— Как любезно с твоей стороны не забывать старого садиста.

На самом деле я ненамного его младше, и за эти годы я узнал пару вещей о том, как он обращался со своими «клиентами». Он никогда не давал им равных шансов. Я заказал минералку и сделал знак бармену налить в опустевший стакан папаши Фрэнка то пойло, которое он пил до моего прихода.

Папаша уставился на него с отвращением, затем сделал глоток. И повернулся к окну. С другой стороны улицы из такси вылезала невероятно толстая женщина с крохотной собачонкой. А прямо напротив «Фидлерса» толпились улыбающиеся японские туристы и фотографировали друг друга.

Кроме нас за стойкой сидел бородатый студент-компьютерщик и читал толстенную книгу. Мужчина средних лет с женой разглядывали висящие на стенах фотографии с автографами и что-то тихо напевали друг другу.

Повернувшись ко мне с улыбкой, которую когда-то можно было назвать загадочной, папаша Фрэнк заметил:

— Ты ищешь Марка Бэннона.

— Да.

— Понятия не имею, где он сейчас, — сказал он. — Я ни разу о нем не слышал, пока он не появился в моей жизни. И не встречался с ним с тех пор, как он свалил.

Я ждал, зная, что рассказ будет долгим. Когда папаша Фрэнк начинал говорить, его история всякий раз звучала по-новому.

— Это случилось давно, году эдак в шестьдесят девятом, а может, в семидесятом, в субботу днем, за пару недель до Рождества. Я сидел в баре на западной стороне Четырнадцатой улицы где-то в районе мясокомбината. То ли «МакНалли», то ли «Изумрудный сад», они там все похожи. Там был еще бармен с одной рукой. Покалечился, когда работал в порту.

— Тяжело ему, наверное, было смешивать коктейли, — заметил я.

— Когда кто-нибудь просил коктейль, он хватался за бейсбольную биту. Короче, в тот день я подзаработал с утра: вправил мозги одному чуваку, который прямо напрашивался, чтобы его проучили. Я жил тогда со шлюхой в Мюррей-Хилл. Но у нее были свои деньги, и я с ней не делился. И вот сижу я там, и вдруг заходит парень в пальто с поднятым воротником. Он был младше меня, но выглядел сильно помятым, как после долгой пьянки. Я лично его не узнал, но люди вроде бы его не в первый раз видели.

Я понял, кого он описывает, и в моей памяти сразу же всплыло лицо этого человека.

— Он сел рядом со мной. Хотел мне ствол продать, дешевку тридцать второго калибра. В нем были три патрона. Он просил за него десять баксов. Говорил, ему нужны деньги, чтобы вернуться домой. Я посмотрел и увидел, что у меня с собой всего пять баксов.

— Менее крутой парень поинтересовался бы, что случилось с остальными тремя патронами, — заметил я.

— Я думал об этом. Сейчас мне кажется, что, наверное, это была проверка. Я предложил ему пятерку, и он продал мне свой ствол. И вот сижу я с пистолетом и без гроша денег. Тут внезапно незнакомец весь расцветает, улыбается мне, и я чувствую, как что-то во мне меняется. Он нарочно это сделал, понимаешь? Я в такой раж вошел, что вообще ни о чем не задумывался. Мне просто хотелось пустить этот ствол в дело. И тогда я подумал о Кляйне. Я в то время в Ист-Сайде жил, и он был прямо по пути. Ты же помнишь универмаг Кляйна?

— Конечно, на Юнион-сквер. Там еще была здоровенная неоновая вывеска на фасаде.

— Там устраивались какие-то гигантские распродажи. Когда мне было лет шесть и мать пыталась одевать меня как маленького пижончика, именно там она покупала мне одежду по дешевке. Потом, мальчишкой, я работал у них рассыльным на складе. Знал, что они хранят выручку на верхнем этаже, и помнил, что по субботам закрываются в шесть.

Пока он рассказывал, я представлял себе, как наяву, неряшливую Юнион-сквер в безвкусных рождественских украшениях, толпы женщин, обвешанных пакетами с покупками, и молодого Фрэнка Парнелли, проталкивающегося мимо них к универмагу Кляйна.

— Это оказалось так легко, и я сделал все не задумываясь. Поднялся на верхний этаж, как будто по делам. Это очень старомодный магазин, где люди расплачивались наличными. Охранником был пожилой мужик в очках. Я подошел к стойке, где возвращались деньги за бракованный товар, и вытащил пистолет. Продавщицы сразу уссались со страху. Я выгреб все. Тысячи баксов в пакетах, и мне даже следы заметать не пришлось. Я просто спустился по лестнице, меня никто не остановил. Снаружи уже стемнело, и я смешался с толпой. Когда я шел по Четырнадцатой, со мной поравнялся тот парень из бара, который продал мне пистолет. Тогда он выглядел потрепанным. А теперь, казалось, в нем и вовсе жизни не осталось — ну вылитый зомби. Но знаешь что? У меня была запирающаяся ячейка в тренажерном зале на Третьей авеню. Я зашел туда, чтобы снять кожанку и переодеться в теплую куртку с фуражкой. Парню я сунул пачку денег, хотя ничего ему вроде не обещал. И он уехал домой. С тех пор я больше его не видел. Я все еще не протрезвел и никак не мог опомниться. Той же ночью я сел в самолет. А утром уже был в Лос-Анджелесе. И там оказался впервые. Вот как раз после этого я обнаружил, что будто одной ногой стою в другом мире. Да и этот мир вдруг оказался не таким, к которому я привык. В те дни я и понял, что не один в своей голове. Что со мной там Марк Бэннон.

Я окинул взглядом бар. Студент пил джин и перелистывал страницы. Муж с женой уже не пели, а сидели за столиком у окна. Бармен болтал по сотовому телефону. Я сделал ему знак, и он наполнил стакан Фрэнка.

— Следующие несколько лет я как белка в колесе крутился, — продолжил папаша Фрэнк. — Мы сошлись с Красной Руфью, и она задавала жару нам обоим. Втянула нас в политические разборки в Латинской Америке: Гондурас, Никарагуа, мне до сих пор нельзя об этом говорить. Мы были там втроем: Руфь, я и Бэннон. Потом она устала от нас, я устал от Марка Бэннона в моих мозгах, а он устал от меня. Вот так все и закончилось.

Он оперся локтями о барную стойку и прикрыл глаза рукой.

— А что случилось-то? Мать снова хочет его найти? Я видел ее в тот первый раз, когда она отправила тебя его искать. Шикарная тетка.

— Что-то вроде этого, — ответил я. — А в последнее время никто у тебя про Марка Бэннона не спрашивал?

— Пару недель назад какой-то хмырь заглядывал сюда и задавал вопросы. Сказал, что вроде как колонку новостей в Сети ведет. Пол Ревир, что ли, его звали? Вроде бы так. Делал вил, будто что-то знает. Но я и более умных обламывал.

— А больше никто не интересовался?

Он покачал головой.

— Не хочешь ничего передать Марку, если я его увижу?

Не убирая ладонь от глаз, папаша Фрэнк поднял вторую руку, поднес к губам стакан и залпом выпил.

— Скажи ему, что с тех пор прошло больше тридцати лет и что я радовался, когда он ушел, но все это время после его ухода я чувствую себя пустым внутри.

5.

Когда на Саут-Виллидж опускается вечер, на улицах появляются зазывалы. Они стоят по обеим сторонам перекрестков с рекламными листками в руках и твердят заученные фразы.

— Заходите послушать лучших авторов песен в Нью-Йорке, — предложил мне сердитый юноша и сунул в руку флаер.

Женщина, руки и ноги которой были разрисованы цветами и змеями, заявила:

— Вы выиграли бесплатную акцию в тату-салоне!

— Сэр, вы выглядите так, будто вам необходимо… посмеяться, — произнес небольшого роста афроамериканец, по виду гей, у входа в юмористический клуб.

Я видел, что люди поглядывают на кого-то украдкой, — как это обычно делают ньюйоркцы, когда замечают какую-нибудь знаменитость. Но я так никого и не узнал. В последнее время со мной такое случалось.

Я думал о Марке Бэнноне и Фрэнке Парнелли, и мне хотелось знать, не видел ли Марк во Фрэнке всего лишь оболочку с более крепкими мышцами и быстрыми рефлексами, чем у него самого? Вспоминал ли он Фрэнка с симпатией, после того как они разделились? Было ли это похоже на то щемящее чувство, с которым люди думают о любимой лошади или первом автомобиле?

Мне повезло, что я познакомился с Марком, когда сам он еще не повзрослел, а его «ангел-хранитель» не набрался опыта. Однажды в субботу, когда нам было лет по четырнадцать — мы тогда учились в разных школах и очень мало общались, — я встретился с ним на импровизированном хоккейном матче на реке Непонсет.

Стоял один из тех серебристо-черных зимних дней, когда ничего нельзя спланировать заранее. Парни, живущие по соседству, решили сыграть в хоккей. Ни у кого не было желания оказаться в воде, поэтому нам пришлось отправиться на поиски прочного льда.

Мы нашли его в миле от того места, где Непонсет впадает в Бостонскую гавань в районе Нантаскетского рейда. Игра заключалась в том, чтобы гонять по льду потрепанную шайбу, постоянно сталкиваясь друг с другом и устраивая драки. Марк, оказавшийся со мной в одной команде, выглядел, как обычно, рассеянным.

Посредине реки лед был толстым, хоть и исчерченным лезвиями коньков. Вдоль берега он был тоньше и в некоторых местах даже растрескался.

Спустя какое-то время я оглянулся и заметил у берега детишек лет восьми-девяти без коньков, они прыгали по льду и с хохотом разбегались, когда тот начинал ломаться. Но тут прямо за моей спиной взвизгнули чьи-то коньки, и меня сбили с ног.

Из всей нашей команды я был самым низкорослым. Ледяное крошево попало мне под штанины, обжигая кожу холодом. Когда мне удалось подняться, я услышал детский крик. Один из малышей оказался в воде и тщетно пытался ухватиться за край льда, а тот ломался под его руками.

Все сразу бросили играть и уставились в его сторону. И тут Марк ожил. Он ринулся вперед, поманив меня за собой, хотя до этого почти меня не замечал. Догоняя его, я услышал вдруг слова «Цепочка жизни». Это был спасательный прием, которому, наверное, обучают бойскаутов, но я ни разу еще не видел его в действии.

Вопреки собственной воле я упал на живот. Марк лег на лед позади меня и схватил меня за лодыжки. Он крикнул остальным парням, чтобы двое из них держали его за ноги, а еще четверо держали тех. Я лежал будто на вершине пирамиды.

Каким-то образом в моей руке оказалась хоккейная клюшка. Я скользил вперед по льду, вытянув клюшку вперед — к тонущему ребенку. Я не сам полз, меня подталкивали сзади.

Лед в этом месте был тонким. Сверху его покрывал слой воды. Наконец мальчишка ухватился за клюшку. Я чувствовал, как подо мной прогибается лед и как меня тащат за ноги.

Я крепко держал клюшку. Сначала, когда я только начал вытягивать мальчика, лед ломался под его тяжестью. Мне ужасно хотелось бросить все и убежать, пока лед не треснул и подо мной.

Но я не мог этого сделать. Руки меня не слушались. А потом пацан добрался до того места, где лед был прочнее. Марк тащил меня, а я тащил мальчишку. Тот уже улегся на лед животом, а потом и ногами. Другие ребята тоже ухватились за мою клюшку и подтянули мальчишку ко мне.

Я встал, и Марк встал тоже. Мальчика увели, он был весь мокрый и зареванный, в его ботинках хлюпала вода. Неожиданно я почувствовал резкий холод — в штанины и под рукава моего свитера набились куски льда, — и только сейчас я осознал, что совершил.

Марк Бэннон обнял меня и заколотил по спине.

— Мы это сделали! Ты и я! — воскликнул он. Его глаза горели, и выглядел он словно одержимый. — Я чувствовал твой страх, когда лед начал ломаться.

И тут я понял, что это говорит ангел Марка.

Остальные парни с радостными возгласами столпились вокруг нас. Я посмотрел на серое небо, на сухогруз вдалеке, плывущий с рейда к Бостонской гавани. Все вокруг казалось черно-белым, словно в телевизоре, и ноги едва держали меня.

Вскоре после этого, когда уже начало темнеть, приехали копы и всех согнали со льда. В ту ночь меня лихорадило, мне снился лед и телевизор, и я кричал во сне.

Никто из взрослых не узнал об этом происшествии, но детям было известно. В понедельник в школе ко мне подходили с расспросами даже те из ребят, которые никогда раньше не заговаривали со мной. Я рассказывал им о случившемся, хотя на самом деле мне казалось, что все это произошло не со мной, а с кем-то другим. Наверное, то же самое чувствовал и папаша Фрэнк, когда вспоминал годы, проведенные с Марком Бэнноном.

6.

Когда Фрэнк Парнелли упомянул Пола Ревира, я понял, кого он имеет в виду, и меня это совершенно не удивило. Я позвонил Десмонду Элиоту, и его тоже не удивил мой звонок. Я познакомился с Десом Элиотом, когда тот учился в Амхерсте вместе с Кэрол Бэннон и они встречались. Сейчас он вел политический блог в Сети под названием: «Скачка Ревира: весть об опасности».

Через пару дней я сидел напротив Элиота в кабинете его пригородного дома в Мэриленде. Мне казалось, что дома можно работать в чем угодно, хоть в пижаме. Но Дес был выбрит и одет как для деловой встречи.

Он с кем-то разговаривал по телефону и одновременно печатал на лежащей на коленях клавиатуре. Позади него стояли компьютер и телевизор с отключенным звуком. На экране я увидел аэродром в Иордании, дымящиеся обломки пассажирского самолета и пожарных, которые заливали его пеной. Затем показали сенатора от республиканской партии, рвущегося в президенты, и его выступление перед журналистами в Вашингтоне.

Хорошенькая азиаточка, назвавшаяся Джун, вошла в кабинет, собрала исходящую почту и сразу исчезла. В углу загудел факс. За окном стоял солнечный день, и деревья только начали желтеть.

— Да, я был свидетелем скандала на утренней пресс-конференции, — сообщил Дес в трубку. — В двух словах, Белый дом заявил, что демократы внедрили своего шпиона в Национальный комитет Республиканской партии. Если бы я считал, что хоть у кого-нибудь из демократов хватит на это наглости и мозгов, я бы только порадовался за них.

В это мгновение Дес был почти счастлив. Он называл свой блог «инструментом нелояльной оппозиции», а сейчас дела у администрации шли неважно.

Повесив трубку, он обратился ко мне:

— В последнее время чуть ли не каждый день становится для меня праздником. Наверное, так же чувствовали себя правые, когда Клинтон погорел на этом синем платье.

Во время разговора он печатал на клавиатуре, возможно, те самые слова, которые только что произнес.

Прекратив печатать, Дес положил ногу на журнальный столик и взглянул на меня поверх очков-половинок. Он давно уже оборвал все связи с Бэннонами. Возвращаться к прошлому ему было труднее, чем мне.

— И ты поехал в такую даль, чтобы разузнать у меня о Марке Бэнноне? — спросил он. — Мне кажется, дело вовсе не в личных воспоминаниях, как ты пытаешься меня уверить. Думаю, его ищут родственники: они считают, что я мог заметить его, как это было со Светлановым.

Я покачал головой, притворившись, будто не понимаю.

— Ты должен его помнить, — продолжил Дес. — Это было лет двадцать назад. Нет, чуть больше. Во времена Рейгана. О гласности и перестройке тогда еще и речи не было. Советский Союз был «империей зла». Я в то время жил в Вашингтоне, писал статьи для журнала «The Nation», подрабатывал консультантом в парочке исследовательских центров, встречался с Лючией, скульптором из Италии. Позже я на ней женился, но нас хватило только на полгода. А тогда Лючия потащила меня на выставку Гойи в галерее Коркоран. На выходе мы столкнулись с этим парнем, высоким, уже седым, несмотря на молодость, и я был уверен, что никогда не видел его — раньше. Но что-то в нем показалось мне очень знакомым. Не внешность, а что-то другое. Когда он разговаривал со своей спутницей, это «что-то» словно бы исчезало. А потом он бросал взгляд на меня, и оно снова появлялось. И пока я пытался его вспомнить, казалось, он точно так же пытается вспомнить меня. Потом я понял, что все дело в его глазах. Временами его взгляд становился таким же странным, как у Марка Бэннона. Впрочем, к тому времени со дня смерти Марка прошло уже лет тринадцать. Лючия знала его: он был русским, продавал произведения искусства, звали его Георгий Светланов, и о нем ходило множество слухов и легенд. Кого бы я ни спрашивал о нем, все рассказывали разное: называли его контрабандистом, советским агентом, мошенником, борцом за свободу. Эта встреча произвела на меня такое сильное впечатление, что я рассказал о ней Кэрол. Она собиралась баллотироваться в конгресс, и я ей помогал. Кэрол не проявила к моим словам ни малейшего интереса. Но, похоже, на всякий случай записала его имя. Ну а я с тех пор не выпускал Светланова из виду. Даже если отвлечься от его сходства с Бэнноном, он сам по себе был любопытной личностью. Мария Бэннон, наверное, тоже так думала. Я знаю, что он несколько раз бывал в ее доме.

Мария Бэннон в то время снова связалась со мной и упомянула об этом русском, о котором ей рассказал кто-то из знакомых. Она назвала его имя, я навел справки и выяснил кое-что о его передвижениях. А потом на открытии галереи Шафраци в Сохо столкнулся с высоким седым мужчиной и не увидел в нем совершенно ничего знакомого.

— Марк Бэннон, — произнес я тихо, но отчетливо.

Сначала Светланов и бровью не повел, только окинул меня презрительным взглядом. Он ухмыльнулся и уже собрался уходить. А потом вновь повернулся ко мне, и я увидел в его глазах ангела. Он пристально посмотрел на меня, словно пытаясь пригвоздить к месту.

Я протянул ему визитную карточку.

— Марк Бэннон, тебя разыскивает твоя мать, — сказал я. — Ее номер телефона на обратной стороне. — И вдруг я увидел перед собой очень знакомые глаза, и наши взгляды встретились.

Лес сказал мне:

— После этого я видел Светланова и лично, и по телевизору. Он был в Рейкьявике, когда Рейган встречался с Горбачевым. Я провел небольшое расследование и помимо прочего узнал о Фрэнке Парнелли. Мне кажется, когда в девяносто девятом Светланов погиб в автокатастрофе, дух или подсознание Марка Бэннона… или как бы там оно ни называлось… находилось где-то в другом месте. Я прав?

Мне по-своему нравился Элиот. И у меня возникали похожие мысли. И лгать было плохо — ложь заводит человека в беду гораздо чаще, чем правда. Но я посмотрел ему прямо в лицо и сказал:

— Мой друг Марк никогда не находился внутри какого-то русского. Ты был на поминках, на похоронах, на кремации. В ирландскую магию могут верить только те люди, в которых нет ни капли кельтской крови.

На это Дес мне ответил:

— Впервые я увидел тебя на поминальной службе. Все вставали, говорили речи, но старались не упоминать о том, во что Марк превратил свою жизнь. А потом пришла твоя очередь, и ты стал цитировать Шекспира. Назвал Марка свергнутым королем. Ты знал, что он умер не по-настоящему.

— Дес, на дворе был семьдесят первый год. Джоплин, Хендрикс… Все умирали молодыми. Я был в стельку пьяным, я был страстным театралом и очень любил выпендриться. Сначала мне хотелось процитировать Дилана Томаса «Не гасни, уходя…», но кто-то из этих пьяных ирландцев напомнил мне о Шекспире. Так что вместо Томаса я прочитал им фрагмент из «Ричарда II», который выучил в колледже. Отличный текст:



Все воды моря бурного не смоют
Елей с помазанного короля;
Не свергнет человеческое слово
Наместника, поставленного богом.



Я помню, — продолжил я, — как в первом ряду сидели монахини из начальной школы, в которой учились мы с Марком. Когда я дошел до строчек: «Где ангелы сражаются со славой, падут злодеи: бог стоит за право», они выглядели такими довольными, прямо гордились этими сражающимися ангелами. Так что это был сплошной пьяный выпендреж.

Частично это было правдой. Я всегда любил эту пьесу, может быть, потому, что меня зовут так же, как короля Ричарда. А еще она казалась мне очень подходящей для Марка. В этой пьесе у короля, которому грозит смерть и отречение от всего, чем он владел на земле, остается одна последняя надежда на легенду о своей богоизбранности.

— Встречаясь с Кэрол, чего я только о Марке не наслышался, — признался Дес. — Они с сестрой рассказывали, как родители устроили Марка в какой-то заштатный колледж в Нью-Джерси. Через три недели его выгнали за то, что он там все перевернул вверх дном и устроил такую оргию, что ректору пришлось подать в отставку. Он мог пропадать неделями, и Кэрол клялась, что однажды он приполз домой чуть ли не на карачках и прошептал ей, что через несколько месяцев братьев Кеннеди застрелят. Ну и наконец, в один прекрасный день я приехал погостить к Бэннонам вместе с Кэрол, и тут как раз объявился Марк. Я был очень разочарован. Он выглядел дебил дебилом и в свои двадцать пять лет превратился в полную развалину. Мне казалось, что он меня даже и не заметил. Но я ошибался. У Марка тогда уже не было ни машины, ни водительских прав. На второй или третий день он решил уехать. Кэрол была чем-то занята. Я сидел на веранде, грелся на солнышке и читал. Он подошел ко мне, улыбнулся своей неотразимой улыбкой, такой же, как у отца, и спросил, не мой ли это «форд» стоит в конце дорожки. Ему даже упрашивать меня не пришлось — я почему-то сам решил его подвезти. Через несколько дней после этого я очнулся в какой-то коммуне в Нью-Гэмпшире и понятия не имел, как туда попал. Марк пропал, а все местные твердили только одно: «Он появляется и исчезает, когда ему вздумается». Когда я вернулся в Бостон, Кэрол рвала и метала. Мы помирились, но с тех пор в наших отношениях появилась трещина. Она не заросла даже через два года, когда Майк Бэннон баллотировался на пост губернатора, и я пахал, как проклятый, помогая ему вести избирательную кампанию. В то время Марк жил дома, пил, кололся и путался у всех под ногами, особенно у отца. Глаза у него были пустыми — и, как все ни надеялись на лучшее, такими и остались. После выборов он умер — возможно, покончил с собой. Но со временем я начал понимать, что история на этом не закончилась.

Мне пришло в голову, что Дес Элиот знает слишком много.

— Ты сам видел, как его опустили в могилу, — напомнил я.

— На этот раз его Кэрол разыскивает, да? — спросил он. — Ей почти удалось стать главным кандидатом. Но она слишком прямолинейна и ограниченна. Чего-то ей не хватает. Пожалуйста, скажи, что у нее получится.

Когда пятидесятилетний мужик жаждет чуда, это печальное зрелище. А еще печальнее, что его студенческая любовь так и не прошла.

— Ну ладно, шутки ради я признаюсь, что ты прав. И что ты посоветуешь мне делать дальше?

С его лица сползла улыбка.

— У меня не осталось зацепок, — сказал он. — А людям, которые соглашаются говорить со мной на эту тему, не известно ничего нового.

— Но некоторые не соглашаются, — заметил я.

— Из них только одна стоит того, чтобы с ней разговаривать. Но она и знать меня не желает. Ты должен встретиться с Руфью Вега.

7.

Я был с Марком в ту ночь, когда вылетел его ангел. Это случилось летом пятьдесят девятого года, после того как городские власти уничтожили огромный пустырь, где прежде стоял особняк Фитцджеральда. С тех пор как сгорел дом Медового Фитца, прошло всего лет двадцать. Но для детей, моих ровесников, «Фитци» был особым местом: участком уцелевшей первозданной природы, существовавшим испокон веков.

Когда его расчистили, я уже два года как ходил в среднюю школу. Огромные старые деревья, которые когда-то росли на лужайке перед домом, и одичавшие без ухода яблони на заднем дворе были вырублены под корень, а их пни выкорчеваны из земли.

Исчезло все: тонкие молоденькие деревца; кусты, где бесконечными летними вечерами мы сидели в засаде, играя в войну, дожидались, пока мимо не пройдет кто-нибудь из малышей, и с воплями набрасывались на бедолагу; половина лестничного пролета, ведущего в никуда; мраморный пол с растущим в трещинах мхом.

На их месте вырыли с полудюжины котлованов и начали строить дома. У нас отняли место для игр, но мы уже выросли из детских шалостей. Зато тем летом у нас появились новые убежища в недостроенных зданиях.

Мы с Марком в то время ездили в разные школы и почти не общались. Учились мы из рук вон плохо, и на каникулах нам обоим пришлось ходить на летние курсы, чтоб подтянуть успеваемость, там-то мы и встретились снова. По ночам мы и еще двое парней стали собираться в недостроенном доме, приносили с собой пиво и сигареты и часами трепались за жизнь.

Вот так мы и сидели вчетвером на голых половицах в свете луны и уличных фонарей. Как вдруг нам в глаза ударил свет фонарика, и кто-то крикнул:

— Руки за голову! Встать лицом к стене!

В первое мгновение я подумал, что это копы и они оставят нас в покое, как только узнают Марка. Но оказалось, это кое-кто похуже: братья Каллены и пара их приятелей. Я увидел, как блеснуло лезвие ножа.

Мы были испуганными сопляками, способными разве что языками молоть. А нашими противниками были настоящие психопаты, воспитанные такими же родителями-психами. Парнишка по имени Джонни Китти стоял ближе всех к двери. Тедди, младший из Калленов, но более крепкий и злой, завернул Джонни на голову футболку, дважды ударил его в живот и обчистил карманы.

Ларри, старший, более умный и поэтому более опасный, держал в руках нож и смотрел прямо на Марка.

— Эй, вы гляньте, кого мы поймали, — без выражения произнес он. — Руки за голову, пидор. Сейчас будем развлекаться.

Марк Бэннон долго глядел на него, приоткрыв рот. А потом его глаза вспыхнули, и он улыбнулся, как будто увидел что-то очень забавное.

И тут мне на голову завернули майку. Кто-то сорвал с запястья часы. А потом я услышал все такой же безжизненный голос Ларри:

— Это нехорошо. А ну, отдайте им их вещи. Мы уходим.

Меня отпустили, я одернул футболку.

— Что за бред ты несешь? — спросил Тедди.

— Тебе вмазать, чтоб уши прочистились? — вопросом на вопрос ответил Ларри. — Беги отсюда, пока я пинка для ускорения не дал.

И они исчезли так же мгновенно, как появились, хотя я слышал, как с улицы донесся возмущенный голос Тедди:

— Ты чё, зассал, придурок?

Ответа Ларри я уже не разобрал.

Мы рассовали по карманам свои вещи. Всем сразу же захотелось разбежаться по домам. И только я один понимал, что всех нас спас Марк. Но когда я поднял на него глаза, его взгляд был бессмысленным. Мы вышли на улицу и остановились на тротуаре.

— Мне нужно домой, — прошептал он с видом потерявшегося ребенка. — Мой ангел ушел.

Было где-то около полуночи, и мне давно уже следовало быть дома, но я пошел провожать Марка. Мы миновали шумную и сияющую вывесками баров площадь Кодман-сквер и свернули на тихую безлюдную улицу. Мне хотелось заговорить с Марком, но он покачал головой. Казалось, он с трудом волочит ноги, и мне пришлось его поддерживать.

Когда мы подошли к его дому, внутри горел свет, а на дорожке стояли чьи-то машины.

— Придется лезть в окно, — пробормотал Марк, и мы отправились обходить дом.

Когда он начал взбираться на дерево, у него соскользнула нога, и я подумал, что зря он это делает. Но он полез вверх, я за ним.

И тут сук с громким треском надломился, Марк рухнул вниз, сшибая ветки, а я съехал вниз по стволу. Поднялась суматоха, но я не ушел до тех пор, пока к Марку не сбежалась вся его семья вместе с губернатором штата, а он лежал на земле и истерически хохотал.

Мне здорово влетело от родителей. Но на следующий день я все же сумел вырваться из дома и проведать Марка. По пути к дому Бэннонов я увидел идущего навстречу Ларри Каллена. Заметив меня, он перешел на другую сторону улицы.

Марк лежал в постели с рукой в гипсе и забинтованной ногой. Его глаза горели, а на лице сияла та безумная улыбка, с которой он смотрел на Ларри. Мы оба знали, что произошло, но у нас попросту не хватило бы слов, чтобы кому-нибудь об этом рассказать. После этого мы с Марком стали избегать друг друга.

Потом наша семья переехала, и я с тех пор старался о Бэннонах не вспоминать. Так что для меня стало полной неожиданностью, когда через несколько лет Марк сам захотел со мной поговорить — я узнал об этом от мамы, вернувшись домой на Рождество.

— Мне звонила Мария Бэннон и спрашивала о тебе. Ты знаешь, я слышала, Марк по плохой дорожке пошел. Говорят, что Майк Бэннон переживал из-за этого гораздо сильнее, чем из-за потери губернаторского кресла.

Отец оторвал взгляд от газеты и сказал:

— Бэннон сильно сдал. Во время избирательной кампании он выглядел как лунатик. А ведь вначале все ставили на него.

Я решил навестить Марка исключительно из любопытства. Мои родители в то время жили в пригороде, а я — в Нью-Йорке. Но Бэнноны остались там же, на Мелвилл-авеню.

Миссис Бэннон встретила меня улыбкой, но при этом она выглядела такой несчастной, что я готов был сделать для нее все что угодно.

А когда я увидел Марка, он сказал мне:

— Мой ангел ушел и больше не возвращается.

Я вспомнил испуганного, потерянного ребенка, которого вел домой в ту ночь. И понял, что я единственный человек, кроме разве что его матери, которому он может об этом сказать.

Впоследствии я навещал его еще несколько раз, когда приезжал к родителям. Большую часть времени он был совершенно обдолбанным или в стельку пьяным и без своего ангела выглядел так, будто ему сделали лоботомию. Иногда мы просто сидели с ним рядом и смотрели телевизор, как в детстве.

Он рассказал мне, как его носило по странным и пугающим местам в разных концах света.

— Мне кажется, что это был не ангел. Вернее, не добрый ангел.

Врачи пичкали его успокоительным. Иногда он говорил так неразборчиво, что я почти его не понимал.

Майк Бэннон состоял во множестве комитетов и комиссий и был совладельцем юридической фирмы. Но он много времени проводил дома, в своем кабинете, и у Бэннонов всегда стояла мертвая тишина. Однажды, когда я уходил, он окликнул меня, предложил присесть и выпить.

Он спросил, как идут дела у его сына. Я сказал, нормально. Мы оба знали, что это не так. Лицо Бэннона выглядело постаревшим и осунувшимся.

Он посмотрел на меня, и на мгновение его глаза вспыхнули.

— Многим из нас Господь дает определенные… способности. Мы настолько к ним привыкаем, что начинаем пользоваться ими инстинктивно. Мы совершаем нужные поступки в нужное время, и это происходит так естественно, что нам кажется, будто кто-то сделал это за нас. У Марка множество проблем, но в его жизни бывали такие моменты. Мне рассказывали, что когда-то в детстве вы с ним спасли ребенка на льду, потому что Марк действовал очень быстро. Теперь он утратил эту способность. Она погасла, как лампочка.

Мне казалось, что Майк Бэннон пытается найти объяснение для самого себя, и я не знал, как ему в этом помочь.

Марк умер от передозировки, а может, покончил с собой, и меня попросили выступить на поминальной службе. Через несколько лет после этого умер и Майк Бэннон. Кто-то сказал на его поминках:

— У него было звериное чутье. А когда он в свои лучшие годы перетягивал на свою сторону большинство в нижней палате, это выглядело как бег гепарда, полет орла…

— …бросок гремучей змеи, — добавил мой отец.

8.

Через пару дней после встречи с Лесом Элиотом я вылетел в Квебек. Из-за небольшого инцидента на границе между США и Канадой были задержаны рейсы и в аэропорту Ньюарк, и в аэропорту имени Жана Лесажа.

Время ожидания я провел, вспоминая о том, как отправился на поиски в первый раз. Вскоре после смерти мужа миссис Бэннон попросила меня найти ангела Марка.

Благодаря рассказам Марка и паре подсказок, которые мне смогла дать его мать, я сумел выследить некоего Фрэнка Парнелли, и он довел меня до третьего этажа старого дома на Вашингтонских Холмах.

Я постучал в дверь, кто-то посмотрел в глазок, и женский голос спросил:

— Кто там?

— Я ищу Руфь Вега.

— Ее здесь нет.

— Тогда мне нужен Марк Бэннон.

— Кто?

— Или Фрэнк Парнелли.

В глазок снова посмотрели. Потом зашептались.

— Мы же знали, что этот человек придет, — произнес кто-то внутри, и дверь открылась.

В квартире были статуи, картины и безумное количество книг, а еще черно-белая фотография Льва Троцкого, кубок женского боулинг-клуба и многотомник «Теории и практики детского психоанализа» Анны Фрейд.

Маленькая старушка с ярко-рыжими волосами и удивленным лицом стояла посреди комнаты и смотрела прямо на меня:

— Маккласки, где ты был?

— Это не Маккласки, мама, — усталым голосом ответила гораздо более крупная женщина средних лет.

— Маккласки из центрального рабочего комитета! Где твоя сигара? — Внезапно на ее лице отразилась догадка. — Ты не куришь из-за моей старшей сестры Салли? Она ненавидит сигары. А я вот люблю курящих мужчин. Это же ты сказал мне, что Вудро Вильсон станет президентом, когда я была маленькой. А когда это случилось, я решила, что ты умеешь предсказывать будущее. Как и я.

— Почему бы вам не присесть? — предложила мне вторая женщина. — Вам нужна моя племянница. Моя мать немного путает прошлое с настоящим. И не только это.

— Ну же, Маккласки, — спросила старушка, — кого в следующий раз выберут? Неужто снова Рузвельта, этого старого фашиста?

Я не понял, кого она имела в виду: Тедди или Франклина.

— Я знаю, кого выдвинут республиканцы, — продолжила она.

Шел 1975 год, и над Джеральдом Фордом все еще смеялись после его падения с лестницы. Я попытался изобразить заинтересованность.

— Того актера. Дона Амичи. Он наголову разобьет президента Картера.

В то время я ни разу не слышал о Картере.

— Нет, не Амичи, другого.

— Рейгана? — спросил я.

О нем я знал. За несколько лет до этого он, к всеобщему удивлению, занял пост губернатора Калифорнии.

— Да, его. Вот видишь, как когда-то про Вильсона, теперь и про Рейгана ты говоришь, что его изберут президентом.

— Хотите чаю выпить, пока ждете? — поинтересовалась дочка со скучающим и раздраженным видом.

Мы о многом переговорили в тот день. Но когда через несколько лет я думал об этой встрече, то первым делом, конечно, мне вспоминалось предсказание о Рейгане. Впрочем, рядом с семейством Вега всегда находилось место сверхъестественному. Как и бессмысленным спорам.

А потом входная дверь открылась, и в квартиру вошла потрясающая парочка. Он был бандитом и явно бывшим боксером, со сломанным носом и в хорошем костюме. Она была высокой, длинноногой, лет тридцати, в черных брючках в обтяжку, с распущенными рыжими волосами и холодным взглядом.

В первое мгновение она показалась мне похожей на кинозвезду со своим телохранителем. Но по тому, как Руфь Вега смотрела на Фрэнка Парнелли, я понял, что это она его опекает, а не наоборот.

Парнелли уставился на меня. И вот спустя несколько лет после того, как тело Марка Бэннона опустили в могилу, я снова увидел его взгляд в чужих глазах.

Именно это мгновение я вспоминал, когда поднимался от паромной переправы в поселке Вибо-Айленд к востоку от Квебека.

Лес знал, где сейчас Руфь, но так и не решился с ней увидеться.

Я же пришел к выводу, что, если ей не хочется со мной встречаться, мы и не встретимся — она этого попросту не допустит.

Как я и думал, Вибо-Айленд оказался похожим на старую рыбацкую деревушку, которая в один прекрасный день где-то в середине двадцатого века превратилась в летний курорт и неожиданно для себя стала пригородом. К полудню воздух здесь так и не прогрелся.

Я увидел, что на рыбацком причале стоит женщина с рыжими волосами. Издалека мне показалось, что Руфь Вега кормит уток. Только потом я разглядел, что она рвет какие-то бумаги и развеивает их по ветру нал рекой Святого Лаврентия. В первое мгновение я подумал, что за тридцать лет она совершенно не изменилась.

Я заговорил с ней, когда подошел вплотную:

— Что случилось, мисс Вега, у вас шредер сломался?

— Маккласки из центрального рабочего комитета, — обратилась она ко мне, и в этот миг я увидел, как она похожа на свою бабушку. — Я помню, как подумала, когда мы встретились впервые, что мама Марка удачно выбрала сыщика. Вы нашли ее сына и действовали очень осмотрительно.

Мы прошлись пешком до ее дома. Это был коттедж, из всех окон которого открывался прекрасный вид, а за забором рычали два крупных черных шнауцера.

— В первый раз это оказалось очень просто, — признался я. — Он помнил свою семью и хотел, чтобы его нашли. Когда я искал его во второй раз, через несколько лет, пришлось гораздо труднее.

Руфь кивнула. Мы сидели у нее в гостиной. Она пила вино, я — чай. Комната была обставлена очень изысканно, ничего лишнего: оружейный кейс, компьютер, Сай Твомбли над камином.

— Миссис Бэннон пришлось отправить меня на поиски своего сына во второй раз, когда она потеряла с ним связь. Я нашел Фрэнка Парнелли, но он выглядел обычным деревенщиной. И в его глазах больше не было Марка. Он и понятия не имел, где вы. Ваша бабушка была уже в маразме и разгуливала по квартире в ночной рубашке. Мне пришлось вернуться к миссис Бэннон и сказать ей, что у меня ничего не вышло. Я смог найти Марка только через пару лет, когда появился Светланов.

— Было время, когда мы с Марком любили друг друга, — призналась Руфь. — Пару раз он в шутку предлагал бросить Парнелли и перейти ко мне. Я этого не хотела, да и он, если честно, побаивался связываться с людьми, которых не мог контролировать. Кончилось тем, что Парнелли мне опротивел, и я перестала с ними видеться. Вскоре после этого Марк покинул Парнелли, и мы разъехались из Нью-Йорка каждый в свою сторону. Через несколько лет он снова объявился, когда я жила на Юкатане. На этот раз он пришел вместе с моим старым знакомым. Когда в детстве я жила у бабушки, вокруг нее какие только люди не крутились. Шпионы, предсказатели, кто угодно. Одного из них звали Декер. Это был молодой парень с темными глазами и черными волосами, длинными, как у скрипача. Одно время он носился с каким-то своим проектом и хотел, чтобы бабушка что-то ему подсказала. Я считала его очень сексуальным. Мне тогда было десять лет. Потом он перестал к нам приходить. Но я его встречала: однажды он с какой-то женщиной вышел из банка и прошел по улице мимо меня. Другой раз, когда мы с классом ходили на экскурсию в штаб-квартиру ООН, я увидела его в метро в форме курсанта мореходного училища. Когда я вечером пришла домой, бабушка спросила, не встречала ли я Декера в последнее время. Я ответила, что да, встречала, и тогда она велела мне идти делать уроки, а сама кому-то позвонила и что-то коротко сказала в трубку. После этого я его больше не видела. А потом однажды ночью в Мексике он постучался в мою дверь и выглядел один в один как при нашей последней встрече — как будто ни на день не постарел. В его глазах что-то очень быстро промелькнуло, и я поняла, что Марк с ним, но управлять им не может. Декер и сам умел подчинять себе чужой разум. Но моя бабушка научила меня заклинанию, защищающему от воздействия чужих мыслей. А дядя Дано научил выхватывать пистолет, целиться и стрелять, не задумываясь. Убийство — это очень глупый способ решать проблемы. Но иногда ничего другого не остается. После смерти Декера я впустила к себе Марка примерно на час, а потом нашла ему другого носителя. Он был как искра — чистый инстинкт, свободный от ограничений плоти. После этого что-то во мне изменилось.

Когда мне пришла пора возвращаться на пароме в город, Руфь проводила меня до переправы.

— Я видела его сестру по телевизору, когда сказали, что она будет баллотироваться в Сенат. Я правильно поняла, что это она его ищет?

Я кивнул, и Руфь продолжила:

— Очень скоро, после введения военного положения, идиоты-сенаторы попытаются отстаивать гражданские свободы, и в столицу направят войска, чтобы их арестовать. Без Марка она окажется среди них.

Когда я подошел к трапу, она обняла меня и сказала:

— Ты думаешь, что это ты его ищешь, но на самом деле он ждет тебя.

Через несколько дней после возвращения в Нью-Йорк воспоминания о поездке в Вибо-Айленд стали казаться мне нелепым сном. А потом поздним вечером я возвращался домой. Я шел по своему кварталу — мимо туристов и студентов, банкиров и вышибал. Я видел, как люди искоса поглядывают на замеченных в толпе знаменитостей.

И тут мне на глаза попался чернокожий мужчина с круглым лицом и бритой головой. Я узнал его: это был рэпер, неожиданно прославившийся и ставший миллионером. Он сидел на заднем сиденье длинного лимузина с открытой дверью. Я встретился с ним взглядом. Его зрачки расширились и снова сузились, и неожиданно он обмяк на подушках.

В это мгновение я снова увидел серое зимнее небо и почувствовал промозглый холод покрытого льдом Непонсета. «Сколько лет, сколько зим», — произнес чей-то голос в моей голове, и я понял, что Марк вернулся.

9.

Несколько часов спустя поезд отошел от станции Нью-Хейвен, и пассажиры стали рассаживаться по местам.

— Руфь говорила, что ты меня ждал, — мысленно обратился я к Марку.

«Красная Руфь никогда не ошибается».

— Она рассказала мне о Декере.

«Я думал, что это я его выбрал. Но на самом деле он выбрал меня. В нем я был как в ловушке. Он поймал меня, как паук в паутину. Я не мог им управлять. Не мог уйти. Я привел его к Руфи по его же приказу».

Марк показал мне, как Руфь выхватывает автоматический пистолет и стреляет в упор.

«Я перебрался к ней, когда он умер. В некотором смысле она оказалась еще безжалостней Декера. Мне пришлось поклясться, что мое существование отныне будет не напрасным. Что я сделаю мир лучше».

— «Где ангелы сражаются со славой, падут злодеи: бог стоит за право».

«Не ангел, нет. Эго? Ид? Частица души? Паразит?»

Я подумал о том, что в его отце тоже было что-то от ангела.

«Его тело, душа и рассудок были единым целым. А у меня — нет».

Я увидел его воспоминание о Майке Бэнноне, о том, как он улыбается и машет своим сторонникам, собравшимся на покрытой снегом лужайке перед домом. Бэннон-старший никогда не сомневался в своих способностях и не задумывался о том, каково это — обладая такими способностями, оказаться в плену поврежденного мозга. А потом это случилось с его собственным сыном.

Как только я это понял, Марк снова показал мне темную башню с двумя щелями наверху, из которых внутрь проникал свет. Я отыскал выступы на стене и начал карабкаться вверх. На этот раз мне удалось выглянуть наружу, и я понял, что смотрю сквозь маску, а щели — прорези для глаз. Передо мной стояли Майк и Мария Бэнноны, очень молодые и удивленные неожиданным светом в глазах своего пугающе тихого малыша.

Когда поезд подошел к Бостону, тот, кто был во мне, сказал: «Давай посмотрим наши старые места».

В районе Бэк-Бей мы поймали такси и поехали в Дорчестер. Увидели школу, в которую ходили вместе, здание суда, дом, где я когда-то жил, и новые здания на месте бывшего пустыря «Фитци».

«Мой первый большой побег».

Я снова вернулся в ту страшную ночь. Но теперь я глядел на Ларри Каллена сквозь прорези маски, а он улыбался мне улыбкой психопата. На мгновение передо мной промелькнуло ошеломленное лицо Марка Бэннона, и я почувствовал холодную ярость Каллена, когда ангел завладел его рассудком и посмотрел на мир его глазами.

«Жизнь Каллена была полна страха и ненависти. Его отец был чудовищем. Мне следовало бы извлечь из этого урок, но я радовался так, будто вырвался из тюрьмы на свободу. Каждый раз, когда я покидая свое тело, мне все труднее было возвращаться».

Мелвилл-авеню ничуть не изменилась. Бэнноны жили все в том же доме. Мы вылезли из машины, и тот, кто был во мне, сказал: «Когда все это закончится, никто не вспомнит, что это ты вернул меня в семью».

Сейчас, когда политика становится все более опасным делом, Кэрол Бэннон ведет себя все храбрее и решительнее. И мне хотелось бы знать, что останется в памяти у людей.

Дверь открыла медсестра, ухаживающая за миссис Бэннон. Нас пригласили войти. Кэрол стояла у лестницы и выглядела полноправной хозяйкой. Я невольно вспомнил ее отца.

— Моя мать ждет вас, — сказала она.

Я понял, что проведу у миссис Бэннон всего пару минут, а потом мне придется уйти. Кэрол встретилась со мной взглядом и поцеловала меня. Ее глаза вспыхнули, и она улыбнулась.

В это мгновение тот, кто был в моей голове, ушел. Великолепное утро померкло, и я ощутил тот прилив отчаяния, который должны были испытывать Марк Бэннон и остальные, когда их покидал ангел.


(перевод М. Ковровой)


Стив Лаффи

ПАРТИЯ КЛЕЯ

Из городской газеты Сакраменто, 27 ноября 1846 г.

Тревожные новости доставил в редакцию городской газеты наш корреспондент из Форта Саттера, куда еще в начале месяца должна была прибыть партия переселенцев, выбравших для путешествия в Калифорнию неосвоенный и опасный маршрут. Ноябрь уже на исходе, но от участников партии нет никаких вестей, и есть опасение, что их задержала в горах зимняя непогода. Жители горных районов и возчики — все, как один, утверждают, что путь, по которому двигались несчастные пилигримы, необычен и крайне рискован, а вся ответственность за выбор этого маршрута лежит на мистере Джефферсоне Клее из Нью-Гэмпшира, не знакомом с нашей местностью и не проявившем себя опытным исследователем или первопроходцем. Ходят слухи, что, как только закончатся снегопады, будет собран спасательный отряд.

* * *

Из дневника Джона Бьюэлла, 1846 г.

11 мая. Индепенденс, штат Миссури. День отправления. Ну, наконец-то! Ровно в девять утра мы тронулись в путь в окружении друзейкалифорнийцев — ведь именно так мы очень скоро станем себя называть. Шум на Главной улице стоял невообразимый: мычали волы, ржали лошади, а горожане, собравшиеся нас проводить, желали счастливой дороги. Печально было видеть в толпе милые лица друзей и родственников, которых мы покидаем навсегда, но надежда добраться до благословенной земли на западном побережье зовет нас в путь и подкрепляет нашу решимость. Мы несем с собой факел прогресса, как написал наш наставник мистер Клей, и он по праву занимает место во главе обоза. Всего нас сорок восемь человек: семь супружеских пар с детьми и дюжина холостяков, и мы едем в фургонах, запряженных волами. Ничто не помешает нам достигнуть цели.

Элизабет волнуется о том, как перенесет дорогу маленькая Мэри-Кэт, и о пошатнувшемся здоровье своей матушки. Но я вновь и вновь напоминаю ей, что целительный воздух Калифорнии пойдет старушке на пользу и что нет другого места на земле, где бы открывалось столько благоприятных возможностей для нас и нашей дочери. С этим она не может не согласиться, и мы отправляемся в дорогу с легким сердцем. Так что: «Троекратное ура Джеффу Клею, ребята!», как кричали возчики во время нашего отъезда, и вперед на запад! И пусть Господь не оставит нас на этом долгом пути.



26 мая. Прерия. Бескрайняя, поросшая травой равнина, тихая и совершенно пустынная. Наверное, это самая безлюдная земля из всех, созданных Господом. По ночам где-то далеко над горизонтом грохочут грозы. Под ногами раскисшая глина, плотная и скользкая, так что на подъемах приходится впрягать по двое волов в фургон. Мы продвигаемся вперед довольно медленно, но неуклонно. Жаль только, что нет никаких ориентиров, которые могли бы отметить наш путь. Я скучаю по горам, к которым привык у нас дома, в Вермонте. Матери Элизабет лучше не стало, она почти ничего не ест и такая же тихая, как эта бесконечная равнина. Зато Мэри-Кэт, слава богу, совершенно здорова.



31 мая. Биг-Блу-Ривер. Наше первое серьезное препятствие. Река разлилась от дождей, брода нет. Придется сооружать переправу. Это потребует времени.



3 июня. Продолжаем путь. Переправа была очень трудной, и нам еще повезло, что мы потеряли только двух волов, но зато теперь, возможно, нам удастся наверстать упущенное время. Миссис Штоклаза очень слаба, но молчит и ни на что не жалуется. Элизабет тоже необычайно молчалива, и, хотя для меня у нее всегда находится пара нежных и ободряющих слов, я знаю, что все ее мысли заняты больной матерью. Возможно, в Форте Ларами мы сможем найти доктора.



16 июня. С трудом продвигаемся к верховьям реки Платт; из-за распутицы приходится впрягать волов по двое даже на самых незначительных подъемах. Вчера вечером я нашел Элизабет за фургоном: уложив спать Мэри-Кэт, она спряталась там от меня, чтобы выплакаться. Элизабет боится, что смертный час ее матушки уже близок. Надеюсь, Господь убережет нас от этого. Ночами Элизабет присматривает за ней, подходит, когда та просыпается, и разговаривает с ней на родном языке. Эти беседы успокаивают старушку — наверное, это все, что мы можем для нее сделать.



18 июня. С тяжелым сердцем пишу о печальном событии. Вчера на закате мама Элизабет скончалась. Всех очень расстроила эта прискорбная новость. Мы вырыли могилу на невысоком холме, откуда открывается чудесный вид на долину и далекие горы. Не придется ей встать рядом с нами на тех крутых склонах и смотреть, подобно Моисею, на Землю обетованную! Господь дает, Господь и отбирает. Один из возчиков сделал простую деревянную табличку и выжег на ней раскаленным прутом: «Юлия Штоклаза. Родилась в 1774 году в Валахии, умерла в 1846 году в Миссури на пути в Калифорнию. Покойся с миром». Странно видеть в столь пустынном месте эту скромную табличку на вершине пирамиды из камней. Какое это грустное зрелище для всех, кто скорбит по усопшей! Но возможно, странникам, которые будут проезжать здесь после нас, она напомнит о доме, Боге и добродетели; и не станет ли она первым, пусть и печальным, признаком цивилизации в этой бескрайней американской глуши? Это трудно представить, когда по ночам воют волки, и Элизабет в очередной раз просыпается — осунувшаяся, с заплаканными глазами. Но может, когда-нибудь цивилизация придет и сюда.



30 июня. Форт Ларами у подножия гор. Запасаемся продовольствием и восстанавливаем силы после тяжелого перехода через равнину, принесшего нам столько горестей и печалей.



4 июля. Вечером был праздник, фейерверки и танцы под музыку, но все испортила ссора между нашим предводителем Джефферсоном Клеем и несколькими местными горцами. Здесь, в форте, полно этих неотесанных грубиянов, пьяных в стельку — именно так, напиваясь, они отмечают независимость нашей республики. Эти «милые» парни втянули мистера Клея в разговор, и он показал им карты из своей брошюры «Калифорния, прекрасный сад Запада». Именно это и послужило поводом для разногласий. Горцы не согласились с тем, что проложенный им курс — смелый и оригинальный маршрут через пустыню Большого Соленого озера и лежащие за ней горы — станет в будущем основным маршрутом для движущихся на запад переселенцев. Дело дошло уже до словесных оскорблений, но в конце концов мистер Клей позволил себя увести. Я был среди людей, которые его уводили, и хорошо запомнил его мужественное, благородное лицо, искаженное гневом, когда он выкрикивал во всю мощь своих легких: «Это самый короткий путь, я же вам говорю! Это самый короткий путь!»



5 июля. Снова в дороге. Мы были счастливы, когда достигли Форта Ларами, но вряд ли станем по нему скучать.



12 июля. Еще один черный день. Ночью от удара умерла миссис Хайдрик. Ее муж, молчаливый немец из Пенсильвании, похоронил ее сам до рассвета.



20 июля. Продвигаемся медленно. Грозы нас просто преследуют, и мы уже привыкли к постоянным ночным серенадам из раскатов грома и воя волков и койотов. Даже Мэри-Кэт спит всю ночь, не шелохнувшись. По ночам в разгар грозы волы разбегаются, обезумев от ужаса. Собирать их по утрам очень тяжело. Вокруг сплошная полынь и немыслимое одиночество равнины. Мы движемся к желанной цели, прокладывая новый маршрут в Калифорнию, но уж очень дорого обходится нам этот путь.



25 июля. Похоже, мы достигли континентального водораздела. Отсюда начинается Орегон. Тысяча миль позади, и еще тысячу нужно пройти, — говорит мистер Клей. Приятно знать, что самую трудную часть мы уже преодолели. Я сказал это Элизабет, которая, как я знаю, все еще оплакивает свою любимую матушку, и она согласилась со мной.



27 июля. Прошлой ночью у меня состоялся необычный разговор с Элизабет. Она спросила, есть ли хоть что-нибудь, что я не согласился бы сделать для защиты нашей семьи. Конечно, я заверил ее, что готов на все, что ее жизнь и жизнь нашей обожаемой дочурки всегда будут для меня важнее всего остального и, какие бы действия от меня ни потребовались, я не стану колебаться ни мгновения. Элизабет сказала, что знает это, и слегка приободрилась или, по крайней мере, попыталась приободриться. Что все это может значить? Конечно, она тоскует по матери и боится того, что нас ждет впереди. Я должен ее обнадежить.



28 июля. Малая Песчаная река. Вот мы и достигли развилки, где обозы переселенцев продолжают свой путь по наезженному орегонскому тракту, ведущему на север, ну а мы свернем на юг — двинемся по более короткому маршруту, предложенному мистером Клеем. Все охвачены воодушевлением. Даже Элизабет чуть отвлеклась от своих печальных размышлений.



31 июля. Форт Бриджер. Запасаемся провизией и отдыхаем. Сегодня утром Элизабет и Мэри-Кэт отправились на прогулку и вызвали настоящий фурор среди холостых обитателей форта. Смешно было видеть, как эти суровые и много повидавшие мужчины становятся робкими и застенчивыми, словно мальчишки, впервые пригласившие девушку на танец. Вот такое впечатление производят на людей моя обожаемая учительница и наш прелестный ангелочек!