковка): старушка подлинная, икона поддельная. С разрешением на вывоз все чисто, без нарушений.
11. Измайлово: старушка подлинная, икона поддельная. Адрес старушки известен. Известно, что есть «жучок» Виктор Григорьевич, помогающий старушке обманывать иностранцев, потому что, якобы, только он может сделать разрешение на вывоз такой «ценной» иконы.
— Что ж, — сказал директор, видя, что пауза затягивается. — Может, наши гости хотят пока что-нибудь сказать? Виталий Яковлевич?
Виталий Яковлевич поскреб подбородок.
— Подделка, конечно, самого низкого качества, — сказал он, рассматривая икону. — Рассчитана на людей ничего не смыслящих в этом.
Принять ее за хорошую работу можно только издали, при определенном освещении… Если б на, например, на сцене стояла. В общем, я бы казал, что, скорее всего, мы имеем дело с мелким мошенничеством. Впрочем проверить надо. Я почти не сомневаюсь, что кого-то из троих известных нам «оформителей разрешений» — либо этого Олега Кирилловича, либо безымянную пока девушку, ему помогающую, либо Виктора Григорьевича с черной бородой — наши давно обработали, и они добросовестно предоставляют нам нужную информацию. Не удивлюсь, если и все трое подписаны, потому и участвуют в мошенничествах, не особо боясь последствий. Знают, что мелкие грехи им простятся, если они вовремя доложат о попытке крупной контрабанды… Вы как думаете, Николай Иванович?
— Похоже на правду, — кивнул генерал. — Но давайте послушаем, что ребята скажут. Мне интересно, что в их головах варится.
Жорик поднял руку.
— Да, Шлитцер? — сказал Осетров.
— У меня идея такая, — Жорик встал, — что врага надо бить его же оружием!
— В смысле? — Осетров не очень понял, да и все мы, надо сказать не врубились.
— Я о том, что хочется этой Васьковой разыгрывать старушку — ну и пусть ее! Я предлагаю переодеть меня «бабушкой Алешки» — вы мои способности знаете, я старушку отменно сыграю. Икону мне какую-нибудь подберете, и позвоню я по этому телефону, и сойдусь напрямую с этой Васьковой! «Добрый день, милая, это здесь, что ли, икону могут купить?» — изобразил Жорик дребезжащим старушечьим голосом. — Нужно только грим навести, вены там вздувшиеся, старческую кожу, седой парик нахлобучить — это пара пустяков! Представляете — две поддельные старушки лицом к лицу! Это ж умереть можно будет!
— Может, и можно будет, — Осетров старался говорить сухо, но улыбку сдержать не мог, — только это не выход.
— Но почему?! — заспорил Жорик. — Я столько ценного узнать смогу…
— Кто его знает, сможешь или нет, — сказал Осетров. — А вот что влипнуть ты сможешь и насторожить всю их компанию, это да. Начнем с того, что вовсе не факт, что ты с Васьковой встретишься. Скорей всего, встречаться по поводу продажи иконы ты будешь совсем с другими людьми…
— …И эти люди почти наверняка мне предложат где-нибудь с их подделками стоять! — выпалил Жорик.
— Опять-таки, то ли предложат, то ли нет, а риск для тебя слишком большой. Нет, не дам я разрешения на эту авантюру, — сказал наш директор.
Жорик немного скис.
— Но прошу хотя бы эту идею иметь в виду, чтобы воспользоваться ею, если необходимость возникнет, — сказал он. — Вы же знаете, что актер я первоклассный! Как я Бабу Ягу играл, и…
— Хорошо, — кивнул Осетров. — Иметь в виду будем. Садись. — Он повернулся к поднявшему руку Володьке Дегтяреву. — Слушаем тебя.
— Меня удивляет, — сказал Володька, — что один случай довольно резко отличается от остальных. Тот случай, что на Тверской. Всюду были настоящие старушки, а тут — молодая женщина, переодетая старушкой. Всюду было организовано так, чтобы разрешение на вывоз можно было получить без нарушения каких-либо правил и законов, а тут — человек забирает из конторы на выходные служебную печать, и не просто служебную… она ведь наверняка гербовая, государственная, так?.. и дальше готов мухлевать с документами, оформив кое-что задним числом, то есть, действует, рискуя всей карьерой и почти подставляясь под уголовное дело, и ради чего? Ради лишних пятидесяти долларов?.. Но это же несерьезно! Почему было не уговорить этого датчанина подождать до понедельника и сделать все без нарушения правил? И здесь же странным образом возникает попытка убийства этого художника, Буркалова, — соседа по мастерской, одного из главных действующих лиц этой странной истории, Васьковой! Очень странно!
— Хорошо, — сказал директор. — Еще идеи есть?
Лешка Конев поднял руку.
— Я хотел бы спросить у Виталия Яковлевича… Виталий Яковлевич, вам очень много известно о том, что в мире искусства делается. Вы не знаете случайно, сколько Васьковы получают за свои картины?
— Почему же, знаю, — улыбнулся Виталий Яковлевич. — Оба они — художники модные, поэтому и работы их стоят немало. Евгений Васьков получает от двух до трех тысяч долларов за полотно. Наталья Васькова — поменьше, от тысячи до полутора тысяч долларов, но и это по нашим временам очень хорошо.
— Я приблизительно так и думал, — сказал Лешка. — На своих картинах они могут зарабатывать приблизительно по пять тысяч долларов в месяц на двоих. А с поддельной иконы им выходит не больше чем по двадцать пять долларов, учитывая, что и труд старушек надо оплачивать, и многим другим платить, чтобы все шло без сучка и задоринки. То есть, я исходил из расчета, что в среднем им удается сбывать подделку за восемьдесят долларов. Возможно, я и преувеличил, хотя думаю, что не намного. Сколько подделок они могут сделать в месяц и скольких старушек нанять, чтобы эти подделки реализовать? Ну, допустим даже по пять икон в день, сто пятьдесят в месяц. Получается четыре с половиной тысячи дохода в их карман. Меньше их дохода как самостоятельных художников, и к тому же, если они делают по пять икон в день, у них, наверное, на свои картины времени не остается. А ведь им выгоднее написать еще картину на продажу, чем наштамповать пятьдесят икон! Об этом я уже говорил, когда мы отчитывались: это слишком дешевый бизнес! Если уж делать подделки для всей Москвы, то делать их лучшего качества — я думаю, это у них не так много времени заняло бы — и сбывать их можно было бы долларов по сто пятьдесят, по двести. Да и еще ведь расходы на доски, на краски… Получается много суеты и напряга ради того, чтобы остаться в убытке, по сравнению с тем, что они иначе могли бы заработать. Вот это я и хотел бы особо отметить. И еще. Если Буркалова хотели убить, то за большие деньги — за его мастерскую или еще за что-то. А ради тех денег, которые вращаются в этой афере с иконами, не убивают, да и как Буркалов может быть причастен к этой афере? Если бы он был одним из изготовителей икон, мы бы обязательно нашли следы. С другой стороны, не надо забывать, что он и вправду — сосед Васьковых, и мог много знать об их делах. Я все это к тому, что или Васьковы ведут очень хитрую игру, и их бизнес намного круче, чем кажется, либо они вовсе не главные, и участвуют они в этой игре из интереса, из озорства, помогая кому-то дурить иностранцев, но при этом вкладывая в дуриловку ровно столько сил и средств, чтобы это не мешало их основным занятиям. Мне кажется, что переодевание Натальи Васьковой говорит в пользу этой второй версии: Васьковым нравится морочить людей, наказывая их за жадность и глупость, любят они розыгрыши, вот и все. Конечно, надо как можно скорее найти Буркалова в его деревне Поплавцы и выяснить, кому он встал поперек дороги или что такого опасного ему может быть известно. Думаю, покушение на него никак не было связано с иконами.
— Хорошие соображения, — одобрил Виталий Яковлевич. — Но тут есть, что возразить. Например, если допустить, что Евгений Васьков продолжает писать картины как писал, а иконами занимается жена, то получается, что он-то ничего не теряет, а она вместо полутора тысяч долларов приносит в семейный бюджет около трех тысяч. Ради такой весомой прибавки можно и покрутиться, верно? Но все-таки что произошло на Тверской? Почему этот случай отличается от прочих, и могут ли эти странности быть связаны с попыткой покушения на Буркалова, который, заметим, сам до этого был впутан в перепродажу икон. Мне кажется, я смогу вам дать ответ. Для этого мне надо сделать только один звонок.
Он вынул из кармана мобильный телефон и набрал номер.
— Привет, Сергей… Слушай, тебе ничего не говорит такое имя, Ханс Гьельструп? Да вот, всплыло, в довольно забавных обстоятельствах, и, вроде, слышал я его когда-то, но где и когда… Да, датчанин… Да, все точно… А ты не знаешь, связывало его что-нибудь с Васьковыми, Евгением и Натальей? Ах, вот как! Тогда все ясно. Да так… Благодарю за консультацию. До скорого.
Убрав телефон, он обратился к нам.
— Да, все встало на места… Понимаете, я обратил внимание на еще одну странность, о которой вы упомянули в своих рассказах, но, похоже, значения ей не придали. «Анна Ивановна» — то есть, Наталья Васькова — сообщила вам, что может и не продать икону, «если покупатель ей не понравится». Зачем она оставила за собой право выбора покупателя? Не потому ли, что ей надо было отдать эту икону конкретному человеку?.. — Виталий Яковлевич глубоко вздохнул. — Этот Ханс Гьельструп — довольно известный коллекционер современного искусства.
Из таких, знаете, любителей, которые часами могут красиво рассуждать, чем одно абстрактное пятно отличается от другого и в чем гениальность картины, состоящей из старого тапочка и нескольких пакетов от пылесоса, приклеенных к холсту, но при этом не отличит, скажем, французскую живопись восемнадцатого века от голландской семнадцатого, а уж подлинную икону от поддельной не отличит тем более. Он узнает какие художники модные, таких и покупает. При этом он жадноват и не очень честен, хотя человек богатый. В прошлый приезд в Москву он надул Васьковых — взял несколько их картин и уехал, не рассчитавшись до конца и пообещав, что, в виде оплаты, пригласит их в Данию за свой счет и по Европе покатает. Обещания своего он, конечно, не сдержал. Васьковы всей Москве жаловались, да и иностранным своим покупателям тоже, как их прокатил этот Гьельструп. А в этот приезд он просто избегал встречи с ними. Подать на него в суд Васьковы не могли, потому что все расчеты, естественно, велись из рук в руки, под честное слово, без всяких расписок. И они решили отомстить ему иначе, понимаете? Если Гьельструп купит как подлинник грубую подделку и начнет всем ее показывать, хвастаясь — его репутации будет нанесен такой урон, что многие художники откажутся иметь с ним дело! Да он посмешищем всей Европы станет! И уж, конечно, Васьковы позаботятся пошире растрезвонить о том, как они его умыли. Разумеется, Васьковы — Наталья, по крайней мере — как-то связаны с производством и продажей подделок, и вообще с рынком икон. Об этом говорит и то, что она дала вам телефон, по которому всегда купят хорошую икону у старушки, и то, что она до тонкостей знала, где и как стоят эти бабушки с иконами и как себя ведут, и то, что, судя по вашим описаниям, ее икона была подделана по точно такой же технологии, как и все остальные. Как эта, например.
Мы с Лешкой закивали, в классе слышалось хихиканье тут и там — все уже просекли, в чем дело, — а Виталий Яковлевич продолжил.
— Разумеется, Гьельструп, при его жадности и… и, скажем так, безграмотности, по большому-то счету, не мог бы не клюнуть, увидев бабульку, которая задешево продает старую икону. И тут, конечно, какой-то бабушке-старушке дело поручить нельзя. Надо действовать самой. Да еще приятно и месть осуществить собственными руками. И Наталья Васькова доказала, что она — замечательная актриса! Мы знаем, что она и в прошлые выходные стояла возле гостиницы, в которой остановился Гьельструп, но тогда они не пересеклись. Вот она встала и в эти выходные… Надо думать, Олег Кириллович, который помог ей одурачить Гьельструпа — ее приятель. И, скорее всего, девушка, взявшая печать домой на выходные — тоже ее приятельница, и пошла на такое грубое нарушение служебного долга, потому что знала: эта печать послужит делу святой мести за любимую подругу! Вот вам и весь расклад.
Класс уже несколько минут, как смеялся. А Виталий Яковлевич приподнял руку.
— И еще на одно хотел бы обратить ваше внимание. Вот Гьельструп, богатейший коллекционер. Он вложил в икону двести долларов: сто — «старушке», и сто — за разрешение на вывоз. Продать икону, как он считает, всегда можно и за пятьсот. То есть, по его мнению, операция принесла ему триста долларов чистого выигрыша. Что ему, который десятками и сотнями тысяч ворочает, эти триста долларов? Однако, он и ими не брезгует. Можно говорить о том, что это — европейское мышление, можно о том, что это — черта характера, а можно о том — что жизнь учит ничего не упускать. Но наши-то люди, живущие беднее, тем более будут хвататься за любой дополнительный доход. И нет ничего странного в том, что модные художники помогают изготовлять подделки, если это может принести им пусть даже не полторы тысячи, а несколько сотен долларов в месяц. Вопрос в том, кто стоит за ними, кто главный организатор всей аферы. Но это мы узнаем, потому что такие вещи надо знать. И еще неизвестно, что поведает нам Буркалов…
— Мы вам поможем! — подскочил Мишка Астафьев.
— Нет, — твердо сказал Осетров. — Наше участие в этом деле заканчивается. Вы ж слышали — до сих пор не исключена вероятность, что Буркалова пытались убить за иконы. Все это может быть слишком опасно. К тому же свои задания вы выполнили на отлично — и все!
Класс притих, потом Жорик поднял руку.
— Да, Шлитцер?
— Можно вопрос товарищу генералу? — спросил Жорик.
— Николаю Ивановичу, — поправил его Осетров.
— Ну да, Николаю Ивановичу… Скажите, Николай Иванович, вот вы приехали просто поглядеть, насколько мы толковые ребята и умеем работать, или хотели узнать что-то важное?
Николай Иванович слегка улыбнулся.
— Скажем так, и то, и другое.
— И вы услышали это важное?
— Кое-что услышал, — Николай Иванович опять улыбнулся.
— Позвольте мне догадаться… Наверное, вас интересует этот коллекционер, который на «форде» разъезжает, сосед и Васьковых, и Буркалова. Явно, богатый мужик, и при этом уж он-то будет знать толк в иконах, и настоящих, и поддельных, и вы думаете, что за всей этой аферой он стоит? А мы-то упустили его из виду!.. И к попытке убийства Буркалова он может быть причастен, так?
— Рано пока что говорить, так это или нет, — ответил Николай Иванович. — Но этот, как ты выразился, богатый мужик на «форде», это не кто иной, как Челканов. В свое время успел довольно крепко посидеть за всякие преступления, связанные как раз с произведениями искусства и с рынком искусства. За последние годы, можно сказать, воскрес из пепла. Почти наверняка, ключевая фигура в этой афере — он. И перед убийством он не остановился бы. И если уж он затеял аферу с подделками икон, то не ради двух-трех тысяч долларов в месяц, а ради чего-то большего… Впрочем, пока что рано о чем-то говорить. Естественно, что он держится в тени, и о нем вам не удалось узнать практически ничего. Но зато вы выяснили немало других ценных вещей. Молодцы! Все, что вы выяснили, нам очень поможет.
— Эх, как же мы не сообразили шестую мастерскую оглядеть! — вырвалось от досады» у Лешки. — Может, если бы мы заглянули туда, мы бы нашли что-нибудь важное!
— Вряд ли, — покачал головой Николай Иванович. — Он не такой дурак, чтобы держать в мастерской хоть что-то, способное его изобличить. Он ведь соображает, что у правоохранительных органов сохраняется интерес к его персоне… Что ж, спасибо вам, и всего доброго.
— Пожелаем всего доброго и нашим гостям, — сказал Осетров, и мы все встали. — Кто хочет вернуться в город, домой, чтобы как раз успеть к ужину, тех сейчас отвезет тот же автобус. И еще одно. Ни один человек не выйдет из класса, пока не даст твердое слово, что не попытается самостоятельно продолжить расследование или проследить за предполагаемыми преступниками. Повторяю, вы сделали, что могли, и подошли как раз к той грани, за которой может быть слишком опасно. Кто не даст слова — на остаток выходных останется в школе. А кто слово даст и его нарушит — тот, сами понимаете, будет исключен. Ясно?
— Ясно! — нестройным хором ответили мы.
— Очень хорошо. Начнем по алфавиту. Абраменко!
— Обещаю!
— Астафьев!
— Обещаю!
— Боков!
— Обещаю!..
Так дошла очередь и до меня.
— Карсавин!
Я молчал.
— Карсавин?..
Я сделал глубокие вдох и выдох и сказал:
— Валентин Макарович, я не могу обещать, пока… пока не поговорю с вами лично, совсем коротко.
— Вот как? — Осетров удивился. Да и на лицах всех остальных, включая наших гостей, отразилось легкое удивление. — Что ж… — он на секунду задумался. — Следуй за мной, Карсавин, в мой кабинет.
И я пошел за директором.
Глава девятая
Директор дает мне «добро»
— Итак? — сказал Валентин Макарович, когда мы вошли в его кабинет. — В чем проблема, Карсавин?
— Понимаете… — я колебался, как начать. Действительно, я все это время думал над словами Виталия Яковлевича. — Понимаете, вот, Виталий Яковлевич сказал, что такие подделки хорошо смотрелись бы только на сцене, как часть декораций, в особом театральном освещении… Приблизительно так он сказал, да?
— Да. И что из этого?
— Так ведь другой сосед Васьковых и Буркалова, Цвиндлер — театральный художник! И, конечно, он знает все приемы и способы, как нарисовать картину так, чтобы со сцены она выглядела настоящей. Но если бы я высказал это при всех, и при ребятах, и при Виталии Яковлевича, и при Николае Ивановиче, то получилось бы, будто я его обвиняю, а мне кажется, обвинять пока что нельзя, мне кажется, он вряд ли в чем-нибудь виноват, и это тот случай, когда не стоит зря навлекать подозрения на человека! Скорее всего могло быть так, что он невольно подсказал кому-то — Васьковым или Челканову — как можно подделывать иконы. Был какой-нибудь разговор, как всегда, когда соседи собираются, объединенные к тому же одной профессией и одними интересами, и Цвиндлер возьми и скажи: «Подумаешь, хитрости подделок! У нас в театре все очень просто решается, просто и грубо. Нарисовал что-нибудь похожее на икону, покрыл лаком, сунул на часок-другой в духовку и готово: такая икона на сцене будет выглядеть настолько подлинной, что дух захватит, и кто-нибудь вообразит даже, будто мы ее для спектакля у музея арендовали». Вот приблизительно так он сказал, понимаете?
— Понимаю, — кивнул полковник.
— И еще я решил, что очень странный сейчас заказ у Цвиндлера, из-за которого, как сказал охранник, он весь сияет. Посудите сами, Цвиндлеру платят колоссальные деньги за работу, которую сделал бы любой начинающий студент. И при этом, благодаря этой работе, он с раннего утра до поздней ночи находится далеко от мастерских, а уж когда он возвращается в мастерские то только за одним: бухнуться поспать, чтобы с утра опять взяться за работу. Если бы удалось выяснить связь этого заведения, откуда он получил заказ, с Васьковыми или с Челкановым, тогда бы вообще все встало на свои места! Получалось бы тогда, что Цвиндлера им надо было удерживать какое-то время подальше от мастерских, вот они ему этот заказ и подсунули! Но еще получалось бы, что тот, кто все это устроил, в любой момент может решить, что Цвиндлера надо устранить физически, так же, как Буркалова!.. Вот я и подумал, что мне надо бы уже сегодня найти Цвиндлера, познакомиться с ним и разобраться, виновен он или нет…
— А ты уверен, что разберешься? — спросил Осетр.
— Я постараюсь, — серьезно ответил я. — Во всяком случае, или я пойму, что он виновен, и тогда пусть им занимаются дальше другие, или он сумеет рассказать нечто очень важное, и нам станет ясно, почему ему подсунули этот выгодный заказ.
— Гм… — Директор размышлял. — Но ты ведь пойдешь не один, а со своими друзьями?
— Получается, так, — сказал я. — Так вы позволяете?! — я не мог сдержать восторга.
— Только очень осторожно, поняли? — он был в задумчивости. — Наверное, ты прав. Бывают случаи, когда не стоит с ходу подозревать человека… С другой стороны, эти предположения настолько хрупкие, что больше смахивают на фантазии. Но ведь одна твоя фантазия уже оказалась сегодня блестящей догадкой… И пообещай ничего не предпринимать без моего ведома. Когда повидаетесь с Цвиндлером — сразу звоните мне, а я уж решу, что вам делать дальше.
— Обещаю! — сказал я.
— И, естественно, ни слова своим друзьям, пока вы не уедете от других ребят. Никто, кроме вас, пока ничего не должен знать.
— Разумеется!
— Позвоните мне через часок. К этому времени я буду знать, по какому адресу искать Цвиндлера.
— Обязательно, как же иначе?
— Ну, хорошо… — он кивнул, то ли мне, то ли сам себе. — Тогда пошли.
И мы вернулись в класс.
— Все в порядке, — проговорил Валентин Макарович. — Мы решили все проблемы с Карсавиным. Поезжайте.
Мы всем классом загрузились в автобус. Николай Иванович и Виталий Яковлевич решили, как мы поняли, еще немного задержаться.
— О чем вы говорили с Осетром? — поинтересовались ребята, когда мы ехали.
— Да так, — ответил я. — Я думал убедить его разрешить нам завтра съездить в деревню Поплавцы, поглядеть, как там Буркалов. Ведь это совсем безопасно! Но Осетр и это запретил.
— Угу! — подал голос Вартанян. — Мне тоже эта идея в голову приходила, но я видел, что Осетр не в настроении, поэтому даже спрашивать не стал. А все равно, здорово мы сегодня поработали!
И мы стали горячо, наперебой обсуждать события прошедшего дня. Много версий и догадок выдвигалось, каковы главные планы Челканова. Например, Сашка Ипатьев сказал:
— Я вот чего не понимаю. Ведь этот датчанин, Гьельструп, не раз бывал в Москве, покупал картины для коллекции и вывозил их. Неужели он не знает, как надо оформлять их к вывозу? И свои знакомые люди у него должны быть, которые быстро ему разрешение сделают, и все такое? Так почему он так живо согласился на услуги Олега Кирилловича, как будто он совсем беспомощный в этих делах и ему обратиться не к кому?
— Да это понятно, из-за той же жадности! — тут же откликнулся Саврасов. — Конечно, он многих знает. Но ведь и они его знают? Знают, что он — человек богатый, и содрать с него можно много! Конечно, они бы сделали ему разрешение быстро, но за это они бы заломили бы ему цену не сто долларов, а двести, триста, а то и больше! Я думаю, Васьковы учитывали это, когда подсовывали ему своего приятеля Олега. Знали, Гьельструп наверняка решит, что Олег ему самой судьбой послан, чтобы лишние денежки сберечь.
— И потом, он не такой уж был беспомощный, — уточнил Жорик. — знал что по выходным этот комитет не работает, и разрешение получить нельзя, и в ценах он отлично ориентировался, знал, сколько стоят эти услуги. По-моему, он обрадовался, что Олег ему все сделает очень дешево, факт!
— В общем, тот случай, когда жадность фраера сгубила, — подытожил Астафьев. — Если б он обратился к своим знакомым, они бы цену за услугу заломили, зато просветили бы его, что купил он подделку, которая ни в каких разрешениях на вывоз не нуждается, и, естественно, не взяли бы с него ничего, и он бы, в итоге, и сто долларов сэкономил.
— А может, и они скрыли бы от него, что это — подделка, — хихикнул Стасов. — Ведь раз разрешения не надо, то и взять с него не за что, а кому охота двести или триста долларов терять?
Ну, и так далее. Мы многое обсудили, но, естественно, ни до чего конкретного не додумались. На том мы и доехали до Киноцентра (кое-кто вышел пораньше) и там расстались, разойдясь в разные стороны.
— Ну, все! — вздохнул Илюха, когда мы остались вчетвером, распрощавшись с остальными. — Мощный денек выдался! Теперь к тебе домой, поужинать и на боковую, да?
— Еще нет, — ответил я. — Нам предстоит еще одно очень ответственное дело.
— Так вот о чем ты говорил с директором! — воскликнул Жорик. — Хитрюга! На какое дело ты у него выпросил разрешение?
— Сейчас объясню, — сказал я. — Только сперва мне надо позвонить и получить еще кое-какие данные.
И я позвонил из ближайшего таксофона.
— Валентин Макарович, это я…
— Да, записывай. Ресторан «Дель Монте», находится на набережной Тараса Шевченко, так что вам добираться до него совсем недалеко. Еще раз повторяю: будьте предельно осторожны! И сразу мне отзвоните, при любых результатах, поняли?
— Разумеется, — ответил я.
— Тогда жду. Удачи вам.
Я повесил трубку и вернулся к друзьям.
— Можно проехать одну остановку до «Киевской», а можно пешком прогуляться, через мост. Я предлагаю пройтись пешком, а по пути я расскажу вам, в чем дело.
— Идет! — согласились они.
По пути я рассказал о моих догадках и о разговоре с директором.
— Здорово! — восхитился Илюха. — Выходит, если нам повезет, то мы до всего докопаемся, опередив взрослых?
— Вполне может быть! — кивнул я.
— Все четко! — сказал Лешка. — Конечно, театр! Иконы сделаны так, как в театре бутафорию делают, которая вблизи топорной работой смотрится, а из зала — просто ах! И то, что Цвиндлера стараются держать подальше от мастерских… Я думаю, ты прав. И главное, — не без досады добавил он, — это же так просто! Почему же я тоже не сообразил?!
— Должен был, но не сообразил, — сказал Жорик. — И я не сообразил, хотя тоже мог догадаться. Да что там мы! Вон, даже Николая Ивановича, при всем его колоссальном опыте, слово «театр» никак не всколыхнуло! А Андрюха врубился, молодец. Но ведь и каждый из нас многое просек! Если прикинуть, то один додумался до одного, другой — до другого!
Нам оставалось только согласиться с ним. Вот так, обсуждая мои догадки и прикидывая, как лучше всего познакомиться к Цвиндлером, мы добрались до ресторана.
Ресторан еще был закрыт для посетителей, и даже сейчас, несмотря на достаточно позднее время (впрочем, в мае около девяти вечера совсем светло), рабочие продолжали трудиться. Кто выкладывал плиткой дорожку к ресторану, кто красил фасад и рамы, кто возился с установкой ажурного кованого козырька над входом. По всему было видать, что владельцы ресторана хотят успеть открыть ресторан к летнему сезону.
Мы немного постояли, глазея по сторонам, потом я обратился к одному из рабочих.
— Скажите, а как нам найти Цвиндлера Ефима Моисеевича?
— Художника, что ль? — уточнил рабочий.
— Его самого.
— Так он там, внутри, стены расписывает. А что вам от него надо?
— Да нам было интересно, как фрески делаются, — объяснил Жорик. — И он предложил нам зайти поглядеть. То есть, не совсем он, а его друзья, но нам передали, что он не против.
— Что ж, зайдите внутрь, — кивнул рабочий. — Вы его сразу найдете.
Мы прошли внутрь, и, действительно, сразу увидели художника. В зале почти все уже было готово и отделано, а Цвиндлер, невысокий и плотный, с черной с сильной проседью курчавой бородой и встрепанными седыми волосами, стоял на стремянке и дописывал одну из последних фресок.
Нас окружала необыкновенная панорама Италии. Было видно, что художник потрудился на совесть.
— Вот это да!.. — вырвалось у нас.
Цвиндлер оглянулся.
— Нравится, ребятки? Вы к кому?
— К вам, — ответил я.
— Ко мне? — удивился Цвиндлер. — И что вам от меня надо?
— Буркалов, ваш сосед по мастерской, сказал нам, что вы не будете против, если мы подойдем поглядеть, как вы рисуете фрески, — объяснил я. — Мы так поняли, что он и с вами договорился.
— Ну, это вы неправильно поняли! — рассмеялся Цвиндлер. — Игорь Васильевич — очень славный мужик, и художник хороший, но… Но иногда ему только кажется, будто он что-то сказал или сделал. Впрочем, — добавил он, — иногда и мне это только кажется, особенно если мы с Игорем на пару посидим… Но погодите, — он нахмурился. — Ведь Игорь в деревню укатил, уже несколько дней назад…
— А мы с ним и говорили несколько дней назад, — сказал Лешка. — Просто до сих пор не могли выбраться.
— Ясненько! — кивнул Цвиндлер. Он быстро спустился со стремянки, оказавшись на удивление проворным. — Что ж, смотрите…
Он и сам внимательно смотрел на свою работу, искал недоделки или то, что, по его мнению нужно исправить.
— Здорово у вас получилось! — восхищенно сказал Илюха. — Особенно вон то… — он указал на старика на фоне подъезда с велосипедами.
— Это да, — кивнул Цвиндлер. — Надо было внести кусочек будничной жизни, это сразу и воздух сделало другим, и ощущение настоящей Италии появилось. А сколько я с заказчиками бился, что не надо делать точно по фотографиям, примитивно их увеличивая, что это и скучно, и результата не даст. У фотографии и живописи свои законы, и даже перспектива в фотоснимке и в картине — совсем разная, если поглядеть. Долго убеждал… и вот! Как говорится, старый конь борозды не испортит.
И он опять с удовольствием огляделся вокруг.
— Но сегодня вы уже не увидите, как я работаю, — сообщил он. — На сегодня хватит. Если получится, приходите завтра пораньше. Я закончу вот эту фреску и доведу до ума вон ту, на дальней стене. И, собственно, основная работа будет закончена. Еще два-три дня на поправки и на отделку мелочей — и принимайте работу, дорогие господа хозяева!
— Дураки будут, если не примут, — сказал Жорик.
— Я тоже так считаю, — серьёзно ответил Цвиндлер. — Да, по-моему, и они тоже так считают! — рассмеялся он.
— Завтра мы подойдем пораньше, — сказал я. — А сегодня, можно мы вас немного проводим? Вы нам расскажете, как такие вещи делаются, и вообще… Нам все это безумно интересно!
— Проводите, конечно, — согласился Цвиндлер. — Да и мне будет веселее домой возвращаться..
Он стал прибираться: кисти опустил в мыльную воду, счистил с палитры на газету остатки красок и протер ее тряпкой, уложил краски в деревянный ящик и отодвинул к стене…
— Игорь Васильевич говорил, что, вроде, совсем мало художников у вас в мастерских осталось, — сказал Алешка. — Что, вроде, многие художники, кому деньги были нужны, продали свои мастерские, потому что и район престижный, и сам дом в цене из-за старой основательной постройки, стеклянных крыш и всего такого…
— Это верно, — кивнул Цвиндлер. — И Игоря это страшно раздражает. Сам-то он мастерскую свою не продаст ни за какие коврижки.
— А ему предлагали? — живо спросил Жорик.
— Предлагали, как не предлагать! — чуть скривясь, ответил Цвиндлер. — И мне предлагали, и всем. Но мы с Игорем старой закалки, не чета нынешним. Для нас мастерская, в которой каждый квадратный сантиметр дорог и приспособлен для работы — это все равно, что родной человек. Мы-то ценим возможность заглянуть друг к другу в мастерскую, пообщаться, новые картины друг другу показать, просто посидеть, поговорить об искусстве и за жизнь… Иногда и поспорим крепко, но это хорошо. Мы-то друг друга понимаем. Не то что молодые художники — они не понимают, что такое общность художников, их общение и цеховая солидарность. Молодые, они все больше каждый сам за себя…
— Получается… — сказал я. — Получается, что Васьковы, про которых Игорь Васильевич говорил, что они очень модные сейчас художники, они тоже из тех, которые не понимают и которые сами за себя?
— Ну, Васьковы… — протянул Цвиндлер. — Васьковы, да, они из таких. Конечно, они и милы, и дружелюбны, и всегда готовы по-соседски на просьбу откликнутся, но… Но не хватает им какого-то стерженька внутреннего, что ли. Вот, например, эта история с иконами…
— С какими иконами? — спросил Жорик.
— Да с теми, которые Игорь из деревни привез! Говорил я ему, что иконы ценные, хорошие, что не надо спешить с их продажей, надо найти такого покупателя, который заплатит нормально. Так нет, он уперся, что, мол, они — соседи, и по-соседски ему все организуют. Ну, и купили у него иконы за приличную сумму, конечно, но цена эта далека от настоящей. Игорь был доволен и тем, что получил, но я ему сказал… Впрочем, чего там! Мне на Евгения с Натальей ворчать негоже, они, действительно по-своему всегда готовы соседям помочь. Вот и эту работу они мне устроили тоже, за что им спасибо. Понятия у них, так сказать, нынешнего времени, и меряют они все долларом, и может, с того, что я получил заказ — работу от ресторана, они свою какую-то выгоду будут иметь, так это их дело! Я-то, действительно, только спасибо им сказать должен!
Мы переглянулись. Выходит, все наши предположения верны! И работу в ресторане старому художнику устроили Васьковы, и сам Цвиндлер предполагает, что уж какую-то выгоду они с этого поимеют, такие они люди!..
Наконец, Цвиндлер снял запачканный краской халат и надел вельветовый пиджак, ровно настолько потертый и потрепанный, как положено пиджаку настоящего художника.
— А мы… — было видно, что Жорик быстро соображает, какой вопрос тут можно задать, чтобы продолжить тему. — Так разве Васьковы вам эту работу устроили? Мы так поняли, что это был… Как Игорь Васильевич сказал, какой-то ваш сосед, богатый коллекционер со связями… Как же его, как-то на «Ч»… И что-то про иконы Игорь Васильевич упоминал, только в связи с ним, но мы не поняли, что именно…
— Челканов, — сказал Цвиндлер. — Нет, Челканов здесь ни при чем. Наверное, Игорь в разговоре с лету перескочил с Васьковых на Челканова, — это с ним иногда бывает. Вот в ваших головках все и перепуталось… Ну, я собрался. Пошли?
— Пошли! — откликнулись мы.
Мы вышли из ресторана, а Цвиндлер спросил:
— Да, кстати, а откуда вы Игоря Васильевича знаете?
На это у нас был готов ответ.
— Мы с ним в художественном салоне встретились, куда он свои работы привез, и как-то разговорились. Нам нравится по художественным салонам ходить и по антикварным магазинам. Там прямо как в музее ходишь, только бесплатно!
— Понятно… — Он остановился на набережной и поглядел на реку. — Вечер-то какой славный! Не хуже, чем в Италии, а?.. Так о чем вы меня расспросить хотели?
Мы опять переглянулись. Надо было каким-то образом вернуть разговор к Челканову, но слишком грубо это делать, пожалуй, не стоило. И я сказал:
— А как вообще фрески пишутся? Ведь у них какие-то особенности есть, да?
— Есть, — кивнул он. — Вообще, то, что я сейчас делаю, — не фрески. Классическая техника фресок — техника, которую итальянские мастера называли secco — это живопись по мокрой штукатурке красками, разведенными на яичном желтке. Если штукатурка сухая, то краски нестойко будут держаться, сыпаться. Поэтому и наши иконописцы, расписывавшие фресками храмы, и западные мастера почти всегда держали при себе подмастерьев, которые все время смачивали штукатурку. Правда, Леонардо да Винчи, когда писал свою «Тайную Вечерю», обходился без подмастерьев, потому что ему не хотелось, чтобы хоть кто-то видел фреску, пока она не закончена… Впрочем, он был экспериментатором во всем, и в технологии живописи в том числе, он пытался писать красками, разведенными не на яйце, а на воске, например. Эти эксперименты, в итоге, дорого обошлись, потому что к нашему времени и «Тайная вечеря», и некоторые другие его работы стали сыпаться больше, чем все другие фрески той же эпохи, и реставрация для них понадобилась очень сложная… Но это так, к слову, — он рассказывал все больше загораясь и воодушевляясь, и было видно, что ему самому приятно рассказывать нам об искусстве. — Я это к тому, что я, если говорить строго, создаю не фрески, а живопись на стенах. Я беру такие краски, которые…
Что за краски он берет, мы узнали много позже, через неделю, когда опять его навестили. А в тот момент наш разговор прервали три головореза, метнувшиеся откуда-то из-за угла или из подворотни к нам. Мы как раз шли по безлюдному участку набережной, и было понятно, что у них самые дурные намерения… И еще было понятно, что их целью является Цвиндлер.
Про нас, мальчишек, они, конечно, решили, что мы не в счет. А зря. Все-таки, кое-чему мы в школе уже успели научиться, ведь у нас и уроки рукопашного боя есть, и занятия по действиям в экстремальных ситуациях… Жорик кувыркнулся — нырнул прямо-таки под ноги одному из нападавших, и тот, споткнувшись о него, носом вспахал асфальт. Второго встретил Илюха Угланов — Илюха ведь силач у нас, ему часто дают на два-три года больше, чем ему есть на самом деле, и боксом он занимается с большим удовольствием. Конечно, если взрослый знает, чего можно ждать от Илюхи, то Илюха со взрослым не справится, но если человек не подозревает, на что он способен, то Илюха еще как может ошарашить.
Он и ошарашил. Здоровенного кретина он встретил таким хуком справа, что только держись! Кретин на ногах не устоял, шлепнулся — и тут же выхватил шипованный кастет, не кастет даже, а нож с пилообразным лезвием.
Мы с Лешкой, тем временем, заслонили Цвиндлера от третьего, в руках которого был кусок железной трубы. Лешка успел толкнуть Цвиндлера к стене так, что нападавший промахнулся — и труба просвистела в воздухе.
Тем временем, громила, сбитый Жориком, уже вскочил на ноги, и кретин, получивший убойный хук от Илюхи, тоже поднимался с земли, размахивая своим страшным оружием. Жорик, перекувырнувшись, тоже вскочил — и приготовился к бою по законам уличной драки. Мы лихорадочно прикидывали, что делать. Было понятно, что, при всей нашей натренированности, мы против трех здоровенных головорезов, к тому же основательно вооруженных, не устоим. Была одна надежда, что мы выиграли драгоценные секунды. В таких историях нападающие обычно удирают, получив отпор. Конечно, где-нибудь в глухом переулке или на пустыре они точно никуда бы не слиняли, но в центре Москвы, неподалеку от Белого Дома, где полно милиции, каждая секунда бывает на счету и, если нападение сразу не удалось, то лучше смыться, пока тебя не забрали в милицию…
Я не знаю, удрали бы они или нет, скорее, мне кажется, нет, уж больно серьезные были намерения. Им был нужен Цвиндлер, судя по всему, но больше они ничего не смогли сделать. Невесть откуда посыпались на них несколько дюжих ребят, и мы глазом моргнуть не успели, как трое громил лежали лицами вниз на асфальте, в наручниках.
А один из наших спасителей вытащил мобильный телефон и доложил:
— Николай Иванович? Наши подопечные в порядке. На них попытались напасть, но мы все время были рядом, нападавшие задержаны… Хорошо, везем.
Он махнул рукой, и к нам подъехали три машины.
— Поехали… — кивнул он нам.
— Куда?.. — пробормотал Цвиндлер. — Что это было?..
— Все узнаете, Ефим Моисеевич, — невесело ответил он. — И скажите спасибо этим ребятам. Если бы не они, вас бы уже убили.
Мы расселись по машинам и поехали.
Глава десятая
и пока последняя
Нас привезли в здание неподалеку от Лубянки и провели в кабинет, где нас встретил Николай Иванович.
— Как это они так сразу оказались на месте, ваши люди? — с ходу спросил Жорик.
Николай Иванович усмехнулся.
— Так мы ж приглядывали за вами с самого начала. Ваш директор сразу сообщил, куда вы направились, и попросил проследить, на всякий случай. Видно, чуял неладное. Наши люди дежурили и около ресторана и от Киноцентра вас вели. Поэтому ничего с вами случиться не могло.
— Директор?.. — возмущенно откликнулись мы. А мы-то думали, что он дает нам полную самостоятельность, а оказывается… Можно сказать, обманул нас!.. И, хотя мы не могли не признать, что в итоге все получилось как надо и что Осетров был совершенно прав, позаботившись о нас, но какая-то обида на него оставалась.
— Директор?.. — эхом повторил Цвиндлер. Правда, с другой интонацией.
— Совершенно верно, Ефим Моисеевич, — приветливо улыбнулся ему генерал. — Эти ребята — кадеты нашего училища, прошу любить и жаловать. Они по своей инициативе взялись вас охранять. И, кстати, перед этим они предотвратили убийство Буркалова.
— Игоря?!.. — Цвиндлер ушам своим не мог поверить. — Нас с Игорем, обоих, хотели убить?.. Но за что?..
— Кому-то из ваших соседей вы очень сильно мешали, — сказал Николай Иванович. — Осталось разобраться кому, Васьковым или Челканову.
— Васьковым! — твердо сказал Лешка. — Это они устроили Ефиму Моисеевичу заказ на оформление ресторана.
— Да, они… — пробормотал Цвиндлер. — А Челканов… Он точно ни при чем. Он сейчас шарахается от любого криминала… Он Америку собирается, — объяснил Цвиндлер. — Разве вы не знали?
Николай Иванович шумно вздохнул.
— Вот, представьте, не знал, — ухмыльнулся он. — Плохо нынче работаем, да? Но, кажется, я понимаю. Американцы сейчас так боятся русскую мафию, что всем, кто провел какой-то срок в тюрьме, отказывают во въездной визе. А скрыть, что у тебя судимость имеется — это навечно лишиться права въезда в Америку, если обман, конечно, вскроется. Поэтому надо либо доказать, что в советское время ты сидел по политическим делам, либо доказать, что ты давно исправился, либо еще какие-то убедительные доводы найти для американского посольства…
— Вот, вот, — закивал Цвиндлер. — При том, что его невеста — американская гражданка, и в Америке, в Бостоне, у него есть галерея, оформленная на его имя, ему с трудом удалось добиться разрешения на въезд. Можно сказать, разрешили ему условно, до первого предупреждения. И он мне сам говорил, что до смерти боится влипнуть в какую-нибудь историю. «У меня, — сказал он мне, — галерея набрала обороты и процветает, поэтому все, на что мне не дадут официального разрешения на вывоз, я брошу здесь. Просто Третьяковке подарю те же иконы и изделия Фаберже, только чтобы даже намека не было, будто я хочу контрабандой что-то протащить. Любое уголовное дело мне все планы на будущее поломает… А в Америке я и без того достаточно богат.»
— Еще вопрос, откуда взялось его американское богатство, на какие деньги он галерею открыл и откуда взял произведения искусства, которыми в этой галерее торгует, — усмехнулся Николай Иванович. — Но, как говорится, поезд ушел, тут к нему не прицепишься. Главное, что к нынешней истории он никак не причастен. Челканов не из тех людей, кто станет ходить на краю пропасти, когда за океаном надежное богатство ждет… Скажите, Ефим Моисеевич, вы никогда не рассказывали Васьковым о том, как в театре делают бутафорские, так сказать, иконы для декораций?
— Был однажды такой разговор, — несколько удивленно ответил Цвиндлер. — А что, это как-то связано…
— Очень похоже, что связано, — ответил Николай Иванович. — Разобраться бы, как… О слишком маленьких деньгах идет речь, чтобы ради таких денег решались на убийства… Что-то тут не сходится…
И тут Илюха выступил, и всех нас потряс. Я всегда говорил, Илюха думает медленно но основательно, и тогда — всех за пояс может заткнуть! Неправы те, кто считает его тугодумом: мол, на что способен такой здоровяк, кроме как кулаками махать? Оказывается, способен!
— Товарищ генерал! — проговорил он. — Я вот думаю…
— Да?.. — поощрил его Николай Иванович.
— Если вся эта каша вокруг икон варится, то, наверно, какие-то из этих икон стоят на самом деле намного больше, чем кажется. И, скорее всего, это та икона, которая к датчанину попала, ведь вокруг нее больше всего суеты! А если Васьковы продали этому датчанину бесценную икону под видом никчемной, то уж, конечно, вовсе не мстили они ему и не разыгрывали. Значит и не ссорились они, и заплатил он им за все! А слухи о ссоре — это обман, чтобы все думали: и вы думали, и эта девчонка, которая печать на выходные взяла, и таможня, что датчанин вывозит подделку, которая и гроша ломаного не стоит!
— Погоди… — Николай Иванович нахмурился. — Ты хочешь сказать…
— Я вот подумал, — проговорил Илюха, — что если б они пакость датчанину устраивали, то в прошлые выходные она стояла бы с той же самой иконой! А она стояла с другой… Улавливаете?
Мы-то улавливали, — и у нас челюсти отвисли. Ну, Илюха, дает!
— Погоди, — повторил Николай Иванович. — Давай разложим все по порядку, по полочкам… А вы, Ефим Моисеевич, внимательно слушайте, пожалуйста. Может, что-нибудь наведет вас на мысль, за что вас хотели убить…
— Хорошо, — кивнул художник.
— Итак, — начал Николай Иванович, — в руки Васьковых попадает бесценная икона, или несколько икон. Из тех, которые и в России могут стоить огромные деньги, а уж в мире и подавно! Как вывезти эти иконы? И Васьковы совместно с Гьельструпом разрабатывают хитрый план. Возможно, вы, Ефим Моисеевич, подсказали им, как можно легко и просто подделать иконы. Они начинают производство грубых подделок. Им важно, чтобы все — и в организациях, дающих разрешение на вывоз, и на таможне — привыкли видеть эти подделки и узнавать их с первого взгляда. Привыкли к тому, что есть группа мошенников, подделывающая иконы очень узнаваемым способом — узнаваемым почерком, так сказать. Эти иконы должны примелькаться настолько, чтобы таможенники пропускали их не то, что не приглядываясь, а отмахиваясь от них. Разумеется, и это дело они запускают себе не в убыток. Точно я излагаю твои догадки?
— Угу, — кивнул Илюха. — Даже еще лучше, чем я бы рассказал.
— Но главное — в другом, — продолжил Николай Иванович. — Когда эти подделки примелькаются настолько, что от них на таможне кривиться станут и только с насмешкой их воспринимать будут, тут, можно поверх ценнейшей подлинной иконы написать грубую подделку, и эта подделка — теперь уже мнимая подделка — так же спокойно проскочит таможню. Васьковы и еще одну хитрость придумывают. Их сообщник — Гьельструп, и они распускают слухи, будто поссорились и хотят ему отомстить. И даже «планом мести» делятся с друзьями. Зачем им это надо? А вот зачем! Вот Гьельструп возвращается домой и выставляет на продажу какое-то ценнейшее произведение искусства. Мы, в Москве, сразу начинаем разбираться: как он мог это произведение вывезти? И никогда наши подозрения не упадут на Васьковых! Мы твердо будем знать, что они поквитались с Гьельструпом, подсунув ему подделку, и посредник Олег Кириллович это подтвердит, и девушка, проштамповавшая разрешение, нам скажет: да, она грубо нарушила правила, взяв печать домой, но она хотела помочь подруге, наказать мерзавца… Разумеется, об истинном положении вещей она и понятия иметь не будет!
— Это факт, — сказал Лешка. — Если бы она или этот Олег Кириллович были в курсе, то Васьковой не имело бы смысла спрашивать по телефону у кого-то из них: «И он ничего не заподозрил?» В смысле, гладенько ли удалось Гьельструпу подделку подсунуть.
— Все так, — кивнул Николай Иванович. — Но особо отметим, по этому поводу, что значит нарушать правила, пусть даже формальные с виду. Вроде, из безобидных, и даже благородных побуждений действовала, а чуть не поспособствовала контрабанде… Так, конечно, можно будет говорить, если наши подозрения подтвердятся. И я думаю, они подтвердятся. Скорее всего, Гьельструп еще и подыграет Васьковым. Кроме ценнейшей иконы, которую он везет из России, он выставит на всеобщее обозрение точно такую же подделку Натальи Васьковой, позволив сделать из себя посмешище, чтобы убедить нас в том, что Васьковы к контрабанде не причастны. И тут, Илья, ты прав: если бы Васьковы хотели наказать Гьельструпа, то и в прошлые выходные мнимая старушка стояла бы с той же самой иконой. У нее ведь была отговорка: я вам икону не продам, потому что мне ваше лицо не нравится… Получается, что она вела себя так, чтобы к ней привыкли, чтобы какие-то подделки попали и к другим людям. А уж сегодня все было организовано так, чтобы икона точнехонько пришла в руки Гьельструпа, и чтобы за этим не виделось ничего, кроме достаточно безобидного розыгрыша. Теперь он сидит с разрешением на вывоз и в ус не дует… А Васьковы, тем временем, решили, что им позарез надо устранить Буркалова и вас, Ефим Моисеевич, чтобы окончательно спрятать концы в воду. А до этого они позаботились о том, чтобы вы несколько недель отсутствовали в мастерской с утра до вечера… Почему? Напрягитесь, попытайтесь сообразить, чем вы были для них так опасны? Что такого вы могли знать? Может, они вывозили контрабандой как раз те иконы, которые купили у Буркалова?
— Нет, не из-за этого, — покачал головой Цвиндлер. — Точно, не из-за этого. Я ж видел эти иконы, Игорь их мне показывал. Да, стоят они не копейки, но не такие уж они редкие. Возможно, каждая из них и потянет на две или даже на три тысячи долларов, но разве это те деньги, ради которых стоило затевать крупномасштабную махинацию и убивать двух человек. Ума не приложу… Почему они меня удалили, понятно. Находясь в мастерских, я бы, конечно, заметил, что они вовсю пекут подделки по рецепту, полученному от меня. Массовое производство подделок от соседа-художника не утаишь, я бы мог догадаться об этом по косвенным признакам. И потом, надо соблюдать осторожность, малюя подделку поверх ценной иконы да еще выдерживая доску в духовке, ведь так и ценный оригинал повредить недолго… Тут требуется особая технология, и я, если бы зашел к ним не вовремя, увидел какие-то препараты или инструменты, вполне мог догадаться, чем они занимаются… Но зачем меня убивать?.. Действительно, я должен был видеть и знать что-то такое, чему сам сейчас не придаю значение… Я вот думаю… Об их ссоре с этим датским коллекционером я слышал… Погодите!..
Цвиндлер вдруг так разволновался, что чуть не подскочил.
Мы ждали, затаив дыхание.
— Да, конечно! — Цвиндлер хлопнул себя по лбу. — И я, и Игорь, получается, знали, что Васьковы вовсе не поссорились с этим датчанином. Вы понимаете, когда Васьковы продали иконы Игоря знакомому коллекционеру, как они сказали, — Игорь показал мне деньги. И на одной из стодолларовых банкнот была пометка на датском языке! Ну, вы ж знаете, датские слова легко узнаются, потому что у датчан есть такие особенные буквы: перечеркнутое «О», и «А» с кружочком над ним, которые только в скандинавских языках и увидишь. «Ты гляди, — сказал Игорь, — выходит, купил-то иконы этот датский коллекционер, и все трения позади.» И потом, когда мы в коридоре столкнулись с Васьковыми, Игорь им сказал: «Ну что, вас поздравить можно, что вы свои деньги у датчанина отвоевали?» Они удивились и сказали: «Нет, с чего вы взяли? Разве у этого подонка что-нибудь отвоюешь?» «Да ну, — сказал Игорь. — Ведь деньги, которые вы мне дали, они из датского обменного пункта, на них пометки есть.» «Тогда это, значит, из денег, которые пролежали, попав в заначку», — ответили они. Когда мы разошлись, Игорь подмигнул мне и сказал: «Пусть говорят, что хотят, но не могла у них больше года бумажка лежать, наверняка бы потратили, точно тебе говорю! Ладно, не хотят сознаваться, что датчанин им деньги прислал, не надо!» Кстати, я не исключаю, что они могли слышать эти слова.
Ведь Игорь говорил, когда мы еще из подъезда не вышли, а голос у него громкий, басовитый. А мы… Мы быстро об этом забыли. Мы с ним, понимаете, уже приняли, за спорами об искусстве, и добавить спешили, до остального дела у нас не было…
— Что ж, по-моему, все ясно, — сказал Николай Иванович. — Видно, уж очень ценную вещь они переправить контрабандой хотят, если даже из-за такого мимолетного эпизода они испугались настолько, что решили: лучше вас убрать, а то вы еще припомните этот эпизод, если мы решим с вами побеседовать, вот и возникнет зацепка для следствия… Интересно, что это за вещь?.. Да, кстати, Ефим Моисеевич, давайте-ка мы до вторника поместим вас в больницу, как будто вас сильно покалечили, и вы без сознания. А одного из этих арестованных мордоворотов мы заставим позвонить заказчику и сказать, что задание выполнено…
— Никак не могу, — ответил Цвиндлер. — В среду ресторан открывается, и за эти дни мне надо все работы закончить.
— Что ж, тогда пусть позвонит и скажет, что случайные прохожие их спугнули, не дали вас пристукнуть, — решил Николай Иванович. — Но что, мол, они обязательно доведут дело до конца, пусть заказчики не волнуются. Только, умоляю вас, избегайте эти дни Васьковых. Вы человек эмоциональный, они по вашему лицу могут все прочитать.
— Пожалуй, я эти дни у дочери переночую, — сказал Цвиндлер.
— Да, разумней всего так будет, — согласился Николай Иванович. — Сейчас я вызову машину, чтобы отвезли и вас, и ребят. Поздно уже.
На этом история для нас почти завершилась.
А совсем она закончилась через неделю, в следующее воскресенье, когда мы сидели в мастерской Цвиндлера с ним и с Буркаловым. Буркалов оказался рослым плечистым мужиком с крепким басом. Если, как я говорил, борода Цвиндлера была черной с сильной проседью, то окладистая лопатообразная борода Буркалова была совсем седой. Мы поглядывали на него и с робостью, и с восхищением, и чуть насмешливо.
Мы уже знали, что оперативники, в прошлое воскресенье ездившие в деревню, чтобы поговорить с Буркаловым, застали его упаивающим мужиков местной самогонкой до одури, причем за это мужики должны были вслух признавать его гением и лучшим русским художником нашего времени, а он был почти ни в одном глазу… Как он рвал и метал, когда узнал, что его убить хотели; на это надо было поглядеть, судя по рассказам!
Да, но и в мастерской Цвиндлера было на что поглядеть. Особенно нас восхитили макеты декораций к спектаклям, которые он оформлял. Все эти игрушечные сцены с маленькими столиками, стульчиками, декорациями, кулисами, где каждую детальку можно было рассматривать бесконечно. Ну и старые афиши, извещающие о премьерах спектаклей, где он был главным художником, и эскизы декораций, и верстак, на котором разложены инструменты и самые разные материалы, необходимые для макетов…
Два старых чудака накупили для нас кучу мороженого, большой торт «Прага», спрайта и кока-колы, а себе, естественно, взяли бутылочку и всякую подходящую закусь. Мы пытались возражать, но они отмахнулись от наших возражений:
— Тех, благодаря кому мы остались живы, мы должны угостить по-царски! — заявил Цвиндлер.
А Буркалов, хлопнув себя по карману, прогудел:
— Денег сейчас — навалом! Деньги — грязь! Для хороших людей ничего не жалко!
А теперь они ахали и охали выслушивая то, что мы знали еще со вторника:
— Так вот, при проверке на таможне Гьельструпа и впрямь оказалось, что под поддельной иконой есть что-то другое. При просвечивании и при снятии части подделки…
— Верхнего живописного слоя, — вставил Буркалов.
— Ну да, верхнего живописного слоя, там оказалась вовсе не икона…
— А что? — спросили они в один голос. Ну прямо как два любопытных мальчишки. И даже странно было видеть седину в их волосах.
— То есть, в каком-то смысле это можно назвать иконой, — сказал Лешка. — Потому что это — мадонна. Считавшаяся безвозвратно потерянной «Мадонна с младенцем» Лукаса Кранаха, которую он написал… забыл, для какой церкви, и которая, кажется, была частью алтаря.
— Лукас Кранах?! — художников будто током ударило. — У нас?! В Москве?! Откуда?! И сколько это может стоить?!
— По самым скромным оценкам, не меньше миллиона долларов, — стараясь быть сдержанным, сообщил Жорик. — А верхний предел никто не берется называть.
— Миллион… — пробормотал Цвиндлер. — Да, за такое убивают…
Тут я должен сказать, что, при открытии ресторана, его росписи были приняты на «ура». И владельцы ресторана оказались нисколько не причастны к афере Васьковых. Они спросили у Васьковых, которых немножко знали, не могут ли те порекомендовать подходящего художника, а те, естественно, воспользовались случаем отправить Цвиндлера подальше от мастерских. Но все закончилось хорошо. Прямо на открытии к Цвиндлеру подходили владельцы ресторанов, кафе и казино с просьбой, не возьмется ли он и им расписать помещения. Так что у Цвиндлера наклевывалась вереница заказов.
Да, и еще. В четверг, когда Николай Иванович приехал в школу, чтобы поблагодарить всех нас и немножко рассказать, как продвигается следствие, мы не удержались и спросили, неужели он и вправду не знал, что Челканов собирается в Америку.
Он рассмеялся: «Знал, конечно! Но если б я сказал, что знаю, Цвиндлер мог бы замкнуться и не рассказать всего, что рассказал. А мне важна была его реакция, его мнение, способен сейчас Челканов на преступление или нет. И, в общем, он подтвердил то, о чем я думал: что Челканова нужно исключать из списков подозреваемых. Не знаю уж как, но он догадался — в отличие от Васьковых, кстати, — что в мастерской Буркалова работают не газовщики, а наши люди, и уже в воскресенье мы получили от него донос, что поведение его соседей, Васьковых, ему очень не нравится, что они занимаются подделкой икон… ну, и так далее».
— А откуда «Мадонна с младенцем» взялась в Москве — это сейчас выясняется, — рассказывал я Цвиндлеру и Буркалову. — Кое-какие данные уже есть… Оказывается, слухи о том, что одно из лучших произведений Кранаха находится в частной московской коллекции, время от времени возникали. Естественно, владелец Кранаха скрывал его от всех. Возможно, даже от близких. Потому что в советское время картину могли изъять в пользу государства, а в наше время — просто убить за нее. Сейчас выясняют, не могла ли эта картина принадлежать Переметову — коллекционеру, убитому и ограбленному месяцев восемь назад. Если это так, то еще вопрос, кто его убил и ограбил. Если Васьковы к этому причастны, то… то их дело — совсем кислое.
— Тухлое, я бы сказал, — ввернул Жорик. — Хотя видите, какими они были хищниками. Один из вас должен был погибнуть в результате несчастного случая — неисправности газовой плиты, а второй — стать жертвой уличных хулиганов. Если бы не счастливое стечение обстоятельств, вовеки бы концов не нашли.
— Вот гады! — пробормотал Буркалов, сжимая и разжимая свои кулачища, достойные Портоса. — Эх, дали бы их мне, я бы…
— Это еще что! — сказал Илюха. — Когда Гьельструпа арестовали в «Шереметьево-2», так буквально сразу посыпались заявления, и от наших, и от европейских художников и частных коллекционеров, что этот Гьельструп вынимал из них произведения искусства через подручных, запугиваниями и шантажом, но до того они все молчали, потому что он сумел их запугать. И данные появились, что он причастен еще к нескольким эпизодам крупной контрабанды и к ограблениям музеев. Так что получается, он чуть ли не во главе международной антикварной мафии стоял, и международное дело выходит, и еще неизвестно, куда оно раскрутится и что всплывет. А Васьковы, получается, были у него вроде главных представителей в России. В России он работать любил, потому что у нас до сих пор нет порядка. А в мутной воде, известно, можно всякую рыбку ловить. Правда, Виталий Яковлевич говорит, что это дело — свидетельство того, что у нас все устаканивается. Раз преступники уже не внаглую прут, а такие хитросплетения изобретают, чтобы власть обмануть, значит, бояться начали, и, значит, в государстве все больше порядка устанавливается…
— А кто это Виталий Яковлевич? — с интересом спросил Цвиндлер.
Да так, — ответил я. — Один человек из отдела по борьбе с преступлениями в сфере искусств. Хороший мужик. Говорит, в этой истории ему больше всего жалко старушек, которые приработка к пенсии лишились, пусть и не очень честного.
— Да, старушек жалко, — кивнул Цвиндлер. — А я еще за одно вас должен поблагодарить. Мне генерал рассказал, как вы не захотели наводить на меня подозрения, а решили сперва сами все проверить, чтобы, если что, у меня лишних неприятностей не было. Это, знаете, дорогого стоит, такая деликатность и такое… уважение к человеку и его частной жизни. Если все работники «органов» нового поколения будут похожи на вас — тогда, значит, действительно, в государстве порядок наступит, и нормальной жизнью мы все жить наконец начнем…
— Да кончай рассусоливать! — пробасил Буркалов, разливая водку по рюмкам. — Давай выпьем за них! А следующим тостом — за лучшего художника России! — он озорно подмигнул своему приятелю. — То есть, за меня!
КОНЕЦ