Грейс проводит языком по пересохшим губам. Сглатывает. Во рту безводная пустыня, и она кашляет. Мысленно составив речь, Грейс набирается смелости начать и шумно выдыхает, но не успевает произнести и слова, как Ли поднимает на нее блестящие от слез глаза.

– Что с тобой? – спрашивает Грейс.

– Я знаю, ты должна что-то рассказать, но можно я первая? Потом, боюсь, не хватит храбрости. – Нога Ли нервно стучит по террасе. – Это о том, что спросили девчонки.

Грейс кивает, хотя тайна распирает ее изнутри, грозя лопнуть, если она немедленно не облегчит душу.

– Конечно.

– Я никогда не видела его лица.

– Чьего лица? – Грейс в замешательстве смотрит на подругу.

– Я об отце Мейсона. Никогда не видела его лица.

– В смысле? – У Грейс сводит живот в тошнотворном предчувствии.

– Я была пьяная и отрубилась. А когда очнулась, он, ну, уже вставил мне.

Грейс переваривает услышанное, постепенно до нее доходит.

– Ли, тебя что?..

Слово «изнасиловали» остается незавершенным, Грейс не в силах его выговорить. Она не хочет в это верить.

Ли дрожащей рукой теребит нижнюю губу.

– Я напилась в хлам на одной дурацкой вечеринке. Поднялась в ванную на втором этаже, а потом… какой-то парень в меня толкается.

Рассказ Ли – словно удар в грудь. Грейс старается, чтобы ее голос звучал спокойно, но слышит в своих словах нотку истерики:

– Он тебя принудил?

Ли до хруста сжимает пальцы.

– Помню лишь, как очнулась. Он стискивал мне горло, перекрывая воздух. А потом сказал…

Грейс чувствует себя так, как будто все ее тело утыкано иголками. Ей становится трудно дышать.

– Он сказал: «Я бы мог тебя убить, понимаешь? Представляешь, что будет, если я продолжу стискивать тебе горло?» Я была абсолютно уверена, что тот тип меня прикончит, а потом он вдруг взял и кончил. Я отрубилась. А когда пришла в себя, его уже не было.

Эта исповедь потрясает. Неожиданно для себя самой Грейс переносится на ту вечеринку. Видит, чувствует, как это было. Она сползает с шезлонга, опускается на колени… И вот она уже рядом с шезлонгом Ли и обнимает ее за плечи, утешая.

– О, Ли. Это, наверное, было… у меня нет слов… – Грейс обвивает подругу руками, укачивая, словно Луку после ночного кошмара. – Почему ты ничего не рассказывала? Кто-нибудь знает?

Ли качает головой.

– Ты не думала о том, чтобы заявить на него в полицию?

– И как ты себе это представляешь? – всплеснув руками, спрашивает Ли. – Я понятия не имела, кто он. Все произошло в темноте. В самой настоящей кромешной темноте. Я тогда напилась в зюзю. Пыталась потом вспомнить, может, я с кем познакомилась, может, с кем флиртовала, но без толку. Помню только, что он мне сказал.

– И он ни разу не дал о себе знать?

– Нет, – опустив взгляд, отвечает Ли.

Грейс, запинаясь, задает следующий вопрос:

– Как скоро ты поняла, что беременна?

– Только через пять месяцев, – вздыхает Ли.

– Что? – Грейс смотрит на нее, ошарашенная. – Как такое вообще возможно?

– Я отказывалась замечать очевидное. – Руки Ли крутят прядь волос на затылке. – Живот почти не рос, к тому же мне просто хотелось забыть все, как страшный сон. К тому времени, как я узнала, уже было поздно что-либо делать.

– Боже! – Грейс обеими ладонями закрывает рот.

Она так живо представляет себе то тяжелое дыхание. Собственное распластанное по полу лицо. Руки, душащие за шею, шлепки плоти о плоть. Горькое осознание, что носишь в чреве ребенка того, кто тебя изнасиловал. Ужин подкатывает к горлу, и она срывается с места в ванную. Признание Ли разрывает ей сердце. Грейс выворачивает в унитаз. Такое чувство, будто желудок изнутри ободрали наждачкой, с губ капают остатки рвоты. Она встает – ноги как ватные, – плещет в лицо холодной водой, моет руки. Нашаривает дверь и, распахнув ее, видит перед собой высокую, худую фигуру Ли на фоне лунного света.

– С тобой все в порядке?

Грейс, дрожа, подходит к подруге. Следовало бы задать Ли этот же вопрос. Как после такого признания самой рассказать правду? Руки Ли находят ее в темноте, и Грейс разрешает себя обнять. Правильные слова не приходят на ум.

Отстранившись, она вытирает под глазами тушь.

– Прости. Съела что-то нехорошее. Давай выйдем наружу.

Непослушными пальцами Грейс пытается поправить одежду.

Они с Ли спускаются по ступеням террасы и заворачиваются в уютные коконы из одеял. Грейс поднимает лицо к ночному небу. На чернильном бархате мерцают звезды.

– Ох, Ли, я так тебе сочувствую! Пройти через такое… Даже представить не могу, что ты почувствовала, когда узнала о беременности.

– Да, я была в смятении. Ты права, – кивает Ли и поднимает на нее взгляд. – Господи, какое облегчение, что после стольких лет я все же с тобой поделилась. Я так боялась, что ты меня осудишь.

– С какой такой стати? Я как подумаю, что ты прошла через все это одна-одинешенька, так у меня сердце разрывается. Жаль, я не знала раньше.

Ли встает и вновь заключает Грейс в объятия.

– Я так сильно тебя люблю, – помолчав, шепчет она. – Без тебя я не продержалась бы и дня. Спасибо, ты самая лучшая подруга на свете.

К глазам подступают слезы, но Грейс лишь крепче прижимает Ли к себе.

– Спасибо на добром слове. Для меня это очень многое значит.

– Ох, какие мы с тобой плаксы. – Утерев слезы, Ли возвращается под одеяло. – Прямо психотерапия сплошная.

– Серьезно? – смеется Грейс, закутываясь плотнее. – Ну что ж, уважаемая, тогда с вас триста долларов за сеанс.

– Накладненько.

– А то.

– Спасибо, что дала мне выговориться, – улыбается Ли. – И я не забыла, что ты тоже хотела что-то рассказать.

О черт! Грейс подумывает, а не подождать ли еще день. Ли в нужном месте. Ли ей доверяет. Ли подпустила ее к себе ближе. Нет, либо сейчас, либо никогда, третьего не дано.

– Ну хорошо. Не знаю, как лучше начать, поэтому просто скажу как есть. – Грейс закрывает глаза.

Щеки холодит ветерок. Костер почти догорел, но на дне ямы еще пляшут огоньки.

– Не тяни резину, – просит Ли. – Меня это убивает.

– Я беременна.

Гнетущая тишина. Мучительными неделями утаивая правду, Грейс столько репетировала, как держать себя среди бури эмоций, и вот он, решающий момент. Признание сделано. Слово вылетело. Первый шаг пройден.

– Что? – Ли качает головой, подается вперед и смотрит на Грейс, не веря собственным ушам. – Давно?

– Восемь недель. Ты же понимаешь, я молчала из-за своего возраста и множества рисков… даже Лука не знает.

– Постой-ка, постой-ка. – Ли взмахивает руками. – Притормози. Кто отец-то? Ты ведь ни с кем вроде не встречаешься. Господи, неужто Чэд?

– Я еще не во всем призналась. – Грейс прерывисто вздыхает. – Это Ноа.

Лицо подруги искажено потрясением. Рот открыт. Глаза не моргают. Крошечные ноздри гневно раздуты. Вены на шее набухли. Грудь ходит ходуном. Пальцы сжались в бледные кулачки.

Наконец она поднимается, сбрасывая одеяло на пол.

– Что? – Ее вопль пронзает ночь, и Грейс осознает: сейчас разразится буря. – Мой Ноа?! То есть Ноа Бэнкс, терапевт моего сына? Мужчина, к которому я питаю романтические чувства, – этот Ноа?

Грейс тянет напомнить, что именно она их познакомила, что сама знает Ноа куда дольше.

– Слушай, я знаю, тебе трудно понять… – Она физически чувствует происходящие в Ли изменения, как та ершится – а что ей еще остается делать?

– Вначале я тебе не говорила, потому что… ну, я хотела удостовериться в серьезности отношений. Мы с Ноа знакомы целую вечность, так что я понятия не имела, выйдет у нас что-нибудь или нет.

Лицо подруги окаменело, и Грейс торопливо продолжает:

– К тому же, когда мы начали встречаться, я была не в курсе, что ты положила на него глаз. Клянусь! А когда поняла, все уже довольно далеко зашло. Я не хотела ранить твои чувства. Прости.

– Положила глаз?! Да ты понятия не имеешь, о чем говоришь! Все куда серьезнее, Грейс. Он мне как родной! Ты же знаешь, что я к нему чувствую!

Ноа уже давно хочет рассказать Ли об их с Грейс отношениях, но Грейс полагала, что должна это сделать сама. Беременность вынудила поторопиться, и вот к чему все привело.

– Ли, прости меня, пожалуйста! Мы ничего такого не планировали. Просто дружили, а затем… ну, влюбились друг в друга.

– Как ты могла так со мной поступить? Ничего не сказала, хотя видишься со мной каждый день! Почему Ноа сам мне ничего не сказал? – Несмотря на то что Ли миниатюрная, ее голос разносится по всему двору, того и гляди перебудит всех в округе. – О боже! Термосы! У вас одинаковые термосы с кофе, потому что это один термос, один на двоих!

– Что? – недоуменно встряхнув головой, переспрашивает Грейс.

– Зеленые термосы, черт бы их побрал! Ноа пришел с ним на днях, и я не могла понять, где уже такой видела. Так это был твой! И вы оба у меня на кухне притворялись друзьями. – Ли на мгновение отворачивается, а потом, резко крутанувшись, продолжает, глядя в лицо Грейс: – Боже, наверное, вы оба держите меня за конченую идиотку. Как ты могла утаить от меня такое?

– Мы боялись, что ты все это воспримешь болезненно, потому и молчали.

Кроме всего прочего, Грейс ощущает злость. Ну почему, почему мир непременно должен вращаться вокруг Ли? Нет бы хоть раз в центре оказаться самой! Нет бы лучшая подруга порадовалась за нее, поняла, проявила участие. Это же грандиозная новость. Счастливая. Почему она, Грейс, всегда на втором плане, а на первом плане вечно Ли с ее трагедиями, гневом и беспросветностью.

– А как, по-твоему, еще я должна была воспринять? Ноа мне нравится, Грейс, и ты это знала!

– Теперь знаю. Вот почему столько тянула: ждала подходящего момента.

Ли упирает руки в бока и прожигает ее живот убийственным взглядом.

– Что ж, надеюсь, ваша сладкая парочка создаст крепкую семью! Мои надежды на семью вы уже разрушили!

– О, пожалуйста, хватит драм! – Грейс встает, все ее тело напряжено. – При чем тут ты? Мы с Ноа и впрямь привязаны друг к другу. Мы уже почти семья, и тебе ничто не мешает создать свою.

– Черта с два не мешает!

Они стоят в темноте лицом к лицу. Внезапно Грейс чувствует, что силы ее полностью оставили.

– Я больше не могу. Давай продолжим этот разговор утром. Я – наверх.

Не дожидаясь возражений, она попросту уходит с террасы, оставив Ли одну. Да, устала от этого детсадовского поведения.

Поднявшись наверх, Грейс прислушивается, но не улавливает голосов Элис и Кэрол, а в их комнате темно и тихо. Она умывается, надевает пижаму и ложится в постель, но еще долго не может унять грохот сердца. К глазам подступают слезы, но будь она проклята, если доставит Ли такое удовольствие! Нужно успокоиться, в ее возрасте стресс особо опасен для плода. Заставляя себя дышать глубоко и медленно, Грейс посылает Ноа эсэмэску: желает спокойной ночи и кратко пересказывает разговор с Ли. Дожидается его доброго ответа и одобрения. Он на ее стороне, и если нужно – поможет. Грейс лежит в темноте целую вечность, наконец дыхание выравнивается, и приходит сон.

24

Ли

Ли впитывает в себя тишину, хотя слова Грейс все еще звенят в ушах. Грейс ждет ребенка от Ноа! У Грейс и Ноа отношения! Мысль о предательстве мучительна: все это время ей лгали прямо в лицо! Ли лезет в карман за телефоном. Не позвонить ли Ноа прямо сейчас, в глухой ночи, чтобы высказать все, что она о нем думает.

Как он посмел?

Кем он себя возомнил? За кого ее держит?

Она засовывает мобильник обратно в карман. Время замедляет ход, и Ли сосредоточивается на дыхании. Взгляд падает на бокалы и разбросанные пледы. Нужно свернуть и разложить одеяла по местам, чтобы Марж поутру не пришлось разбирать беспорядок. Ли сметает крошки от крекеров и собирает целлофановые обертки. Пальцы сами хватаются за вторую бутылку, оставленную Грейс у шезлонга.

Ли, не дыша, застывает.

– А ну положи на место! – велит она себе, но вместо этого сжимает бутылку крепче и отвинчивает крышечку.

Лопается фольга на горлышке, и Ли вдыхает запах танинов, винограда, шоколада и дуба. Дрожащими пальцами поставив бутылку на пол, она пятится от нее, словно от ядовитого паука.

О, Ли знает, чем чреват глоток. Все усилия завязать, вся работа над собой, все самоувещевания… все пойдет псу под хвост.

Отвернувшись, она принимается складывать толстые пледы на угол лестницы, чтобы хоть чем-то занять руки и хоть как-то успокоить ум. Собрав бокалы, Ли заходит в дом, ставит их в раковину и замачивает в горячей воде, чтобы легче отмывалась красная лужица на дне каждого.

Стоило бы уйти наверх, тихо лечь в узкую кровать, в такую же, в какой спит Грейс, – и оставить все прочее на утро. Простить Грейс, простить Ноа. Ли думает о них: надо же, вовсю встречались прямо у нее за спиной! Думает о ребенке, которого они зачали, о нежных моментах близости, об их разговорах, о семье, которая у них будет… о том, как Грейс отберет Ноа у нее, у Мейсона… у них.

Ли стремглав вылетает наружу, цапает бутылку и махом выдувает половину. Несмотря на разлуку с сыном и боль, которую причинила ей Грейс, она тут же чувствует себя прежней – словно место этой женщины со стекляшкой у губ занимала какая-то временная Ли. Один глоток – и она возвращается в свое истинное «я», потому что нездоровая, отвратительная тяга к выпивке до сих пор часть нее. Именно эта часть сейчас командует парадом, эта часть честно покажет Ли, какова она на самом деле. Она вновь поднимает бутылку. Через пять минут в ней ничего не остается.

Уже чувствуя опьянение, Ли идет к мусорной корзине и запихивает в нее бутылку. Там под кипой газет уже лежит одна. Губы тонкой пленкой покрывает винная сладость. Но этого мало, Ли отчаянно хочет еще, хочет… его. Она так устала притворяться. После многолетнего молчания Ли рассказала Грейс о том мужчине на вечеринке, о той ночи. Понадобилось немало времени, чтобы оставить эту часть жизни в прошлом, и вот просто от признания та ночь вновь ожила в памяти со всей ее мерзостью и всем, что произошло после.

Ли выуживает телефон из кармана и листает сообщения. Может, просто послать ему эсэмэску? Пальцы в нерешительности зависают над клавишами. Нет, не стоит. Поморгав, она переводит взгляд на раскачивающиеся макушки деревьев. Она пьяна. Ум ясен и мыслит непривычно остро, но по телу разливается слабость. Нужно поспать, а утром позвонить наставнице из «Алкоголиков».

В голове роятся мысли, Ли садится и трет глаза. Время позднее, но подниматься наверх неохота: нет желания видеть Грейс. Ли рассматривает дома, слушает шелест деревьев. Какая дивная ночь! С заднего двора можно различить начало тропы, которая ведет на гору.

«Всего ничего, и ты уже там! – сказала Марж. – Одна из жемчужин нашего городка».

До того как убили маму, они всей семьей совершали вылазки к озеру Раднор, а по выходным ездили в «Голубиную кузню» и «Гатлинбург». После – пришлось довольствоваться старыми телефильмами и едой из полуфабрикатов, а на улицу выходить разве что проверить почтовый ящик. Здесь же, куда ни повернись, красоты природы.

Но ей они не нужны. Ей нужен Ноа. Нужна месть.

Ли выбирается из шезлонга, набрасывает на голову капюшон и, пошатываясь, бредет по террасе. Как ей теперь быть?

Она шагает через двор. Голые лодыжки и икры щекочут тонкие травинки, и Ли подтягивает полосатые носки. А не утереть ли девкам нос, пройдя весь путь к вершине? Странно, подруги, те самые женщины, которые совсем недавно были так близки, вдруг стали чужими. У девчонок настолько безбедная жизнь. Им не понять, через что она прошла, с чем столкнулась. Разве что Грейс… вот как, значит, лучшая подруга платит за открытость и проявленную уязвимость?

Тропа уже близко. Не безумие ли лезть на гору в такой час? Ну, не безумнее, чем напиться в хлам после стольких лет воздержания. Не безумнее того, что творила лучшая подруга у нее за спиной на пару с мужчиной, который нравится… нравился ей самой. Не безумнее доверия к людям.

Больше она такой ошибки не совершит.

Начало тропы обозначено воткнутым в землю колом. А вдруг здесь в траве прячутся ядовитые змеи, а выше по склону поджидают медведь или койот, чтобы сожрать? Всегда можно повернуть обратно. Но от прогулки ее сразу отпустит.

Ли упрямо переставляет непослушные ноги, поднимаясь к началу тропы. Одолеть вершину – ее долг перед самой собой. Ее долг перед Мейсоном. Физическая нагрузка и свежий воздух помогут стряхнуть опьянение и прочистить мозги. Она разберется с Грейс и Ноа завтра. Признание. Реакция на него. Настоящая правда, которой никто не знает и не узнает, пока это зависит от нее. А пока – подъем, черт бы его побрал!

Ступив на тропу, Ли начинает карабкаться в гору.

25

Грейс

Грейс не спится. Как бы ей ни хотелось, чтобы Ли за нее порадовалась, она заранее знала, как та воспримет новость. Но разве можно ее винить за то, что она в ярости и обижена?

Грейс снова и снова прокручивает в голове свои отношения с Ноа, как будто листает календарь. Познакомились они давным-давно, в кофейне. Тогда Ноа с кем-то встречался, а у Грейс не было никакого романтического интереса. Потом они стали ходить в один и тот же спортзал. Узнав, что Ноа – эрготерапевт, Грейс несколько раз сводила Луку к нему на прием. После нескольких лет случайных встреч, редких посиделок в барах и подруг, подсеянных в клиентки, Ноа вдруг взял и пригласил ее на настоящее свидание. Она и сама не знала, интересно ей это или нет, а потом закрутилось.

Стоило рассказать обо всем Ли еще после первого свидания, но Грейс понимала, что той могли не понравиться романтические отношения подруги с терапевтом ее сына. Грейс тогда и понятия не имела, что между ней и Ноа вспыхнет сильное чувство. Она не хотела, чтобы Ли, с ее ворохом проблем, вдобавок беспокоилась из-за отношений, которые, возможно, не стоили выеденного яйца.

На первое свидание они отправились в «Локленд Тейбл», милое хипстерское местечко в восточном Нашвилле. На ней было облегающее платье. Войдя в ресторан и разыскивая Ноа среди смеющихся гостей в полумраке зала, она поняла, что хочет большего, чем просто дружба.

Ноа сидел за столиком у окна, свет с улицы обрисовывал черты его мужественного лица. В том, чтобы встречаться вот так, специально, наедине, была непривычная интимность. На миг смятенная Грейс усомнилась, а сможет ли она переступить черту: ведь была Ли, определенные границы, правила, которые друзья не нарушают. Впрочем, тогда, в самом начале, Грейс даже не догадывалась, что подруга питает к Ноа какие-то романтические чувства.

Грейс полагала, что заслужила немного радости, хоть что-то для себя. Она столько беспокоилась о Ли и Мейсоне, что было грех не побаловать себя настоящим свиданием с мужчиной, который уже заслужил ее доверие. И когда она, сидя напротив Ноа, флиртуя, опрокидывала бокал за бокалом, в ней впервые за долгое время проснулся неподдельный интерес к мужчине.

После ужина Ноа пошел провожать ее к машине и поцеловал на стоянке перед входом. Новый бутик-отель по ту сторону улицы гудел от наплыва туристов: они выплеснулись на крыльцо, врубили музыку и уже начинали буянить. Грейс что-то сказала по этому поводу, и тут Ноа обнял ее за талию, склонился и поцеловал – абсолютно по-взрослому.

Его пальцы ласкали кожу ее щек. Все тело Грейс, впавшее в спячку после развода, пробудилось к жизни. Она уехала оттуда в такой головокружительной растерянности, что, нажав кнопку быстрого вызова, позвонила Ли, еще не понимая все значение того вечера. Пробормотала что-то неловкое, объясняя причину звонка, и повесила трубку, так и не рассказав, что ходила на свидание с Ноа.

Оглядываясь назад, Грейс понимает, что напрасно так поступила. Следовало признаться еще тогда, разделить каждый шаг отношений с Ли, а не скрывать их, как страшный секрет. Глядишь, Ли поняла бы, что Ноа занят, и переключилась бы на кого-то другого. Грейс видела, что та западает на него все больше, но никак этому не помешала.

Она поднимается с постели. Пусть Ли в гневе, но не бросать же ее на улице? Стоит подумать о ее откровениях, как Грейс охватывают ярость и желание защитить. Хоть подруга и держалась молодцом, ей до сих пор больно. Она пытается похоронить горечь, но та все еще жива. Это чувствуется.

Грейс на цыпочках спускается по лестнице и прислушивается, пытаясь понять, где Ли. В шезлонгах на террасе никого, одеяла сложены. Во дворе тоже пусто. Может, в доме? Грейс проверяет диван внизу и безлюдную комнату для гостей, даже вновь поднимается в свою с Ли комнату, надеясь увидеть под дверью ванной тонкую полосу света.

Ли нигде нет.

Проверив, нет ли в телефоне новых сообщений, Грейс снова выходит наружу и быстро обходит двор в надежде найти Ли и поговорить. Так или иначе, они с этим разберутся.

предательство

Предательство – что чувствуешь, если пострадала от него?
Теперь я это знаю.
Испытала на собственной шкуре.
Знаю, каково оказаться его жертвой.
Знаю, как оно отравляет душу, заставляя испытывать ярость с неведомой прежде силой.
Думаю, все мы в своей жизни хоть кого-то да предавали: друга, любимого, даже самих себя.
Но это…
Я не знаю, как с ним справиться. Что мне делать?
Как через это пройти?
Такое предательство невозможно забыть.


Прошлое

26

Ли

Ли проснулась от отцовского смеха. Она уже и забыла, когда последний раз слышала этот звук.

Глянув на часы, Ли со стоном села. В голове пронеслись воспоминания о вчерашней фотосессии. Она представила для нее лучшие работы, и Кевин, одна из звезд парикмахерского искусства, обратил на них внимание. Столько трудов, вложенных в качественное портфолио, и наконец-то усилия начинали оправдываться!

Ли выбралась из кровати, потянулась и пошла чистить зубы. Она еще не рассказывала Ширли о фотосъемке. Ребячество, конечно, но хотелось пока приберечь эту сладкую тайну. Приводя себя в порядок, Ли думала о том, сколько всего изменилось за последние два года. Лучшая подруга прошла курс лечения от наркозависимости и до сих пор была в завязке. Ширли даже поступила учиться на парикмахера и стажировалась вместе с ней.

Ли знала, что Ширли не пытается взять над ней верх, но ее вечное подражательство уже стояло поперек горла. Да, лучшей подруге требовались цели, но лучше бы она стремилась к собственным, а не копировала ее. В парикмахеры не идут от безысходности. Чтобы следовать по этому пути, нужны самоотдача и навык. Казалось, что Ширли вскоре, как обычно, наиграется, перекинется на что-то другое, но нет.

Из кухни вновь долетел смех, и Ли замерла в коридоре. Знакомый звук.

Она завернула за угол. Может, пропустила звонок или эсэмэску от Ширли?

Та стояла в отцовской футболке, прислонясь к столу, и ела кукурузные хлопья. Ли в миллионный раз отметила, до чего они с подругой стали похожи.

Ширли в шутку говорила, что они словно супруги, которые прожили вместе много лет, или как собака и ее хозяйка. Обе начали выглядеть и вести себя одинаково, но Ли не нравилось такое сходство. В последнее время Ширли с нездоровой одержимостью ей подражала. Худела, пытаясь стать такой же тростинкой. Брала ее одежду. Копировала прическу. Пошла учиться той же профессии. Влезла в семью.

Отец Ли дохлебывал рядом с Ширли уже второе пиво. Та поднялась на цыпочки за кружкой, и ее икры напряглись, а он, выдохнув дым от корявого косяка, с восхищением прошелся взглядом по ее телу. Ли сглотнула от отвращения при виде плотоядной отцовской ухмылки.

– Привет, Пчелка Ли, – с улыбкой повернулась к ней Ширли. – Кофе?

– Разумеется. – Ли бросила взгляд на часы. – Что ты здесь делаешь в такую рань?

– Так я же всегда здесь.

– Да, но не в таком же виде? – Ли указала на футболку и голые ноги подруги.

Ширли схватила две кружки и протянула Ли.

– Пью кофе.

– Пап? – Ли повернулась к отцу.

Ширли сменила позу на более устойчивую и обвила себя за узенькую талию, свесив кружки с пальцев.

– Что ж, рано или поздно все равно пришлось бы сказать. – Ширли посмотрела на Гарольда и перевела взгляд на Ли. – Только не бесись, ладно?

– С какой стати мне беситься? – Ли могла бы ответить, что уже на грани, но ждала объяснений.

– Мы вместе.

Ли перевела взгляд с нее на отца. Нет, невозможно!

– Кто вместе?

Отсутствующие глаза Гарольда сфокусировались на Ли.

– Мы, – ответил он, выдохнув клуб табачного дыма.

Ширли подошла к нему и прильнула к груди, а затем, к ужасу Ли, уложила себе на плечи отцовскую руку.

Ли резко втянула воздух, ее затрясло.

Почувствовав ее состояние, Ширли вызволилась из объятий и налила ей кофе.

– Вот. Давай спокойно обсудим. – Она протянула кружку, и Ли чуть было не выбила ту из рук.

– Прости, что не сказала раньше, – проговорила Ширли, отставив отвергнутый кофе в сторону. – Так и знала, что ты разозлишься. Ты ведь злишься?

Зрачки Ширли были расширены, и Ли пробежала взглядом по таблеткам и порошкам, рассыпанным по столу точно тараканы. Схватила руки подруги и, пытаясь нащупать следы уколов, провела по коже на внутреннем сгибе локтя. Быстро же она поверила, что у Ширли рецидив!

– Ли, я не под наркотиком. Боже! – Ширли, явно оскорбившись, вырвалась.

– А что я, черт возьми, по-твоему, должна была подумать?!

Ли пыталась докопаться до правды. Сначала Ширли скопировала ее внешность, потом выбрала ту же профессию, а теперь и до отца добралась?!

Ли повернулась к Гарольду, ожидая более или менее разумного объяснения.

Ширли была ее лучшей подругой. Они не имели права встречаться. Встречаться! На этом слове Ли чуть не задохнулась: слишком нелепым казалось это определение. Она хотела произнести его вслух, но оно лишь каталось во рту, как кислый леденец. Пока Ли воевала с хаосом в мыслях, Ширли терпеливо ждала ответа, надеясь на одобрение, но Ли просто не могла его дать и лишь переводила взгляд с Ширли на отца.

– Я этого не понимаю. – Она со скепсисом глянула на Гарольда.

Внезапно вспомнилось, как тот когда-то брал ее на рыбалку, учил завязывать морские узлы, менять покрышки, стрелять по банкам на раскаленной жестяной крыше. До маминой смерти Гарольд был вполне приличным отцом. Похоже, из памяти стерлось все хорошее, ведь он не всегда был таким никчемным пьяницей.

– В чем проблема?

– В том, что ты завел шашни с моей ровесницей, которая теперь выглядит в точности как я. Тебе не кажется, что это извращение?

Ширли смущенно поправила новую челку. Неужели была не в состоянии мыслить трезво? Ли знала о длинной веренице мужчин, с которыми подруга встречалась после работы и между сменами, иногда – рано поутру или глубокой ночью. Она с ними не знакомила, скрывала романтическую сторону своей жизни, как и настоящую семью, хотя Ли сгорала от любопытства. Их дружба насчитывала уже несколько лет, однако Ширли никогда не рассказывала о своем прошлом. Жила только настоящим и будущим. Эта черта Ли нравилась в подруге больше всего, но вместе с тем больше всего бесила.

Стоило Ли подумать, что она вычислила кавалера Ширли или догадывается, с кем подруга каждый вечер часами висит на телефоне, как та двигалась дальше. Но на сей раз это был не просто очередной мимолетный мужчина в бесконечной череде безликих трофеев. Дело обстояло иначе.

– Ну так что? – Ли пригвоздила отца взглядом. – У вас двоих любовь или как?

Тот, пожав плечами, открыл еще одну банку пива.

– А в это что, так трудно поверить?

– Да, папа, – кивнула Ли. – Трудно. Прямо-таки невозможно.

Отец поднял со стола початую упаковку пивных банок и мятую пачку сигарет, которую зажал между пальцами. Под ногтями у него была грязь, вчера он возился с машиной, и пятна масла и грязи все еще полностью не отмылись. И он лапал Ширли вот этими вот руками?

Ли подняла взгляд на лицо отца, которое теперь редко разглядывала. Он все еще был привлекателен, грубовато, потрепанно красив. Всю жизнь его сравнивали с Клинтом Иствудом. Из-за внешности отцу всегда прощалось столько грехов, что Ли попросту тошнило от его физиономии. Нет, она не потерпит такого поведения у себя в доме!

Отец выудил из пачки белый цилиндр и, не зажигая, сунул его между потрескавшихся губ.

– Ширли, давай сходим на озеро. Хочешь? – Сигарета подрагивала на каждом слоге. Он, фыркнув, глянул на Ли и прошел мимо нее в коридор. – Прости, дочка, но у меня тоже есть жизнь.

Какая там у него жизнь?

– Как это прикажешь понимать?

– Я имею право на счастье – вот как. – Он пожал плечами и удалился в направлении спальни.

Озеро было любимым местом матери, и Гарольд возил ее туда каждую субботу. Ширли туда он никогда раньше не брал. Или брал? Ли хотелось втряхнуть немного ума в обоих. Ширли двадцать семь, отцу – пятьдесят два. Не хватало еще, чтобы он занимался сексом с ровесницами дочери!

Ширли схватила Ли за локоть, и та вздрогнула. Она почти забыла о присутствии подруги, чьи обломанные ногти с силой отчаяния впились ей в бицепс, заставив вырваться.

– Прости. – Ширли отошла на несколько шагов. – Знаю, ты сердишься.

– Сержусь? Да я ума не приложу, как вы сошлись. И когда?

Вроде бы у них не было возможности улучить момент, незаметно обменяться взглядом – ни секунды на то, чтобы отец превратился в потенциального кавалера лучшей подруги. Не исключено, что осталась незамеченной тысяча тревожных звоночков: игривые взгляды, долгие разговоры, время, проведенное вместе в ее отсутствие. Неужели их зарождающиеся отношения были очевидны для всех, кроме нее?

– Понимаю, но мне всегда нравился твой отец. Просто он меня понимает.

Ширли пожала тонкими плечиками точь-в-точь как Гарольд, Почему-то сквозь тонкий хлопок отцовской футболки ее острые ключицы выглядели в высшей степени соблазнительно. Замечал ли Гарольд эти мелочи? А может, фантазировал о них?

От этой мысли стало в желудке скверно. Как же Ширли не видит, что он за человек? Не понимает, что он может причинить ей боль? Что он недостаточно хорош для нее? Что она извращенным образом заняла мамино место? Это предательство из предательств.

– Нет, это я тебя понимаю, – наконец ответила Ли. – Ты моя лучшая подруга. Мы одного возраста. Нам нравится одно и то же. А мой отец, он…

«Старый. Унылый. Уставший от жизни. Запретный».

– Знаю, и пыталась поставить себя на твое место. Правда. Думала, как бы чувствовала себя, будь все с точностью наоборот. Что бы я сказала.

– И что же?

– Ну, вероятно, пожелала бы вам обоим счастья.

Ли закатила глаза:

– Что за бред!

– Слушай, я знаю, ты считаешь Гарольда плохим, но он не такой, Ли. Просто у него разбито сердце. – Ширли потянулась коснуться ее снова, но передумала.

– И что, твоя дырочка переменит его к лучшему? – Ли скрестила руки на груди. – Этому не бывать. Я не позволю.

Ширли, выпрямившись, стиснула зубы.

– Это уже случилось.

– Так прекращай.

– Не хочу. – Ширли скрестила руки, как и Ли.

– Тебе что, пять? Прекращай, кому сказала! – Ли подалась вперед, еле сдерживая желание потрясти Ширли, как погремушку. – Не знаю, что там у вас с Гарольдом, но выбирай: или он – или дружба со мной. Я серьезно!

Она никогда не ставила Ширли ультиматумов и теперь боролась с желанием извиниться. Но не ей следовало просить прощения!

Ширли разглядывала свои босые ноги.

– Пожалуйста, не вынуждай меня так поступать. – Она вскинула голову, в глазах блестели слезы, и Ли уступила.

Неужели Ширли и впрямь был так небезразличен этот жалкий алкаш?

– Нам надо поговорить об этом. Прямо сейчас.

Ширли вытерла глаза.

– Я не стану с тобой говорить. По крайней мере, пока ты настроена так агрессивно.

– Агрессивно? – рассмеялась Ли. – Ты что, шутишь?

– К тому же наши отношения в любом случае не твое дело. – Ширли выпрямилась еще больше, но в ее глазах плескалась крайняя неуверенность.

Ли почувствовала себя так, словно ей отвесили пощечину.

– Ну ты просто вообще!

Ли схватила ключи от машины, хлопнула входной дверью и плюхнулась на водительское сиденье своего автомобиля.

27

Ноа

Ноа подъехал к школе в семь тридцать. Сегодня он собирался взять полдня, чтобы успеть слетать в Филадельфию. Поправив галстук, он осмотрел зубы – не застряла ли между ними капуста из утреннего смузи? Он работал в школе «Мьюзик сити» с окончания магистратуры и уже начал подумывать о собственной практике, собираясь полный день посвятить обслуживанию клиентов на дому, поскольку знал, что способен организовать свое время и заниматься эрготерапией вне рамок столь жесткого учебного плана.

Ноа помахал многочисленным учителям в коридоре и проскользнул в свой спортзал. До начала первого урока он уже проверил электронную почту и сообщения в телефоне. Родители написали, что ждут его сегодня на ужин. Завтра брату исполнялось двадцать три, и Ноа, чтобы сделать ему сюрприз, добыл билеты на шоу SNL[4]. Уайатт никогда не бывал ни в Нью-Йорке, ни вживую на таких представлениях, а «Субботнюю ночь» любил с детства.

Ноа уже давно не наведывался в Филадельфию. Раньше он летал к родным чуть ли не каждые выходные, но в последнее время жизнь – и работа – постоянно мешали.

Он легко расправился с утренними делами и, выехав сразу после ланча, к сумеркам припарковал арендованную машину в гараже родительского дома.

Когда он последний раз навещал родных? На Рождество?

Поднявшись на лифте наверх, Ноа постучал в дверь и стал ждать, пока мать откроет.

Время ее не пощадило. Под глазами пролегла сеть морщин, лицо обвисло, плечи под шалью сгорбились. Она словно стала меньше, седые волосы потянулись к нему, как наэлектризованные. Сжимая в кулаке заколки, как цветочные стебли, мать торопливо подобрала выбившиеся из низкого пучка прядки. Из-за ее спины вышел отец, высокий, но начавший раздаваться вширь, и заключил Ноа в объятия.

– Наконец-то наш сын приехал домой.

– Рад встрече, папа.

– Мы тоже.

Ноа уловил запах «Гамбургер Хелпер», излюбленной еды их детства, от которой Уайатт не желал отказываться даже на втором десятке. Ноа перешел в кухню, и у него защемило сердце: на плите булькала кастрюля – та же самая, в которой мать готовила тридцать с лишним лет.

– Как тебе в Нашвилле?

– Хорошо. Весь в делах.

– Что ж, рад за тебя.

Отец протянул Ноа пиво.

– Вообще-то я подумываю уйти на вольные хлеба. Начать частную практику.

– Зачем? – Мать взяла деревянную ложку и подняла крышку кастрюли. – В школе тебя обожают.

– Да, но там слишком много писанины. – Он сделал большой глоток. – Работа на себя выигрышнее в плане денег и свободы.

– А как же социальные гарантии? Пенсия?

– Делай, как считаешь нужным. – Отец снял очки, посмотрел сквозь них на свет, а затем протер линзы подолом рубахи. – Все как-нибудь да устаканится.

– Где Уайатт?

Ноа не терпелось увидеть брата. Он думал, тот встретит у двери, но, увы, родители, видно, не предупредили его о приезде.

– Переодевается. – Отец бросил взгляд на часы. – Уже скоро полчаса как.

Ноа отхлебнул еще пива и встал.

– Я за ним схожу.

Он прошел по застланному ковровой дорожкой коридору и постучал в первую дверь справа. Ее покрывали стикеры, и Ноа пробежал взглядом по названиям групп и забавным цитатам, которые брат клеил здесь годами.

– Кто там?

– Ноа.

Послышался пронзительный вопль, и дверь распахнулась. Не важно, сколько времени прошло с последнего визита в родительский дом, Ноа по-прежнему видел в брате ребенка. Белокожий веснушчатый блондин, тот разительно отличался от него самого, смуглого и темноволосого, но зеленые глаза обоих выдавали родство.

Улыбаясь до ушей, Уайатт обменялся с братом их секретным рукопожатием. Обнимать не стал. Никогда не обнимался.

– Как дела?

– Хорошо. У меня сейчас все прекрасно. А ты как в этот чудесный день? – Уайатт смотрел в пол и переминался с ноги на ногу.

– Отлично. Рад тебя видеть. Останешься с нами поесть? – спросил Ноа.

– А что именно?

– «Гамбургер Хелпер».

– Тогда да. Да, да и еще раз да!

Уайатт прошел к гостиной, ухитрившись по пути вписаться бедром в фортепиано. Он всегда был неуклюжим, а после того, как упал с лестницы и сломал ногу, стал еще более неловким. Кости срослись неправильно, и он зачастую волочил ногу, точно хромой.

Родители о чем-то тихонько шептались, стоя спиной к плите.

Ноа прокашлялся. Отец обернулся первым и просиял улыбкой.

– Ну что, Уайатт, рад видеть старшего брата?

– «Рад» слабо сказано. – Он повернулся к Ноа: – Ты надолго?

– Могу остаться на несколько дней, – сказал Ноа, задумчиво почесав подбородок. Потом добавил: – Ведь, если правильно помню, кое у кого день рождения.