В общем, классический облик беса, как будто сошедший с росписей церковных дверей. В старое время на дверях церкви обязательно рисовали такого вот беса, изгоняемого из собрания православных. И классическое поведение беса, затеявшего смущать и пугать людей… неизвестно зачем. Также совершенно неизвестно, кем было все-таки это неприятное создание? Действительно пришелец из бездны или нечто куда более скромного происхождения? С одной стороны, в священном городе бесам делать особенно нечего. С другой стороны, как раз в священном городе бесам очень много работы, и какую логику предпочесть, я не знаю.

И вообще об этом создании мы знаем куда меньше, чем хотелось бы. Даже облик можно описать только самым приблизительным образом. Мои вопросы о том, были ли у существа копыта, когти на руках и хоть какая-то одежда, оставались без ответа. Люди просто не успевали, похоже, сосредоточиться на том, что они видят, и уж, конечно, ничего не разглядывали.

Точно так же, кстати, непонятно, почему это создание вдруг исчезло через полгода. Может быть, все-таки кто-то изгонял беса? Тогда эта история имеет совершенно неизвестное мне продолжение, а конец ее совсем другой, чем кажется на первый взгляд. Или существо сделало все, что хотело? Может, оно искало вполне конкретного человека, нашло его, и на этом история кончилась? Или нет никакого рационального объяснения, а просто существо из другого мира какое-то время развлекалось, тешилось, а потом занялось другими делами?

Но все это — только ни к чему не обязывающие предположения, из которых любой может выдумать художественное произведение по своему собственному вкусу. Я рассказал тот фрагмент истории, который стал мне известен, а вся история так и остается чем-то, не имеющим совершенно никакого рационального объяснения.

ГЛАВА 22

ПРОВАЛИВШИЕСЯ ПОД ЗЕМЛЮ

И скоро величественное аббатство охватилось сокрушительным пламенем, и колоссальные готические окна его сурово глядели сквозь разделявшиеся волны огня. Н.В.ГОГОЛЬ
Я собрал несколько любопытных историй, связанных с разрушениями церквей. Думаю, они будут небезынтересны читателю. Истории села Павловска
Это произошло в селе Павловске, в 52 км от Барнаула. Село стоит на реке Касмала; когда-то село возникло для рабочих серебряного прииска, и есть сведения, что сам знаменитый Ползунов проектировал пруд, необходимый для промывки обогащенной руды.

К концу XIX века в селе было две церкви: Покровская и Введенская, то есть церковь, посвященная введению Богородицы во храм. Эту церковь, очень значительную для сельского храма, строили лет сорок и достроили только к концу XIX столетия.

В 1930-е начали ломать эту церковь. Никто из местных не стал участвовать в преступлении; комсомольцев, чтобы ломать храм, привезли из Барнаула. Было много шума, собралась толпа, а одна бабулька сказала приехавшим: мол, «будете вы наказаны, не сомневайтесь!». Те, разумеется, только смеялись над предрассудками темного народа.

До того, как взорвать или разбить ломиками здание церкви, комсомольцы должны были ее обобрать: срывали оклады с икон, выковыривали драгоценные камни, собирали драгоценную посуду и красивые одежды священников. Все это, как тогда говорилось, «шло на мощь государства».

Наступил момент, когда большая часть приезжих комсомольцев сидела под самым куполом церкви, на значительной высоте, и в этот самый момент церковь рухнула. И рухнула как-то странно — вдруг, без всяких внешних причин, здание начало ползти с камней, с самого нижнего ряда своей собственной кладки. Тут имеет смысл уточнить: кладка церковного здания делалась по знаменитому рецепту, когда раствор замешивается на яичных желтках, и проще разрушить камни, чем отделить их друг от друга. Лом не брал церковь, и потом пришлось добивать ее динамитом. А тут — просто церковь как бы поползла сама собой, и все. Одного комсомольца зашибло насмерть, другие страшно покалечились.

Село Павловск — с историей, жители его привыкли себя очень даже хорошо помнить, и советская власть была не в состоянии вытравить из них этого осознания своей особости и значительности. Нашлись краеведы, и они проследили судьбы всех, кто грабил, а потом разбивал ломиками и взрывал церковь, всего одиннадцати человек.

Так вот, судьбы всех одиннадцати оказались очень тяжелыми и очень короткими. Все умирали от болезней, кончали с собой, несколько человек загремели в сталинские лагеря и там прожили очень недолго. Последний из взрывавших церковь погиб в 1941, причем погиб без всякой славы — застрелили свои же, когда «строитель светлого будущего» без памяти кинулся бежать из окопа.

В Покровской церкви сперва сделали библиотеку; потом здание разобрали, перенесли на новое место, сложили из тех же кирпичей Дом культуры. Сгорел Дом культуры. Часть кирпичей сохранилась, частью — завезли новые и построили еще здание. Простояло два года, сгорело. Перестроили. Опять сгорело. И так повторялось несколько раз, пока от первоначальной церкви ничего не осталось. Сегодня в здании Дома культуры нет ни одного кирпича, который лежал бы в кладке Покровской церкви.





В Санкт-Петербурге



В Санкт-Петербурге все станции метро построены не где-нибудь, а на месте порушенных храмов. То есть победители в гражданской войне 1917 — 1922 годов не просто затеяли строить метро, их цели простирались куда дальше.

Я долгое время не знал этой детали о строительстве Санкт-Петербургского метро и все удивлялся — почему мне так неприятно спускаться под землю именно в Санкт-Петербурге?! Гораздо неприятнее, чем в Москве, Киеве или Новосибирске.

Поразительно, какую же поистине сатанинскую ненависть нужно было питать к Церкви, храмам, православию, христианству, ко всей захваченной стране, чтобы выделывать такое?! Выделывать не в ярости, не в момент, когда нахлынуло бешенство, а выделывать планомерно и постепенно, десятилетиями строя на месте христианских храмов провалы под землю.





Церковные кирпичи



В Ачинске самым большим был Троицкий собор. В 1928 году собор обокрали. Кто? Ведь советская власть давно реквизировала все золото и ценные вещи из храма… Но в соборе еще оставались красивые ритуальные вещи, и воры польстились на них.

О том, кто подло украл остатки церковных ценностей, рассказал Владимир Иванович Скворцов, проработавший почти всю свою жизнь в Ачинской типографии. В 1928 году его бабушка, Устинья Ивановна, работала нянькой в семье начальника ОГПУ и своими глазами видела скатерть, покрывало на кровати и другие красивые вещи, украденные из Троицкого собора. Не подав виду, что она узнала эти вещи, женщина проработала целый день и только вечером рассказала о своем открытии домочадцам. В семье Скворцовых долго обсуждали новость и решили сохранить все в тайне. Но в семье-то знали, конечно, кто совершил преступление, и Владимир Иванович (ему в 1928 году было 10 лет) на склоне лет рассказал об этом.

После кражи в соборе власти повели пропаганду за снятие с него колоколов. Самый большой из них весил 800 килограммов, и его звук слышен был за сорок километров. Были еще 6 малых колоколов весом порядка 100 килограммов каждый.

9 января 1930 года провели даже митинг из 10 тысяч человек с требованием закрыть «ненужные народу» собор, костел, синагогу и прочие «устаревшие» заведения. День был выбран далеко не случайно, а вполне даже идеологически правильно — день Кровавого воскресенья, день предательства попа Гапона. В местной газете «Крестьянин и рабочий» печатались призывы председателя «Союза воинствующих безбожников», некого товарища Белоусова: «Мы требуем от горсовета немедленного закрытия собора! Нам нужно здание для культурной работы. Горсовет обязан выполнить это требование».

Если верить газетке, дальше выступали представители школ (Так в тексте! — Прим. А.Б.), другие трудящиеся всех народов, и каждый говорил на своем родном языке: товарищ Мухутдинов по-татарски, что татарское население рвет путы религии и требует закрыть собор — очаг религиозного мракобесия. В том же духе выступал товарищ Печерский на еврейском и товарищ Донецкий на польском языке.

В тот же идеологически правильный день горсовет и впрямь решил, что раз он имеет требования о закрытии собора от 63 коллективов и других организаций, то пора действовать! Собор был официально закрыт, а в постановлении горсовета говорилось следующее: «…недалеко то время, когда в зданиях собора и костела вместо гнусавых религиозных псалмов раздадутся бодрые, звучные слова культуры» [9, с. 191].

Непостижимы пути партийной власти! После очередного постановления Совнаркома «О необоснованном закрытии церквей и ущемлении свободы совести граждан» уже закрытый собор снова открыли и начали по новой закрывать уже в 1931 году.

Впрочем, желающих участвовать в снятии колоколов и уничтожении собора в Ачинске не нашлось, что бы там ни болтали воинствующие безбожники. Интересно, что и они сами не рвались собственноручно уничтожать храм… Видимо, были на то у них какие-то соображения. Пришлось господарищам коммунистам подбить на грязное дело двух блаженненьких, кормившихся у паперти подаянием. От одного из них сохранилась только кличка Каташа — одна нога у него была короче другой. У второго сохранилось христианское имя — Мишенька Прозорливый. В те времена ко многим людям так приставали клички, что имена забывались напрочь. Скажем, одну из активисток союза воинствующих безбожников звали бабка Голопупиха. Голопупиху боялись за неряшливость, мужеподобность и невероятную стервозность, но имя ее совершенно изгладилось из народной памяти.

Вот эти два юродивых, Прозорливый и Каташа, и были той самой религиозной общественностью, которая дала согласие властям на снятие колоколов и разрушение храма. В несколько глухих осенних ночей сбросили с колокольни, увезли колокола и начали ломать само строение. Построенный в 1802 году на яичных желтках, собор не поддавался ни лому, ни кайлу. Пришлось взорвать его и малыми блоками растаскивать для возведения городской бани (как видите, ни о каких «бодрых, звучных словах культуры» речь уже не шла). Уже в январе 1932 года собор исчез с лица земли.

О судьбе воров-чекистов и разрушителей собора я ничего не знаю, но вот «общественность» кончила плохо. Голопупиха замерзла зимой пьяная, Мишенька Прозорливый незаметно исчез из города, а Каташа окончательно свихнулся, все ходил по городу с мешком кирпичей, крича: «Вот камни святые! Я святотатец!» Потом он выбрасывал эти кирпичи, шел за другими… Так и ходил, пока не помер в начале 1960-х годов [9, с. 192].

А стараниями городских активистов (проследить бы их судьбы и судьбы их детей и внуков!) из кирпичей Троицкого собора возвели городскую баню, причем на том самом месте, где со времен Ачинского острога стояла первая в Ачинске церковь святителя Николы Чудотворца.

На фундаменте Троицкого собора построили летний кинотеатр, только как-то он не жил, кинотеатр, — дважды горел, и после второго пожара его не стали восстанавливать.

А баня тоже горела до тех пор, пока в ее кладке не исчезли все кирпичи из стен Троицкого собора.





Под землю



Самый яркий случай этого рода произошел не в Сибири, а под Костромой. Тут церковь провалилась прямо под землю. Провалилась, конечно же, совершенно естественным образом, во внезапно открывшуюся карстовую полость. Несомненно, нельзя потакать попам, которые обманывают рабочих, — так что пес с ними, пусть будет карстовая полость. Только вот разверзлась карстовая полость как-то уж очень своевременно: как раз, когда здание церкви было полным-полнехонько «строителями нового общества», «воинствующими безбожниками», «сознательными комсомольцами» и прочими. Никто из них живым из карстовой воронки не выбрался, которая продолжала так же своевременно заваливаться. Так и ушли под землю все сокровища, так и не попали «на мощь государства».

А когда заполнялось водой ложе Рыбинского водохранилища, отверстое жерло карстовой воронки залила вода.

ГЛАВА 23

КЛАДБИЩЕНСКИЕ ИСТОРИИ

Вечный покой сердце вряд ли обрадует, Вечный покой — для седых пирамид… Песня из кинофильма «ЗЕМЛЯ САННИКОВА»


В книге о странных и необычных событиях обязательно должен быть раздел, где действие разворачивается на кладбище. Только вот все истории, которые мне удалось собрать, обычно получаются скорее ироничными… кроме одной, очень мрачной, но совершенно лишенной всякой мистики.

Предлагаю их вниманию читателей.



Череп

В Ачинске в 1950-е годы школьников повели сажать лес на старом кладбище. Класс во главе с учительницей трудился на своем участке. Девочка провалилась ногой куда-то… и застряла! Впечатление такое, как будто кто-то вцепился ей в ногу и не отпускает. Дергает, дергает ногу бедная девочка, никак вытащить не может! С перепугу девочка начала орать — кто знает, кто это там, под землей, схватил ее ногу! Учительница подбежала, вцепилась в девочку, и они вместе вытащили ногу, вырвали ее из земли… а на ноге у девочки висит череп!

Череп сравнительно свежий, с черными длинными волосами, которые обвились вокруг ноги, а нога-то вошла в лицевую часть черепа. Впечатление было такое, словно череп впился девочке в ногу зубами и обмотался волосами вокруг голени. Готово — обморок. А по другим данным, девочку потом полгода пришлось лечить, выхаживать — нервный срыв.



Бабка

Эту историю тоже рассказывают в Ачинске. Мол, как-то решили два приятеля, ученики выпускного класса школы, пройтись на кладбище: просто так, испытать личную храбрость. Один пошел пешком; прошел через всю центральную аллею и перелез через ограду.

Другой поехал на велосипеде и пропал… Нет его и нет. Товарищ забеспокоился и побежал проверять — что случилось? Только вышел на центральную аллею — там стоит товарищ, накачивает шину велосипеда.

— Ты что?

— Сам не видишь? Шину накачиваю.

— Никого не видел?

— Нет… Только бабка горбатая проходила, с клюкой.

— А велосипед… Ты что, на что-нибудь напоролся?

— Да нет! Бабка шла, глазами зыркнула, шину мне насквозь прожгла, не могу починить.

Двое моих знакомых жителей Ачинска клянутся, что это все чистая правда, и уверяют, что лично знакомы с велосипедистом, но насколько стоит им доверять — пусть судит об этом сам читатель.



Бабка, напугавшая таксиста

А вот это уже история красноярская! Рассказал мне ее таксист, везший меня домой в два часа ночи. Первый его вопрос был:

— Надеюсь, тебе не на кладбище?

— Не-ет… А что?

— А то, что на кладбище не повезу!

И рассказал мне парень такую историю. Мол, работал он тоже вот так, ночью. В самом начале первого села к нему в машину аккуратная такая, опрятная бабулька, лет семидесяти.

— Сынок, повези на Бадалык!

(Бадалык — это крупнейшее городское кладбище.)

Таксист удивился, но повез. Бабулька, кряхтя, вылезла из такси, ушла в слабо освещенную аллею кладбища, через полчаса появилась, кряхтя и охая.

— Сынок, теперь вези на Покровское!

(Еще одно кладбище, сейчас на нем не хоронят.)

И всю дорогу бабулька возилась в своем огромном саквояже, что-то перекладывала, бормотала…

Опять бабулька уходит на полчаса, опять возвращается, отчаянно охая.

— Сынок, вези на Николаевское!

И опять всю дорогу — какая-то подозрительная возня в саквояже, какие-то странные неприятные звуки. Таксист к тому времени уже несколько напрягся и все пытался вспомнить молитвы, направленные против нечистой силы.

— Ну вот и приехали! — удовлетворенно захохотала вдруг бабулька, резко поднимая голову, и таксист пронзительно завизжал — так, что самому сделалось мерзко и страшно: на него глядела жуткая, нечеловеческая харя, выпачканная чем-то черно-красным, на глазах застывающим на коже. Машина вильнула, только на шоферском автоматизме парень вовремя повернул руль, избежал столкновения с деревом. По тормозам! С жутким воем шин запрыгала несчастная «Волга» по обочине, а бабка опять завопила:

— Да ты чего, сынок?! Ты что творишь?!

— Изыди! Именем Христа Спасителя, изыди! — взвыл шофер, вдруг вспомнив какие-то обрывки слышанного в детстве, судорожно рвал на себя дверцу. И бабка «изошла»! Даже быстрее шофера она выскочила из задней дверцы машины, с невероятной скоростью помчалась в противоположную сторону от машины — к городу. И орала бабка что-то очень уж человеческое:

— Караул! Батюшки-светы, убивают! Меня бандиты убивают!

Орал таксист, орала бабка… все орали, и в этом царстве безумного ора прозвучал вдруг спокойнейший голос:

— Что здесь происходит?!

В лицо таксисту ударил луч фонаря, на дорожке вырос некто в форме.

— Нечистая! — орал таксист, вцепляясь в милиционера. — Арестуйте ее! (Хотя с каких пор милиция в силах арестовать ведьму — история умалчивает.) А пожилой дядька в форме, поведя лучом в сторону бабки, произнес с той же беспробудной трезвостью:

— Эту, что ли? Да вы ее сами перепугали, старуху! Кого еще я арестую… Как вам не стыдно!

А перепачканная шоколадом и повидлом бабка уже мчалась обратно, вцепилась в милиционера с другой стороны и завопила:

— Бандит! Фулюган! Снасильничать меня хотел!

Выяснилось все довольно просто: бабка искала могилу сестры, но на каком кладбище она лежит — не помнила. Уверена была, что вспомнит, если увидит три тополя, «который в середине, тот пониже». А наслушавшись историй про разгул городской преступности, очень боялась, что ее изнасилуют и ограбят. Поэтому бабулька и боялась показать, что в сумке у нее шоколад и клубничное повидло: если решат, что богатая, тогда уж точно грабанут.

Увещеваемый милицией таксист даже получил от бабки деньги и отвез ее в гостиницу, но возить на кладбище по ночам зарекся раз и навсегда.



«Похороненные» девицы

Это было в 1996 году, во время работ на Подъемной. Вели мы раскопки на днище древней долины Енисея — выясняли, где проходило русло реки в древности. Приближался праздник посвящения в экспедишники, во время которого «старики» посвятят тех, кто приехал в экспедицию в первый раз. Праздник веселый, на нем всегда устраивается театрализованное представление, в котором обыгрывается происшедшее за сезон.

Среди всего прочего, посвящаемых должны были повести на место нашей раскопки в пойме Енисея, к глубокому, 6 метров, шурфу. Там, в речном песочке, мы прикопали двух девушек, то есть присыпали их песком так, чтобы торчали только головы. Когда процессия приблизится, девицы должны были выскочить из-под земли, как мистические хозяйки этого места.

Но пришли не члены экспедиции; процессия была еще далеко, даже азартные вопли не были слышны, и девицы изрядно соскучились, неподвижно лежа в теплом песке. И тут ухо поймало чьи-то осторожные шаги… Стояло начало августа, и в тихий летний вечер чуть ли не каждый шорох слышен был за несколько километров. По крайней мере, в лагере слышно было, как мычит корова километрах в пяти, на юксеевской дойке. А для девушек звук отдавался по земле, и они слышали каждое слово.

— Чо, золото где искать будем?!

— В яму заглянем… А тут гляди, вроде лежит кто-то…

— Чего ты, Петька, некому тут лежать…

— Нет, ты гляди, правда, закопанные там…

Конечно же, у девушек сразу возникло подозрение, что это из Юксеева явились парни, среди которых, конечно же, прошел слух о золоте. Мол, зачем эти «адиёты» землю роют? Для науки?! Знаем мы ихнюю науку! Ясное дело, золото ищут! Такие самодеятельные золотоискатели вполне могли заявиться проверить, много ли мы выкопали золота из своего шурфа.

Девушки еще сомневались, парни ли это из поселка или все-таки процессия посвящаемых, изменившая почему-то сценарий праздника. Все дело решил комар, цапнувший за нос Анну. Девушка не выдержала, вырвала руку из-под песка и шлеп себя по носу!

— Спасите! Помогите! — блажили два здоровенных жлоба, в панике улепетывая в сторону деревни.

— Постойте! Это мы! Не бойтесь! — пытались девицы по доброте душевной еще успокоить безобразников, и, конечно, совершенно безнадежно. Даже наоборот — то один «покойник» шевелился, а тут сразу два «трупа» сели в могилах и заорали.

Девушкам стоило больших усилий опять закопать самих себя, чтобы не портить развлечения для всей экспедиции. А мне потом, уже осенью, сурово выговорили в поселке: зачем я вожу детей в такое страшное место, где сами собой на поверхности земли оказываются могилы и покойники поднимаются из них?!

Я пытался объяснить, кто сыграл роль страшного встающего покойника, но мне решительно никто не верил.



Съеденные дети

Это произошло в городе Красноярске на рубеже 1970-х и 1980-х годов: стали пропадать маленькие дети, от младенцев в колясках до детишек лет четырех. Зазевалась мама или бабушка, заболтались с подружками, а младенец исчезает из коляски. Или малыш постарше заигрался, забежал за угол дома, ждут его… и не дождутся уже никогда. Происходили все эти события на территории буквально нескольких дворов, в самом центре города.

Как и всегда в таких случаях, милиция предупреждала об опасности, как и всегда, люди делились и серьезной информацией, и самыми невероятными слухами о пропавших детях и их судьбе. Кто-то принимал меры, кто-то играл в недобрую старую игру «подумайте, какой ужас!», кто-то ужасался в меру своего удовольствия. Находились даже любители вызывать астральные силы, чтобы узнать, чья же это все работа. Вот только газетных публикаций не было никаких, потому что времена были не те. Не полагалось советским людям в Стране Советов знать, что детишки могут пропадать не только в Занзибаре и в Бразилии.

Месяца два довольно большой участок города был поражен ужасом, а потом дети перестали пропадать и все как-то постепенно затихло, все разговоры, пересуды. Словно кто-то специально постарался утихомирить стихию. Но слух, конечно же, прошел, и его подтвердили люди опытные, надежные: например, следователь, живший в соседнем подъезде. Оказывается, детей похищали и ели так называемые бичи, говоря попросту, бродяги. На Покровском кладбище трое этих полулюдей выкопали нору, жили в ней и какое-то время охотились на кошек и собак. Но животные эти верткие, умные, и вскоре поймать их стало далеко не так просто. А внизу, под Покровской горой, как раз построили несколько большущих девятиэтажных домов, стоял пик рождаемости времен «позднего Брежнева», и множество молодых мам гуляли с детишками во дворах этих домов. Остальное понятно — бичи попробовали новую добычу, убедились, что достается она легко, да к тому же не царапается и не кусается. Как по части вкусовых ощущений — не знаю, потому что не имел возможности спросить: сразу же по обнаружении их властями бичи моментально исчезли.

Об этом исчезновении тоже ходило множество пересудов: вот, мол, боятся власти сказать правду, устроить показательный процесс! Кто-то был за показательный процесс, кто-то против, споры шли ожесточенные. А разрешить один такой «лавочный» спор довелось еще одному соседу, из КГБ.

— Таких людей никогда не будут открыто судить… Такие люди очень нужны государству… — тихо произнес сосед и даже сладострастно прикрыл глазки, проявляя высшее блаженство — быть допущенным к высшим тайнам Советского государства.

Народ тогда сразу примолк и начал тихо расходиться. Только автор сего позволил себе выразительно пожать плечами, и гэбульник мазнул меня по лицу взглядом гадюки. То ли проявлял свое отношение к людям, не способным понять такого рода нужды государства, то ли профессионально запоминал.

А у меня, признаться, до сих пор остается все тот же вопрос: что же это за государство, которому нужны такие люди?!

ГЛАВА 24

НАД ПЛЕСОМ

И прибых собственною персоной в Глупов и возопи: — Запорю! С этим словом начались исторические времена. M.E.САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН
Плес — один из самых удивительных и самых приятных городков, какие я когда-либо видел. Представьте себе высокий, порядка 30 метров, обрыв к Волге, и этот обрыв рассечен глубокими и широкими балками. В балках и на высоком обрыве лежит городок Плес, левитановские места.

Городок это совершенно удивительный. Возник он в XV веке как передовая крепость Московии на Волге, на пограничье. Дальше за Плесом шли только глухие леса, населенные финно-угорскими племенами. Постепенно Московия осваивала эти земли, к концу XVI века это была уже Русь. Традиционно считалось, что из более старых земель Руси приходили сюда славяне и поглотили местное население… Спор до сих пор шел только о соотношении — сколько финнов, сколько славян, какая кровь преобладала в каком веке.

Но вот у одного из местных археологов, Николая Травкина, вообще нет уверенности, что русское население откуда-то приходило. Ну не вижу я, говорит Травкин, никаких археологических признаков смены населения… Жили тут финские племена, с какого-то времени заимствуют культуру Руси… С XV века появляются и русские, но их немного… А основное население не менялось, нет!

Финские ученые очень полюбили Н.Травкина, и он всегда желанный гость на всех финно-угорских конгрессах и конференциях.

А московские археологи кричат, что Травкин «офинел» и что все это враки. Что на самом деле население, конечно же, менялось… Только вот конкретных данных у столичных археологов нет, а у Травкина они есть, и эти данные, материалы раскопок поселений и могильников, свидетельствуют — прав Травкин, а не столичные археологи!

Плес городок маленький, его население уже века три не уменьшается и не растет — те же 3 тысячи человек. Наверное, город просто достиг своего предела: большему числу обывателей здесь и не прокормиться.

Городок жил огородами, садами, извозом и мало связан с остальной страной. Отсюда мало что вывозят, и привозного сырья и продовольствия городу тоже не надо. Сохранилась легенда, что в Плесе в 1918 году дольше всего сохранялась законная власть. Уже осенью 1918 года пришел к Плесу некий революционный корабль, и балтийская матросня стала кричать обывателям: мол, где тут заседает Совет, где можно получить пайки?!

— Никакого Совета у нас нет, — пожимали плечами жители Плеса. — Вон на горе наша дума заседает…

— Ах, дума?!

Революционные матросы совершили в городе много революционных актов: убили нескольких членов городской думы, изнасиловали их жен, разграбили магазины и лавки, должно быть, по ошибке сожгли дом старого большевика Смирнова. С чего и начались в Плесе исторические времена.

Городок и сегодня остался примерно таким же, каким был во времена Левитана: таким же уютным и тихим, даже без городского транспорта, он тут попросту не нужен. Плес — эти ярко-желтые и желто-белые обрывы над синей и серо-синей Волгой, это козы, пасущиеся на зелени этих склонов, и это удивительной вкусноты копченая рыба. Плес — это древние памятники, облик старинного городка, архитектурно-краеведческий музей, где важную часть экспозиций занимают картины и наброски Левитана, и это спокойные, вежливые люди, не привыкшие куда-либо спешить.

Нет, это вовсе не провинциалы.

— Дочка у меня в Америку не хочет, там ей учиться неинтересно. Дураки, говорит, и грубияны, в ихних фильмах через каждые пять кадров всякие непотребства. Она у меня в Шотландии учиться собирается.

— Дагмар считает, тут вообще тюрок не было…

— А Исси думает, что… (Приводятся интерпретации находок в различных курганах.)

А кто они, Дагмар и Исси? Крупнейшие археологи Германии и Финляндии, вот кто… Здесь, в Плесе, с ними запросто, по именам.

И одновременно:

— Видите вон того мальчика на раскопе? Он с отцом каждую осень по медведю берет. Из школы уходит на неделю, потом появляется, привозит нам сала медвежьего…

В Плесе сохранился костромской окающий говорок. Когда кто-то говорит на нем, даже женщина, ощущение такое, что звуки выходят из огромной бочки, в которой дивная акустика. Совсем особый получается звук «о».

И словечки, которые надо еще правильно понять… Наша плесская знакомая, родом с Алтая, рассказывала:

— Стою в коридоре, директор несет стопку книг. Говорит: «Отдайтесь, Анна Сергеевна». Я обалдела — вроде он такой приличный, наш директор. Если бы и влюбился, вел бы себя иначе. Но вдруг что-то изменилось, кто его знает. Испугалась я, побежала к подруге: она местная. И получается, «отдайтесь» — это значит «отойдите в сторону», и только…

Вот какое разочарование ожидает в Плесе: излучина Волги, так замечательно выписанная Левитаном, существовала разве что в его воображении. Мы с женой долго бродили по откосам, все искали эту излучину, пока нам не объяснили сотрудники музея — этой излучины в природе вовсе и нет. С одной стороны — жаль, что нет, а с другой — все еще интереснее, если Левитан придумал излучину, глядя на тот спокойный, величавый плес, который и дал название городу.

В Плесе мне рассказали несколько весьма любопытных историй, и я предлагаю их вниманию читателя.





Селипутра и черные карлики



В глубине леса водится птица селипутра… Эта птица не умеет летать, у нее перья больше похожи на шерсть, как перья страуса эму. Раз в год селипутра откладывает огромное яйцо, в два раза больше страусиного. Селипутра очень опасная птица: если она находит в лесу археолога, она тут же заклюет его и съест.

Кого еще надо бояться в лесу, кроме селипутры, — это черные карлики. Они маленькие, не больше тридцати сантиметров. Иногда даже говорят, что двадцати, но очень сильные, и если ловят археологов, то тут же жарят их и поедают (о том, жарят ли черные карлики живых археологов или сначала убивают их, информаторы не пришли к единому мнению).

Селипутра ловит черных карликов и питается ими, и потому единственный способ уцелеть, если тебя начали ловить черные карлики, — это изобразить ужас на лице и кинуться бежать с криком: «Селипутра! Селипутра!» Тогда они испугаются и тоже убегут.

Но, с другой стороны, черные карлики охотно поедают яйца селипутры. Как найдут яйцо, от которого отошла поискать корму селипутра (я так понимаю, как раз черных карликов она и ищет), сразу же укатят его и съедят. Поэтому, если за вами гонится селипутра, надо громко кричать: «Черные карлики! Черные карлики!» И она сразу побежит проверять, не сожрали ли черные карлики ее яйцо.

Вы не верите, что в лесах водятся черные карлики? А что же тогда ест селипутра?

Вы не верите, что в лесах обитает страшная селипутра? Но тогда чьими же яйцами питаются черные карлики?





Рыбокопы



Кто такие рыбокопы, мне никто не смог объяснить толком. То ли это археологи, которые ушли в леса в незапамятные времена и потерялись с концами. То ли это археологи-неудачники после смерти обречены на вечные скитания по лесам и полям без пристанища… Точно мне никто не разъяснил, кто же это такие. Но рыбокопы в лесах совершенно определенно есть! Если археологи начали работы и оставляют свои инструменты без присмотра — того и жди, что из лесу ночью выйдут рыбокопы и поломают все черенки лопат, а сами лезвия закрутят в трубочку.

Но от рыбокопов можно избавиться! Для этого, как только пришли на место и заложили раскоп, надо громко орать в лес: «А мы не копаем!!!» И так орать и орать много раз, чем больше — тем лучше.

Почему-то рыбокопы очень доверчивы и, вместо того чтобы как раз сбежаться на вопли, уже не приходят к тем, кто громко заявил, что не копает.





Финские курганы



Русское население появилось под Плесом поздно, не раньше XV века. А курганов финских времен в окрестностях Плеса очень много, и один из плесских ученых, Ойнос, рассказывал нам с женой, как он ходил на разведку к выбранной им группе…

Нужно было проехать по реке на катере, идущем в сторону Костромы, а потом за два часа дойти до нужного места. Два часа туда, два часа на работы, два часа — вернуться обратно, как раз опять к катеру, который теперь уже из Костромы возвращается.

Все рассчитал верно Ойнос, но только до курганов он не дошел… Там, по дороге, топая по лесной тропинке, нужно было пересечь ручей… даже речку. В начале июня речка текла по долине, пенилась и бурлила так, что вброд ее не перейдешь. К счастью, местами через речку положены стволы деревьев — примитивные мостики. Кладут обычно по два ствола, и идти можно довольно уверенно, даже не опираясь на палку.

Но стоило Ойносу дойти до этого места, как на другом берегу показалась совершенно незнакомая ему огромная старуха и заорала:

— Чего встал?! Уходи отсюда!

— Мне туда надо…

— Нечего тебе тут делать! Уходи!

Ойнос все равно пытался перебраться через речку, ступил на бревна, но старуха зарычала, тоже шагнула вперед… Размерами она была раза в три больше Ойноса, а в глазах застыло какое-то очень неприятное выражение. Археолог не решился идти дальше.

Ладно, черт в ней, со старухой! Ойнос пошел вниз по реке — там были другие мостики. Но старуха тоже пошла вниз по реке и бурчала что-то с такой силой, что голос ее временами заглушал шум и рев несущейся воды.

Ойнос прошел мимо одного мостика… А потом во всю прыть понесся к нему: хотел опередить старуху, перебежать на другую сторону до того, как она успеет его перехватить. Но старуху опередить не удалось. Ойнос рассказывал, что никогда не видел, ни раньше, ни позже, чтобы люди мчались с такой скоростью. И мало того, что добежала до мостика первая, она еще и смахнула мостик в речку. Буквально смахнула, подцепив рукой два бревна толщиной с бедро взрослого человека. Раз! И бревна уже плыли вниз по бешеной реке.

— Я же тебе говорю, не смей ходить сюда! — заорала старуха, и лицо у нее стало просто страшным.

Так они и бегали еще часа два, каждый по своему берегу речки, а потом Ойнос понял — даже если он прорвется на другой берег, ему просто не хватит времени вернуться на катер! И он отправился домой, так и не исследовав курганы.

— Ну, а если попозже? И не одному, конечно.

На это археолог буркнул нечто неопределенное, пожал плечами, и, говоря откровенно, я совершенно не уверен, что эти курганы обследованы до сих пор.





Омытый кровью бюст



Эту историю мне первый раз рассказывали в Москве, но подтвердили ее и добавили новые подробности именно в Плесе, и потому я помещаю ее среди других плесских историй… хотя произошла она не здесь.

Связана эта история с бюстом Ивана Грозного работы Михаила Михайловича Герасимова. Сама по себе работа совершенно потрясающая — восстановление лица по черепу, но что интересно, после смерти М.М.Герасимова повторить его работы практически не удается. Существует группа учеников Михаила Михайловича, которые пытаются работать не хуже, но получается у них плохо… Герасимов ведь был не только великолепным ученым, но и художником и скульптором. Известный геолог С.М.Цейтлин рассказывал мне, как в доме отдыха в Барвихе он сидел за одном столом с Герасимовым. Сидели, беседовали, а Михаил Михайлович все крутил руками под столом. Крутил, крутил и вынул… человеческое ухо. Не отрезанное от трупа, конечно, а слепленное из пластической массы.

— Что это?!

— А это я для Андрея Боголюбского готовлю…

Видимо, вот такой многогранный и какой-то феерический талант и позволял добиваться ослепительного успеха. Ученики же, увы, такими талантами и в таких масштабах не обладают…

Так вот, найдена была гробница Ивана Грозного, и Герасимов восстановил лицо по черепу. Через несколько лет нашли еще и миниатюры, на которых изображен был царь, и оказалось — лицо было восстановлено с портретной точностью…

А сразу после завершения работ бюст выставили в Музее антропологии и этнографии МГУ, стали широко показывать публике. По прямому указанию Кремля велели в день открытия бюста заснять сюжет на телевидении, и вот тут-то возникли первые, никем не предвиденные сложности. Все время никак не удавалось провести съемку. То провода запутывались, то камера неизвестно почему падала, то оператор вдруг шарахался — ему вдруг показалось, что на него валится потолок…

Словом, провозились два часа, и тут вдруг дунул страшной силы ветер… Собственно говоря, ветер мог быть и не такой страшной силы — очень может быть, что-то особенное ветру приписали потом, задним числом: ведь раз уж с этим ветром связаны какие-то странности, приведшие ко всяким последствиям, то и ветер, получается, должен быть каким-то необычным… Очень может быть, что и не прозвучала фраза, сказанная одной журналисткой:

— Все силы ада! Что за черт! Кому угодно что угодно дам, лишь бы закончить!

А может быть, ругалась и призывала чертей вовсе не журналистка, а какие-то совсем другие люди… Вроде один осветитель был очень невоздержан на язык — сообщали мне и такую версию.

Но вот что известно совершенно точно: порыв ветра распахнул окно, стекло вылетело из одной рамы и рухнуло с трехметровой высоты прямо на журналистку. Несчастной женщине буквально отрубило нос, и кровь фонтаном брызнула на бюст Ивана. Дико кричащую журналистку унесли (пришить ей нос обратно хирургам так и не удалось, не знаю почему), бюст вытерли… и съемка тут же состоялась!

Тогда же и задуматься бы, но времена-то были самого что ни на есть воинствующего атеизма. Никита Сергеевич лихо закрывал церкви «по просьбе трудящихся», велись шизофренические диспуты между священниками и комсомольской общественностью, и увидеть в происшедшем что-либо, кроме случайности, было попросту неразумно: вполне могли последовать и оргвыводы. Например, о том, имеет ли право такой подозрительный тип занимать высокое место научного работника в Музее антропологии и этнографии или не позорит ли он высокое звание советского журналиста.

Так что выводов отнюдь никто не сделал, а по случаю открытия бюста устроили шумный банкет. Прямо тут же, в музее, стояли накрытые столы, и шутники охотно били своим бокалом о бюст Ивана IV: мол, пьем твое здоровье, Иван Васильевич!

А некий шутник… журналисты говорят, что из научных работников, а научники — что он из журналистов… Одним словом, нашелся разгоряченный напитками идиот и закричал:

— Эх, жалко, нет виновника торжества с нами!

И опять дунул ледяной вихрь и уже не просто вышиб плотно закрытое окно, нет! Он прошелся по всему музею, превращенному в банкетный зал, закрутился и словно растаял. И началось…

То некая дама начинала истерически кричать: на нее в упор смотрели два призрачных, горящих красным огнем глаза.

То человек, вышедший в туалет, прибегал со сдавленным криком, как в страшном сне, — за ним гнался кто-то, источавший ледяной, нечеловеческий холод.

То человек, шептавший что-то на ухо прелестной соседке, вдруг обнаруживал, что обнимает за плечи скелет, и вскакивал опять же со сдавленным воплем.

И почти все чувствовали тут присутствие какого-то неведомого, несимпатичного и неприятного существа, остающегося невидимым, но явственно ощущаемого. Это существо бродило по залу, и пировать в его компании никому как-то особенно не хотелось. Банкет сам собой стал сворачиваться и кончился тише, чем хотелось бы очень многим.

Что сказать? Массовая галлюцинация? Люди поели несвежего (никто ведь толком не помнит уже, что именно ели и откуда это взялось)? Может быть.

Но исходя из чистой воды предположения, вовсе не пытаясь доказать что бы то ни было, замечу: с точки зрения христианина может существовать только одно место, в котором может пребывать душа Ивана Грозного. Наши прибабахнутые «патриоты» и «государственники» возводят на пьедестал многоженца, садиста и убийцу, а сковородка и парочка крючков отведены для него только в одном заведении, и вариантов тут быть не может.

Доказать я этого не в состоянии, но и проверять этого сам не буду и никому из читателей тоже не посоветую.

ГЛАВА 25

КАЛУЖСКИЕ ИСТОРИИ

Скучно в городе Тарусе Девочке Марусе… Н.ЗАБОЛОЦКИЙ
Калуга сама по себе приятный городок, но у нее есть два серьезных недостатка.

Первый состоит в том, что Калуга расположена слишком близко от Москвы, и все, кто поэнергичнее, потороватее, рано или поздно перебираются туда.

А второй недостаток — очень уж плоская местность в городе — нет ни холмов, ни гор, ни буераков… Как-то скучно!

Преимуществ и отличительных особенностей у Калуги тоже два…

Первый из них — это икона Калужской Матери Божией. Уникальная икона, на которой Матерь Божия изображается читающей книгу! Нигде не видел я ничего подобного, а эта икона удивительно приятная и написана в таких мягких, пастельных тонах, что сами по себе эти тона услаждают и успокаивают душу.

Вторая отличительная особенность Калуги, делающая ее интереснее других городов, — в ней жили Константин Эдуардович Циолковский и Александр Леонидович Чижевский.

Циолковский широкой публике известен побольше… При советской власти его широко рекламировали как автора идеи выхода человечества в космос. Стали знаменитыми его слова: «Земля — колыбель человечества, но нельзя же вечно жить в колыбели!»

Звучит красиво, мысли гордые, и Константин Эдуардович Циолковский действительно поставил вопрос о выходе в космос не как о бесконечно далекой перспективе, а о деле реальном в самом недалеком будущем. Но в советском официозе как-то не рекламировались другие стороны деятельности Циолковского…

Например, что Циолковский планировал выход в космос, строго говоря, не человечества, а, так сказать, его разумной составляющей. Ведь тело человека в условиях космической невесомости, огромных расстояний, отсутствия воздуха, жуткого холода совсем неудобно, да и ненужно. А какая разница, как будет выглядеть и в какой форме будет представлен человеческий разум? Пусть обитателем космической бездны станет «некий плазмоид», «разумный луч», наделенный свойствами человеческих личностей… Какое отношение мы с вами имеем к «неким плазмоидам» и почему их полеты в космос — это наш с вами выход в космос, я недопонимаю, но это второй разговор.

Впрочем, Циолковский стеснялся собственного тела, ведь стезя человека — высокий дух, проникновение в тайны мироздания… А это сволочное тело только и делает, что жрет, пьет, совокупляется, гадит… Как же его не возненавидеть?! «Плазмоид» несравненно удобнее и приличнее…

Не рекламировались и некоторые другие идеи К.Э.Циолковского — например, что биосфера Земли должна быть уничтожена, как отработавшая свое. Вот, рассуждал Циолковский, примитивные племена и народы Земли вымирают, и это хорошо — они ведь уже не нужны. Да и вся биосфера, колыбель человечества, больше уже не понадобится.

А.Л.Чижевский, основатель таких направлений в науке, как аэроионификация и гелиобиология, известен широкой публике поменьше. Его исследования до сих пор интересны ученым; Чижевский впервые связал циклы активности Солнца и процессы, протекающие в человеческом организме и в человеческом обществе. Да, и в обществе! Чижевский не доказал прямой связи, но доказал, что войны, восстания и грандиозные переломы в жизни цивилизаций совпадают с периодами солнечной активности.

Этот незаурядный человек чуть ли не единственный, кто по доброй воле задержался в сталинских лагерях: Чижевский хотел закончить свои исследования и попросил отсрочить его освобождение. Уже вольным человеком, имея право покинуть лагерь в любой момент, он еще две недели заканчивал свою работу и только потом уехал…

Но и он поддерживал основные идеи Циолковского — о ненужности биосферы, о выходе в космос тех, в кого должно превратиться человечество. Земляки были и единомышленниками… по крайней мере, в основных мировоззренческих вопросах.

И еще одной важной детали о жизни Циолковского и Чижевского как-то не упоминали в советское время — они были убежденнейшими антропософами, поклонниками Елены Блаватской и Елены Рерих. Одна из книг К.Э.Циолковского, «Сны о земле и о небе», начинается так: сидели, мол, в Гималаях девятеро мудрецов… Такие умные, такие продвинутые, что даже их имена перестали их интересовать, и они про эти имена попросту забыли, как о чем-то совершенно ненужном.

Именно поэтому православные священники часто плохо относятся к современным космистам: сразу же видится им нечто общее между современными учеными и антропософией.

С Чижевским связана любопытная история, приключившаяся недавно в Калуге. Сотрудница Калужского пединститута переживала некий «кризис жанра» и даже подумывала, не уйти ли ей с преподавательской работы. Да и кандидатская у нее никак не получалась.

И вот снится Наталье Калуженской, что она входит в деревянный старый дом, который отапливается печкой, а на диване лежит Чижевский — совсем больной. Лежит и кидает на нее неприязненные, мрачные взгляды. В доме ледяной холод, Чижевский одет и закрыт одеялом и еще какими-то шубами.

— Может, вам чаю налить?!

И энергичная, заботливая дама тут же начинает топить печь, греет чай, что-то рассказывает лежащему: может быть, и совершеннейшую чепуху, но чтобы он не чувствовал себя в одиночестве.

Когда Наталья Юрьевна вошла с горячим чаем, Чижевский расцвел, заулыбался… И женщина решается спросить:

— Александр Леонидович… А может, мне не надо завершать диссертацию…

Подняла она глаза, смотрит: Чижевский лежит и глядит сурово, грозно сопит… И поняла она, что должна дописать диссертацию. А Чижевский держит в руке какую-то книгу, листает ее, да так и уронил на стол.

— Понимаете, мне помочь с диссертацией некому…

Чижевский поднял глаза на женщину, и в голове у нее сформировался готовый ответ: надо спросить у Буровского (фамилию она уже знала). И на листе книги, брошенной на стол, Калуженская прочла мою фамилию, и тут Чижевский исчез, а Наталья Юрьевна проснулась.

Через три дня началась конференция, я участвовал в ней, и меня чуть не заставил подпрыгнуть до потолка женский крик:

— Как, это Буровский?!

Потому что до этого для Калуженской я был то ли главой из книжки или статьей из сборника, то ли существом вполне мифологическим: чем-то вроде динозавра из Конго или снежного человека. А тут вот он стоит, этот Буровский, во плоти и крови, и даже сварливо бранится с кем-то из оргкомитета.

Если это кому-то интересно — диссертация оказалась довольно ценной, но оформленной сумбурно, и помочь женщине оказалось несложно.

История заставила меня глубоко задуматься и даже задать вопрос местному жителю, уроженцу Калуги — профессору, известному ученому и одному из крупных управленцев в местном пединституте. А что, спросил я, многим тут является Чижевский? А Циолковский?

На что профессор, загадочно усмехнувшись, ответил:

— А вы у нас поживите не три дня… а с годик хотя бы. Тогда вот и выясним, что вы тут можете увидеть и услышать.

— Думаете, мне он тоже может присниться?

Собеседник смотрит оценивающе, откровенно чтото прикидывает.

— Нет… Не думаю. Да что говорить?! Вы поживите, поживите тут хотя бы с полгода… или уж с месяц!

И усмехнулся загадочно.

Но я не мог остаться в Калуге ни на год, ни даже на месяц и потому до сих пор так и не проверил, может ли мне в Калуге сниться Чижевский и вступать со мной в разного рода беседы. Например, подсказывать, кто мог бы помочь для завершения работы.

ГЛАВА 26

УБИЙЦЫ

Ах, этот кровавый туман, это одеревенение, это обморочное равнодушие, это тихое влечение убивать! А.И.КУПРИН
Русские ученые, писатели, общественные деятели потратили немало слюны и чернил, чтобы обосновать нехитрый тезис. Мол, русских, коренных европейцев, совратили злые азиаты-татары. Это татары научили самих русских рабству, затворничеству женщин, холопству, жестокости, внедрили в русское общество идею вековой дремотной Азии, опочившей на московских куполах… одним словом, сделали русских хотя бы частично азиатами.

Теперь же цель русских — преодолеть татарское наследие и опять из азиатов сделаться европейцами. Ярче всего эта нехитрая идейка проводится, пожалуй, в прекрасных стихах графа Алексея Константиновича Толстого.

Певец продолжает: «И время придет,Уступит наш хан христианам,И снова подымется русский народ,И землю единый из вас соберет,Но сам же над ней станет ханом! И в тереме будет сидеть он своем,Подобный кумиру средь храма,И будет он спины вам бить батожьем,А вы ему стукать и стукать челом,Ой, срама, ой, горького срама! И с честной поссоритесь вы стариной,И предкам великим на сором,Не слушая голоса крови родной,Вы скажете: «Станем к варягам спиной,Лицом обратимся к обдорам!»

Нехитрая, слишком нехитрая идейка — но потенциал ее велик. Если мы европейцы, лишь временно оторванные от истинного Отечества, то и «возвращение в Европу» — закономерно и оправданно, даже решительно необходимо. И меры, принятые Петром I и его последователями, — правильные, нормальные меры: нечего здесь отпускать бороды, носить сарафаны, блюсти посты, слушать колокольный звон, цепляться за традиции и вообще оставаться русскими.

Нехитрая идейка становилась оправданием почти всего, что выделывал со страной «дракон московский», Петр I, напрасно прозванный Великим.

Но есть один пример (по крайней мере, пример значительный и яркий) того, как еще до монголов появилось то, что позже приписывалось повреждению нравов из-за татарского ига.

Владимиро-Суздальский князь Андрей Боголюбский жил и погиб более чем за полвека до монгольского нашествия. Тогда же, в конце XII века, Андрею Боголюбскому не понадобились никакие монголы, чтобы стать самовластцем всей Суздальской земли, ввести режим жесткого единодержавия, отказа от всего, роднящего Русь и Европу. И если даже кто-то подучал его вести себя так, а не иначе, то это были точно не татары. Непременно найдутся любители найти у него учителей-евреев или на худой конец хазар… Но всякий, кто дал себе труд изучить личность Андрея Боголюбского, сильно усомнится, что на него можно было иметь хоть какое-то влияние и чему бы то ни было его подучить. Этого он даже отцу, Юрию Долгорукому, и то не слишком позволял.

Став князем в Ростове, Андрей Боголюбский начал с того, что выгнал оттуда младших братьев и племянников, а затем покинул богатый вечевыми традициями Ростов, перенес столицу во Владимир, где не было веча.

Там он показал себя не самым худшим из русских князей и делал немало разумного: населял Владимир купцами и ремесленниками, заботился о промыслах, построил Успенский собор. Однако не полагался на бояр и старшую дружину и выслал за пределы княжества старших бояр, служивших его отцу. Правил, опираясь на «молодшую дружину», на «отроков», преданных ему лично. По словам летописца, он хотел быть самовластцем Суздальской земли… и, что характерно, он им стал!

Первым на Руси Андрей Боголюбский последовательно опирался не на землевладельцев-бояр, которые от него мало зависели, а на тех, кто зависел лично от него: от данной им земли, от пожертвований и кормлений. Выставляя вон всех, кто служил его отцу, был экономически независим и мог с ним поспорить, Андрей Боголюбский окружал себя лично преданными людьми.

Первым на Руси пытается вторгнуться Андрей Боголюбский и в дела Церкви: выгнать из Ростова неугодного ему епископа Леона и поставить своего епископа, Феодора. Князь хотел даже создать вторую митрополию на Северо-Востоке, помимо Киевской, и все с тем же Феодором, своим человеком во главе. Получилось плохо, потому что патриарх константинопольский новую митрополию основывать отказался, Феодор оказался замешан во множестве преступлений, да к тому же отказался отправить жену в монастырь. Такова была обычная практика — епископу подобает девство, и если священник становится епископом, то жену — в монастырь, дело житейское. Сколько матушек, не пожелавших идти в монастырь, было попросту отравлено, мы уже никогда не узнаем.

Во всех остальных случаях Феодор и впрямь вел себя как преступник, но больше всего подпортила ему репутацию именно эта история… когда он вел себя попросту, по-мужски, в конце концов. За свое «преступление», за то, что не отправил жену в монастырь, Феодор получил в народе презрительную кличку «феодорец белый клобучок» — белый клобук подобал священнику, имеющему приход и живущему в нем с женой.

Никак не поддерживая ставленника князя Андрея, попа Феодора (водились за ним и пытки, и убийства противников), позволю себе все же хотя бы в одном протянуть ему руку: в истории с женой вел он себя, как мужчина, а не как холоп дерзкий и лукавый, которого помани карьерой, он спихнет жену в первый попавшийся монастырь. И не могу отделаться от мысли — попался бы на пути князя Андрея Боголюбского свой человек поподлее, поциничнее, погаже, который отделался бы от жены без лишних проблем, — наложил бы лапу князь и на церковные дела. Как его потомки наложили.

А князь Андрей Боголюбский, даже окружив себя «молодшей дружиной» и «отроками», не остался во Владимире, а построил укрепленный княжеский городок Боголюбово и возле него — знаменитый Спас-на-Нерли, при впадении Нерли в Клязьму. Даже сейчас белокаменное чудо Спаса и Успенского собора производят сильнейшее впечатление. Даже на тех, кто видел Зимний дворец, Кремль и Владимирскую горку в Киеве. А тогда свежий тесаный камень сахаристо сверкал на солнце, и Спас-на-Нерли, поставленный на насыпи, посреди заливного Богородичного луга, при слиянии рек, был виден за десятки верст. Храм был первым, что бросалось в глаза купцам, послам, боярам и дворянам, приезжавшим в Боголюбово или Владимир, поднимавшимся за этим по Клязьме или спускавшимся по Нерли.

Князь получил прозвище Боголюбский. Истово религиозный, он не пожалел денег на Спас-на-Нерли и на Успенский собор, искренне интересовался делами Церкви, вел долгие беседы с учеными-богословами. Лично меня не удивляет большая религиозность этого нарушителя традиций: пока действуешь как часть группы, клана или рода — все просто. Группа, клан или род несут ответственность и за то, что происходит с тобой, и за результаты твоих дел.

А вот если ты сам, лично творишь нечто, то ты, получается, лично стоишь перед миром… Не в составе рода и семьи, не как часть правящего клана. А лично. Сам по себе. Есть ты и есть Тот, перед Кем, хочешь или не хочешь, должен нести ответ.

Князь Андрей религиозен? Неудивительно!

Не уберегся князь Андрей и был убит мятежными боярами в ночь с 28 на 29 июня 1174 года в своем любимом Боголюбове. В центре заговора стояли дети, внуки, зятья боярина Кучки, владельца Москвы. Бояре не любили и боялись Андрея, который правил без них, окружал себя «неказистыми» людьми, старался подавить всех, кто от него независим. Среди заговорщиков оказался и осетин Анбал, ключник князя. В эту проклятую ночь он украл из спальни князя его меч… Князь, никогда не расстававшийся с мечом, оказался совершенно безоружен.

Убийцы прошли во дворец ночью, вооруженные. Семеро профессиональных воинов с мечами и копьями ворвались в спальню, стали рубить князя мечами и саблями. Но князь сам напал на них! И так успешно напал, что даже убил одного из нападавших. Убийцы кинулись прочь, унося с собой лежащего на полу человека… Только на улице, при свете луны и звезд (ведь стояла ясная июньская ночь!), убийцы поняли, что ошиблись.

И раздались громкие стоны — голос князя Андрея звучал в ночи. Убийцы кинулись назад… в неверном свете факелов не оказалось князя в спальне, потому что за эти несколько минут князь встал, «побежал под сени, полез на ту и скончался», как пишет летописец.

Кровавый след и стоны помогли убийцам найти его, уже почти спасшегося. Известно имя того, кто отсек князю правую руку: Петр, зять боярина Кучки. И, сделав свое дело, убийцы беспрепятственно ушли.

Почему никто не помог князю?! Ну ладно, ключник Анбал его предал… А как же «молодшая дружина» — сотни профессиональных воинов, каждый из которых всем был обязан Андрею Боголюбскому?! Наверняка во дворце была охрана, и ответ может быть только один, довольно грустный, — охрана тоже изменила князю. Пусть и не убивали благодетеля, но и не спасли, когда он со стонами, пятная собственный дворец кровью, пытался спрятаться под сени. А потом дали убийцам удалиться.