Стычка, однако, ранила Колетт. Гэвин — первый человек, думала она, с которым я была по-настоящему честна и откровенна; дома честность не слишком поощрялась, и у нее не было по-настоящему близкой подруги, с тех пор как ей исполнилось пятнадцать. Она открыла ему свое сердце, уж какое было. И зачем? Возможно, когда она доверялась ему, он даже не слушал. В ночь смерти Рене она увидела его истинное «я»: незрелый и безразличный, он даже не стыдился этого, даже не спрашивал, почему она так напугана, даже не понимал, что смерть его матери сама по себе не могла так на нее подействовать, — но разве не должно было это событие подействовать на него? Он, вообще, удосужился сходить в крематорий или повесил все на Кэрол? Когда она вспоминала ту ночь, бывшую (как она теперь знала) последней ночью ее брака, странное, разъятое, расхлябанное ощущение возникало у нее в голове, словно ее мысли и чувства были застегнуты на молнию, а теперь эта молния сломалась. Она не сказала Гэвину, что, после того как ушла от него, еще дважды набирала номер Рене, хотела посмотреть, что получится. Разумеется, ничего не вышло. Телефон звонил в пустом доме — или бунгало, не суть.

Это пробило брешь в ее вере в собственные паранормальные способности. Он знала, конечно, — ее память, в отличие от памяти Гэвина, была острой, — что женщина, с которой она говорила по телефону, так толком и не представилась. Она не сказала, что она не Рене, но и не согласилась с обратным. Вполне возможно, что Колетт ошиблась номером и поговорила с какой-нибудь разгневанной незнакомкой. Спроси ее, она сказала бы, что это была свекровь, но, по правде говоря, она не так уж хорошо знала ее голос, и той женщине не хватало характерной для Рене шепелявости, вызванной плохо подогнанными протезами. Важно ли это? Может быть. Больше ничего необычного не происходило. Колетт переехала в Твикенем и обнаружила, что ей неприятно жить с женщинами, которые моложе ее. Она никогда не считала себя романтиком, боже упаси, но их разговоры о мужчинах граничили с порнографией, а то, как они рыгали и клали ноги на мебель, словно возвращало ее в дни жизни с Гэвином. Ей не приходилось спать с ними, вот и вся разница. Каждое утро кухня была усыпана коробочками от мороженого, пивными банками, пластиковыми лотками из-под низкокалорийных готовых обедов, на донышках которых застыли остатки серовато-желтого желе.

Так куда она движется? Для чего существует? Никаких мужчин на «м» в ее жизни не появилось. Она плыла по течению, поражаясь тому, как быстро временное состояние стало постоянным и беспросветным. Вскоре ее потребность в предсказаниях возросла, как никогда. Но любимая ясновидица, та, которой она доверяла больше всех, жила в Брондсбери, не ближний путь, и к тому же держала кошек, а у Колетт развилась на них аллергия. Она купила расписание поездов и каждые выходные начала выбираться из лондонских окраин в спальные городки и зеленые агломерации Беркшира и Суррея. И однажды, весенним субботним днем, увидела выступление Элисон в Виндзоре, в зале Виктории гостиницы «Олень и подвязка».

Это была двухдневная «Спиритическая феерия». Колетт не забронировала билет, но благодаря своей общей серости и мягким манерам умела ловко пролезать без очереди. Она скромно уселась в третьем ряду, волосы цвета хаки зачесаны за уши, гибкое тело сжимается под легкой курткой. Элисон немедленно указала на нее. Везучие опалы вспыхнули пламенем.

— Я вижу сломанное обручальное кольцо. Та леди в бежевом. Это ваше, дорогая?

Молча, Колетт подняла руку, продемонстрировав, что тесный золотой ободок цел. Она начала снова носить его, сама не зная почему — может, просто назло Наташе из Хоува, чтобы показать, что она понравилась мужчине, по крайней мере однажды.

Лицо Элисон сморщилось от нетерпения, быстро уступившего место улыбке.

— Да, я знаю, что вы до сих пор носите его кольцо. Может быть, он думает о вас. Может быть, вы думаете о нем?

— Лишь с ненавистью, — сказала Колетт, а Эл ответила:

— Неважно. Но вы сейчас одна, дорогая. — Эл простерла руки к залу. — Я вижу образы и ничего не могу с этим поделать. Брак я вижу как кольцо. Разлуку, развод — как сломанное кольцо. Трещина на кольце — трещина на сердце этой юной девушки.

По залу пронесся сочувственный ропот. Колетт спокойно кивнула, соглашаясь. Наташа сказала практически то же самое, когда держала ее обручальное кольцо своими ловкими накладными ногтями, точно пинцетом. Но Наташа была злобной маленькой шлюшкой, а женщина на сцене злобы не источала. Наташа намекнула, что Колетт слишком стара, чтобы приобрести новый опыт, а Элисон говорила так, словно у Колетт вся жизнь впереди. Она говорила так, словно ее чувства и мысли еще не поздно исправить; Колетт представила, как заскакивает в мастерскую и меняет сломанную молнию на новую, молнию, которая соединяет мысли с чувствами, скрепляет всю ее изнутри.

Так Колетт познакомилась с образной стороной жизни. Она осознала, что прежде не понимала и половины того, что ей говорили гадалки. Она могла с тем же успехом стоять посреди улицы в Брондсбери и рвать десятифунтовые банкноты. Когда они говорят тебе нечто, это нечто надо рассмотреть со всех сторон, его надо услышать, осмыслить, прочувствовать все психологические аспекты. Не противиться, но позволить достичь твоего сознания. Не надо задавать вопросы и пререкаться, не надо выколачивать из гадалки ее мнение; надо слушать внутренним слухом, и тогда сможешь принять все дословно, если сравнишь предсказание со своим внутренним ощущением. Элисон предлагала надежду, а надежда — это именно то, чего Колетт не хватало; надежду на спасение от кухонных ссор совместного жилища, от чужих лифчиков под подушкой, которые находишь, плюхнувшись после работы на диван с «Ивнинг стандард», — и от стонов трахающихся соседей на рассвете.

— Послушайте, — сказала Элисон. — Я вам вот что хочу сказать, не лейте слезы. На самом деле вы едва начали с этим мужчиной. Он не знал, что такое брак. Он не знал, как создать полноценные отношения. Он любил всякие электронные штучки, навороченные аудиосистемы, автомобили и все такое прочее, вот от чего он балдел, верно?

— О да, — пискнула Колетт. — Но разве не почти все мужчины таковы? — Она прикусила язык. — Извините. — сказала она.

— Почти все мужчины таковы? — мягко переспросила Эл. — Допустим. Однако вопрос в том, таков ли он? Правда ли, что в самые важные минуты вашей жизни он размышлял о спортивных сиденьях и аудиосистемах? Но знаете, дорогая, есть мужчина для вас. Мужчина, который войдет в вашу жизнь на долгие, долгие годы, — Она нахмурилась. — Должна добавить… о, ну знаете… «в радости и в горе» — но вы были замужем, милочка, так что прекрасно все это знаете.

Колетт глубоко вздохнула:

— Его имя начинается на «м»?

— Не подсказывайте мне, дорогая, — попросила Эл. — Он еще не с вами, но уже близко.

— Значит, я его еще не знаю?

— Пока нет.

Вот и прекрасно, подумала Колетт: она только что перебрала в уме всех знакомых мужчин.

— Я встречу его на работе?

Элисон закрыла глаза.

— Вроде того, — пообещала она.

Потом нахмурилась:

— Скорее благодаря, чем на работе. Благодаря работе, да, скажем так. Сначала вы будете в некотором роде коллегами, а потом сойдетесь ближе. У вас будет, как же это называется, длительный союз. Возможно, вам понадобится время, чтобы сблизиться. Он должен проникнуться к вам расположением. — Она хихикнула. — У него некоторые проблемы со вкусом в одежде, но, полагаю, вы быстро это исправите, дорогая. — Элисон улыбнулась публике. — Ей нужно лишь подождать, и она сама все увидит. Захватывающе, да?

— Еще как, — кивнула Колетт.

Она продолжала внутренний монолог. Еще как, да. У меня есть надежда, есть надежда. Мне поднимут зарплату — нет, не это. Я обзаведусь собственным жильем — нет, не это. Я должна, мне следует, я обязана найти новую работу, я должна встряхнуть свою жизнь и открыть новые возможности. Но что бы я ни делала, что-то произойдет. Я устала, устала заботиться о себе. Что-то произойдет без усилий с моей стороны.

Элисон показала еще кое-что в тот вечер в «Олене и подвязке». Она поведала унылого вида женщине, что та отправится в круиз. Согбенная дама немедленно выпрямилась и исполненным благоговением голосом призналась, что с утренней почтой получила брошюру с рекламой круизов, которую она заказала, потому что серебряная свадьба не за горами и она подумала, что настала пора вывезти семейное счастье куда-нибудь подальше острова Уайт.

— Что ж, должна вам сказать, — произнесла Элисон, — что вы отправитесь в этот круиз, о да, отправитесь. — (Колетт восхитилась тем, как Элисон распорядилась деньгами женщины.) — И еще кое-что: вы прекрасно проведете время. Повеселитесь от души.

Женщина шире расправила плечи.

— Спасибо, спасибо огромное. — Она вся светилась.

Колетт видела это, несмотря на то что сидела в четырех рядах от нее. Это укрепило ее в мысли, что можно заплатить десять фунтов за вход и получить взамен море надежды. Дешево по сравнению с тем, что она платила в Брондсбери и других местах.



После представления Колетт прогулялась до вокзала Риверсайд, наслаждаясь вечерней прохладой. Солнце отбрасывало алую полосу на середину Темзы. Лебеди покачивались на молочной воде у берега. По ту сторону реки, по направлению к Датчету, рядом с пабом «Ослиный домик» несколько французских студентов, приехавших по обмену, макали своего товарища в воду. Она слышала их возбужденные крики, и на сердце у нее потеплело. Она стояла на мосту и широко махала студентам рукой, словно пыталась посадить небольшой самолет.

Я не вернусь завтра, подумала она. Вернусь, не вернусь, вернусь.

На следующее, воскресное, утро поезд встал из-за путевых работ. Она надеялась оказаться первой в очереди, но судьба рассудила иначе. Когда она ступила на перрон, солнце выглянуло из-за туч. На главной улице было полно автобусов. Она поднялась по холму к замку и «Оленю и подвязке». Огромная Круглая башня нависала над улицей, а у ее подножия чавкающим червяком извивался поток туристов с гамбургерами в зубах.

Одиннадцать утра, «Феерия» в самом разгаре. По залу, в котором медиум вчера давала представление, расставили столы и палатки. В одном углу — исцеление молитвой, в другом — Кирлиан-фотография,[20] личные столы экстрасенсов, укутанные в синель или бахромчатый шелк, щеголяли традиционным набором из колоды Таро, хрустального шара, талисманов, ладана, маятников и колокольчиков — плюс небольшой магнитофон, чтобы клиентки могли получить записи своих консультаций. Почти все экстрасенсы — женщины. Мужчин было только двое, мрачных и заброшенных: Мерлин и Мерлен, если верить их беджам. У одного на столе красовался бронзовый волшебник, размахивающий посохом, у другого — что-то вроде сушеной головы на подставке. Очереди к его столу не было. Туда-то Колетт и направилась.

— Что это? — проартикулировала она, указывая на голову. Непросто было сделать так, чтобы тебя услышали, гул предсказаний поднимался вверх и эхом метался под самыми стропилами.

— Мой духовный проводник, — ответил мужчина. — Точнее, его модель.

— Можно потрогать?

— Если хотите, дорогая.

Она пробежала пальцами по странной штуке. Не человеческая, а обычная кожа, что-то вроде маски, натянутой на деревянный череп. В идущий по лбу шнурок были воткнуты огрызки перьев.

— А, поняла, — сказала она. — Это индеец.

— Коренной американец, — поправил мужчина. — Этой модели сто лет. Я получил ее от своего учителя, а тот — от своего. Лазурный Орел вел три поколения медиумов и целителей.

— Наверное, это непросто, если ты парень. Решить, что положить на свой стол. Чтобы тебя не приняли за голубого.

— Послушайте, вы хотите узнать свою судьбу или нет?

— Вряд ли, — ответила Колетт. Чтобы расслышать его слова, ей надо будет прижаться к предсказателю как можно теснее, а ей отнюдь не улыбалась перспектива подобной интимности с приятелем Лазурного Орла. — Какая-то она грязная. — сказала Колетт. — Эта голова. Сбивает с толку. Почему бы вам не выкинуть ее и не раздобыть новую? — Она выпрямилась. Оглянулась по сторонам. — Простите, — крикнула она поверх головы клиентки сморщенной карге в шали, — простите, но где та леди, которая выступала прошлым вечером? Элисон?

Старуха ткнула большим пальцем.

— Через три стола. Вон в том углу. Кстати, она сдерет с вас по полной. Если подождете, пока я закончу, я предложу вам психометрию, карты и чтение руки, вместе взятые, — за тридцать фунтов.

— Как непрофессионально, — ледяным тоном бросила Колетт.

А потом она заметила ее. Клиентка, сияя, встала с кресла из красного кожзаменителя, и очередь расступилась, чтобы пропустить ее. Колетт мельком увидела, как Элисон прячет лицо в ладони, чтобы тут же, улыбаясь, поднять его к следующей даме, жаждущей ее услуг.



Даже по воскресеньям случаются приливы и отливы: периоды тишины и почти что покоя, когда сон угрожает перегретым комнатам, за которыми наступает полная неразбериха — вспыхивает солнце, внезапно и пронзительно, подсвечивая мишуру на бархатной ткани, и между двумя ударами сердца волнение становится осязаемым, плачет ребенок, удушливо пахнет ладаном, завывает музыка, все больше искателей судьбы протискивается в двери и устраивает заторы у столиков. Падают со звоном египетские флаконы для духов; миссис Этчеллс, тремя столиками дальше, читает лекцию о радостях материнства; Ирина утешает рыдающую девушку, чья помолвка расстроилась; младенец, страдающий от колик, вертится на руках невидимой матери и требует внимания, словно запутался в ее кишках.

Она подняла глаза и увидела женщину, свою ровесницу, худощавую, с тонкими светлыми волосами, облепляющими череп. Черты лица практически отсутствовали, фигура напоминала сиротку посреди бури. Эл задумалась: как бы все сложилось, если бы она жила в Викторианскую эпоху, была одной из этих викторианских мошенниц? Она знала об этом все; в конце концов, миссис Этчеллс, у которой она училась, родилась немногим позже. В те дни мертвые выходили в муслиновых одеяниях, грязные и зловонные, из полостей тел медиумов. Мертвые теснились внутри тебя, ты выкашливал или срыгивал их, а то и вытаскивал из своих детородных органов. Они дули в трубы и играли на оркестрионах, они двигали мебель, стучали в стены и пели гимны. Они предлагали букеты живым, призрачные розы в надушенных руках. Иногда — громоздкие предметы, к примеру лошадь. Иногда они стояли за твоим плечом, и мерцающий столп обретал плоть под взглядом верующего. Она без труда представляла эту картинку из прошлого: себя в затемненной гостиной, роскошные плечи вздымаются белой пеной из алого бархата, а это прямое, плоское создание стоит у ее локтя в полумраке, смотрит бесцветными, как вода, глазами, изображает призрака.

— Присаживайтесь, если хотите.

— Нечестно! — закричали вокруг. — Сейчас не ее очередь!

— Потерпите, будьте добры, — пропела Элисон. — По-моему, кто-то пытается пробиться к этой даме, а я не осмеливаюсь заставлять духов ждать.

Очередь, ропща, отступила. Женщина села перед ней, бледное смиренное существо, жертвенный агнец, из которого выпустили кровь. Эл поискала глазами ключи к разгадке. Возможно, никогда не знала радостей материнства? Почти наверняка, с такими-то сиськами. Погоди-ка, я ведь видела ее прошлым вечером? У самой сцены, в третьем ряду, слева от центра, нет? Сломанное обручальное кольцо. Мужчина, любитель прибамбасов. Карьеристка, вроде того. Но карьера не особо складывается. Плывет по течению. Тревожится. Боли в животе. Напряжение в шее; прошлое жестокой рукой сжимает хребет. Слева от нее миссис Этчеллс: «Уезжаем в отпуск, а? Я вижу самолет». Ирина: «Да, да, да, сейчас вам очень грустно, но к октябрю они приедут, четверо в грузовике, и расширят ваш дом».

Элисон протянула руку Колетт. Колетт положила на нее свою, ладонью вверх. Узкая ладонь была лишена энергии, почти как у трупа.

Мне бы они понравились, подумала Эл, вся эта викторианская суета и мишура, привидения, играющие на фортепиано, мужчины с окладистыми бородами. Видела ли она себя в прошлой жизни более успешной и состоятельной? Была ли она известна или даже знаменита? Может быть. А может, ей просто хотелось, чтобы все было именно так. Она предполагала, что живет не в первый раз, но подозревала, что, какую бы жизнь ни вела, очарования в ней было мало. Иногда, когда она ни о чем особо не думала, перед ее глазами возникало мимолетное видение, смутное, черно-белое: цепочка женщин копаются в земле, гнет спину под грязным небом.

Что ж, итак… она изучила ладонь Колетт под лупой. Рука была усеяна крестами как на основных линиях, так и между ними. Она не видела ни арок, ни звезд, ни трезубцев. Несколько тревожных островков на линии сердца, маленьких пустых участков. Возможно, подумала Элисон, она спит с мужчинами, имен которых не знает.

В ее уши пробился голос бледной клиентки. Грубый и резкий.

— Вы сказали, кто-то пытается ко мне пробиться.

— Ваш отец. Он недавно перешел в мир иной.

— Нет.

— Однако кончина имела место. Я вижу шесть. Число шесть. Около шести месяцев назад?

Лицо клиентки ничего не выражало.

— Позвольте освежить вашу память, — сказала Элисон. — Я бы сказала, это случилось в районе Ночи Гая Фокса или, может быть, ближе к Рождеству. Ну, знаете, когда, мол, всего сорок дней на покупки осталось, вроде того. — Она говорила спокойно — привыкла, что люди не помнят смертей близких.

— Мой дядя умер в ноябре. Если вы об этом.

— Ваш дядя, не отец?

— Да, мой дядя. Господи, ну мне, наверное, лучше знать.

— Потерпите, — мягко произнесла Элисон. — У вас, случайно, ничего с собой нет? Что принадлежало вашему папе?

— Есть. — Она взяла с собой тот же реквизит, что и к экстрасенсу из Хоува, — Это папины.

Она передала запонки. Элисон опустила их в левую ладонь и поворошила указательным пальцем правой руки.

— Мячи для гольфа. Хотя он не играл в гольф. Никогда не знаешь, что купить мужчине в подарок, верно? — Она подбросила запонки. — Вот так раз, — сказала Эл. — Послушайте, можете ли вы примириться с тем, что эти запонки не принадлежали вашему папе? Они принадлежали дяде.

— Нет, это мой дядя умер. — Клиентка запнулась. — Он умер в ноябре. Отец мой умер, ну, не знаю, сто лет назад. — Она прижала ладонь ко рту. — Повторите еще раз, пожалуйста. — Надо признать, соображала она быстро.

— Давайте попробуем разобраться, — согласилась Эл. — Вы утверждаете, что это запонки вашего отца. А я говорю, нет, хотя они, возможно, принадлежали человеку, которого вы называли своим отцом. Вы утверждаете, что ваш дядя скончался в ноябре, а отец умер много лет назад. А я говорю, ваш дядя давным-давно в мире ином, а вот папа ваш преставился осенью. Ну как, поспеваете за мной?

Клиентка кивнула.

— Уверены, что поспеваете? Я не хочу, чтобы вы решили, будто я порочу доброе имя вашей матери. Но такое случается в семьях. Итак, вашего дядю зовут…

— Майк.

— Майк, а вашего папу — Терри, правильно? Так вы думаете. А по-моему, наоборот, Терри — ваш дядя, а дядя Майк — ваш папа.

Тишина. Женщина елозит на стуле.

— Он, Майк, всегда болтался поблизости, когда я была маленькой. Вечно ошивался у нас дома.

— Chez vous,[21] — произнесла Эл. — Что ж, вполне логично.

— Это многое объясняет. Мои прямые волосы, например.

— О да, — согласилась Элисон. — Когда наконец разбираешься, кто есть кто в твоей семье, это многое объясняет. — Она вздохнула. — Какая досада, что ваша мама умерла и вы не можете спросить у нее, что случилось на самом деле. Или почему. Ну и так далее.

— Она бы мне не сказала. А вы можете?

— Мне кажется, Терри был тихоней, а дядя Майк — тем еще сорванцом. Это вашей маме и понравилось. Импульсивная, я бы так описала ее, если бы меня спросили. Вы тоже, может быть. Но только не вообще по жизни, а лишь в том, что мы называем, ну, вопросами партнерства.

— То есть?

— То есть когда вы встречаете парня по вкусу, вы тут же бросаетесь за ним. — Как гончая за зайцем, подумала она. — Вы говорите себе, нет, я должна разработать стратегию, никакой суеты, но вы плевать хотели на свои собственные советы — вы очень часто, сказала бы я, остаетесь на ночь после первого же свидания. Что ж, почему бы и нет? В смысле, жизнь так коротка.

— Я не могу, простите. — Клиентка привстала.

Элисон протянула руку.

— Это шок. То, что вы узнали об отце. Вы должны привыкнуть. Я не вывалила бы вам все вот так, если бы не думала, что вы можете это принять. И мою прямоту — полагаю, ее вы тоже можете принять.

— Я не могу, — повторила Колетт. И села на место.

— Вы горды, — мягко произнесла Эл. — Вам все по плечу.

— Чистая правда.

— Если другие могут, то вы и подавно справитесь.

— Верно.

— Вы нетерпимы к людской глупости.

— В точку.

Эту фразу она позаимствовала у старой миссис Этчеллс. Возможно, та прямо сейчас произносила ее в трех столиках от Эл: «Вы нетерпимы к людской глупости, дорогая!» Как будто клиентка могла ответить: «Ах, эти глупцы! Да я просто обожаю глупцов! Наглядеться на них не могу! Вечно шастаю по улицам и ищу дураков, чтобы пригласить их домой на ужин!»

Элисон откинулась на спинку кресла.

— Я вижу, что вы сейчас неудовлетворены, беспокойны.

— Да.

— В вашей жизни наступил период, который вам хотелось бы поскорее закончить.

— Да.

— Вы хотите и готовы двигаться дальше.

— Да.

— Ну как, согласны поработать на меня?

— Что?

— Вы умеете печатать на машинке, водить, что-либо в этом роде? Мне нужна, как говорится, Пятница в юбке.

— Это несколько неожиданно.

— Не то чтобы. Вчера, когда я увидела вас, с помоста, мне показалось, что я вас знаю.

— С помоста?

— Помостом мы называем сцену.

— Почему?

— Не знаю. Исторически сложилось, наверное.

Колетт наклонилась вперед. Зажала кулаки между коленей.

— В фойе есть бар. Заходите туда через часок, выпьем по чашечке кофе, — предложила Элисон.

Колетт бросила выразительный взгляд на длинную очередь за своей спиной.

— Ладно, через час с четвертью?

— Что вы сделаете, повесите табличку «Закрыто»?

— Нет, просто перенаправлю поток. Скажу им, сходите поговорите с миссис Этчеллс в трех столиках от меня.

— Почему? Она хороша?

— Миссис Этчеллс? Entrenous,[22] полная бездарность. Но она учила меня. За мной должок.

— Вы лояльны?

— Надеюсь, что да.

— Вон та? Морщинистая старая кошелка в браслете с подвесками? А теперь я вам кое-что скажу. Она не лояльна к вам. — И Колетт пояснила: — Старуха пыталась завлечь меня, перехватить, когда я искала вас: карты, хрустальный шар и психометрия вдобавок — тридцать фунтов.

Элисон стала пунцового цвета.

— Она так и сказала? За тридцать фунтов?

— Забавно, что вы не в курсе.

— Витала в облаках, — Она надтреснуто засмеялась, — Voilà. Вы уже заработали свои деньги, Колетт.

— Вы знаете, как меня зовут?

— В вас определенно есть что-то французское. Je ne is quoi.[23]

— Вы говорите по-французски?

— До сегодняшнего дня не говорила.

— Вы не должны читать мои мысли.

— Я постараюсь.

— Через час с четвертью?

— Можете пока подышать свежим воздухом.



На Виндзорском мосту на скамейке сидел паренек, у его ног обретался ротвейлер. Мальчик ел рожок с мороженым, а второй протягивал псу. Прохожие улыбались, останавливались посмотреть. Пес ел аккуратно, водя языком по спирали. Наконец он догрыз вафлю, запрыгнул на скамейку и с любовью положил голову на плечо хозяина. Мальчик скормил ему остатки своего мороженого, и толпа засмеялась. Ободренный пес лизал и покусывал уши мальчика, а толпа повторяла на все лады: охх, ухх, ха, как мило.

Пес спрыгнул со скамейки. У него были спокойные глаза и огромные лапы. За понюшку табака, или ее собачий эквивалент, он готов был сожрать всех зрителей, вцепиться в каждый затылок и подбросить детишек в воздух, как блины на сковородке.



Колетт стояла и наблюдала, пока толпа не рассосалась и она не осталась одна. Она перешла мост и тенью заскользила по Итон-Хай-стрит, запруженной туристами. Я как этот пес, думала она. Я голодна. Разве это плохо? Моя мать была голодна. Теперь я это понимаю, понимаю, как она говорила загадками все эти годы. Ничего удивительного, что я никогда не знала, что есть что и кто есть кто. Ничего удивительного, что тетушки вечно переглядывались и говорили что-то вроде: интересно, в кого у Колетт такие волосы, интересно, в кого она такая умная? Мужчину, которого она называла папой, отличал тот род глупости, что делает человека жалким. Она мысленно представила его, развалившегося перед телевизором и почесывающего брюхо. Возможно, покупая ему запонки, она надеялась как-то улучшить его. Ее дядя Майк, с другой стороны, — ее истинный отец — всегда был при деньгах и заявлялся к ним каждую неделю, размахивая пятифунтовыми банкнотами и восклицая: «Эй, Энджи, купи что-нибудь славное для маленькой Колетт». Он платил, но платил недостаточно; он платил как дядя, но не как отец. Я подам в суд на сукина сына, подумала она. А потом вспомнила, что он умер.

Она зашла в «Корону и подушку» и заказала ананасовый сок, который утащила в угол. Каждые две минуты она смотрела на часы. Задолго до назначенного времени Колетт повернула обратно.



Элисон ждала в фойе «Оленя и подвязки», перед ней стоял кофейник и две чашки. Она сидела спиной к двери, и Колетт секунду помедлила, разглядывая ее: огромная, подумала она, и как только эта туша таскается по городам и весям? Пухлая гладкая рука Элисон потянулась к кофейнику и наполнила вторую чашку.

Колетт присела. Положила ногу на ногу. Уставилась на Элисон холодным взглядом.

— Вам все равно, что вы говорите, верно? Вы могли очень сильно меня расстроить.

— Я рисковала, — улыбнулась Элисон.

— Вы считаете, что легко можете определить характер человека?

— В большинстве случаев.

— Это же моя мама. Почем вам знать, что я не разрыдаюсь и не упаду в обморок?

На самом деле никакого риска не было, подумала Эл. Где-то глубоко внутри, в тайнике души люди обычно знают то, что знают. Но клиентка твердо решила выговориться.

— Потому что вы вообще-то сказали, что она крутила роман с моим дядей под носом у отца. Не слишком красиво, верно? И она позволила моему отцу считать, что я его дочь.

— Я бы не назвала это романом. Скорее, загул.

— И кто она после этого? Шлюха.

Элисон поставила чашку.

— Говорят, о мертвых либо хорошо, либо ничего. — Она засмеялась. — Хотя почему, собственно? Они же говорят о вас плохо.

— Правда? — Колетт подумала о Рене. — И что они говорят?

— Это шутка. Я пошутила. Похоже, вам не понравилось.

Она забрала у Колетт крохотный пакетик молока, который та теребила в руках, подцепила фольгу ногтем и вылила молоко в кофе Колетт.

— Черный. Я пью черный кофе.

— Простите.

— Вот еще кое-что, чего вы не знаете.

— Да уж.

— Работа, о которой вы говорили… — Колетт оборвала себя на полуслове. Она прищурилась и испытующе посмотрела на Эл, словно очень издалека.

— Не хмурьтесь, — сказала Эл. — А то останетесь такой навсегда. Просто спросите у меня то, что вам нужно спросить.

— Сами, что ли, не знаете?

— Вы просили не читать ваши мысли.

— И правда. Просила. Это по-честному. Но разве вы можете так просто это выключить? Выключить, а потом включить, когда захотите?

— Все несколько иначе. Я не знаю, как вам объяснить. Это не похоже на кран.

— Это похоже на выключатель?

— Нет, не похоже.

— Это как — допустим — как если бы кто-то шептал вам в уши?

— Да. Больше похоже на это. Но не совсем шептал. В смысле, не в уши.

— Не в уши. — Колетт помешала кофе. Эл взяла пакетик коричневого сахара, отщипнула уголок и высыпала сахар в чашку Колетт.

— Вам нужна энергия, — пояснила она. Колетт, нахмурившись, продолжала мешать кофе.

— Мне скоро пора обратно, — сказала Эл. — Там выстроилась длиннющая очередь.

— Итак, если это не выключатель…

— Насчет работы — вы можете подумать до утра.

— И не кран…

— Можете позвонить мне завтра.

— И не кто-то, кто шепчет вам в уши…

— Мой телефон найдете в брошюре. У вас есть моя брошюра?

— Ваш духовный проводник вам все говорит?

— Но не тяните слишком долго.

— Вы сказали, его зовут Моррис. Маленький заводной цирковой клоун.

— Да.

— Похоже, то еще шило в заднице.

— Бывает.

— Он живет с вами? В вашем доме? В смысле, если можно это называть «живет».

— Да запросто, — устало сказала Эл. — Можете называть это «живет» или как вам угодно. — Она с трудом встала. — Вечер обещает быть долгим.

— Где вы живете?

— Уэксхэм.

— Это далеко?

— На въезде в Бакингемшир.

— Как вы добираетесь домой, на машине?

— Сперва на поезде, затем на такси.

— Кстати, думаю, вы были правы. Насчет моей семьи.

Эл посмотрела на нее.

— Я чувствую, вы колеблетесь. Насчет моего предложения. Это так не похоже на вас. Обычно вы решаетесь очень быстро.

— Я не совсем понимаю, чего вы от меня хотите. Я привыкла иметь на руках описание служебных обязанностей.

— Мы можем его составить. Если вас волнует именно это. Напишете его сами, почему бы и нет? Вы скоро увидите, что нужно делать. — Элисон что-то искала в сумке. — Возможно, я не смогу платить вам столько, сколько ваш последний работодатель. С другой стороны, когда вы проверите мои бухгалтерские книги, то сами скажете, что я могу себе позволить. К тому же это вопрос качества жизни, верно? На мой взгляд, график будет менее напряженным, чем на вашей последней работе. У вас будет больше времени на отдых. — Потом добавила слегка сконфуженно: — Однако вам не удастся разбогатеть с моей помощью. Я не умею угадывать лотерейные номера и все такое прочее.

— Можете задержаться еще на минутку? — спросила Колетт. — Мне нужно узнать кое-что.

— Меня ждут.

— Пусть ждут.

— Хорошо, но не слишком долго. А то миссис Этчеллс их перехватит. — Эл наконец нашла в сумке холодок. Она предложила упаковку Колетт. — Помогает держать ушки на макушке, — сказала она. — Видите ли, мне нужен кто-то, кто сможет разобраться с расписанием и проследит, чтобы я не назначала два мероприятия на одно время. Кто будет общаться с администрацией заведений, где я выступаю. Бронировать отели. Вести счета. Хорошо бы еще отвечать на звонки. Когда я с клиентом, я не могу постоянно отрываться.

— Разве у вас нет автоответчика?

— Есть, но клиентам больше нравится слышать человеческий голос. В любом случае, я не слишком дружу с электрическими штуками.

— И как же вы стираете белье? В ванне?

— Нет, вообще-то… — Элисон потупила взор. Похоже, она начала раздражаться. — Видимо, мне многое придется вам объяснить, — сказала она.

Как выяснилось, истина заключалась в том, что какое бы сообщение Элисон ни оставила на своем автоответчике, оно неизбежно портилось. Другие сообщения, совсем, совсем другие, накладывались на него. Откуда они брались?

— На это не так-то просто ответить, — сказала Элисон. Она посмотрела на часы. — Я собиралась поесть, а вместо этого проговорила с вами.

— Принести вам сэндвич?

— Я никогда не ем за работой. Это непрофессионально. Ну да ладно. Мне не повредит немного поголодать, правда? Вряд ли я исхудаю. — Она похлопала себя по животу и печально улыбнулась. — Да, насчет поездок: я вечно в разъездах, раньше водила машину, но теперь нет. Мне кажется, вдвоем с подругой я бы справилась, ну, мы бы сидели за баранкой по очереди.

— Вам нужен штурман?

— Вообще-то не совсем. — Элисон объяснила, что ей нужно, — теребя пакетики сахара, разрывая их и откладывая в сторонку, — ей нужно теплое живое тело на соседнем сиденье, пока она едет от города к городу, от ярмарки к ярмарке, от одной «Спиритической феерии» к другой. А иначе является призрак, усаживается рядом и принимается изводить ее нытьем, пока она пытается справиться с незнакомым односторонним движением. — Вы бывали в Брэкнелле? — спросила Элисон. — В Брэкнеллском аду. Все эти круговые развязки.

— А что помешает призракам ехать на заднем сиденье? Или у вас двухдверный автомобиль?

Элисон смотрела на нее. Пауза затянулась. Колетт думала, что она собирается ответить.

— Послушайте, Колетт, — мягко сказала она. Перед ней лежало четыре пакетика, и она осторожно двигала их пальцем, меняла узор, тасовала снова и снова. — Послушайте, ничего страшного, что вы несколько скептически настроены. Я понимаю. Я и сама была бы скептична. Вам нужно осознать одну вещь: неважно, что вы думаете, неважно, что думаю я, — то, что происходит, происходит независимо от того, что мы думаем. И я не испытываю публику, не показываю людям фокусы, чтобы доказать свои способности, потому что мне не нужно ничего доказывать. Понимаете?

Колетт кивнула. Элисон жестом подозвала официантку и указала на кофейник.

— Это для вас, — пояснила она. — Я вижу, вам горько. И это понятно. Жизнь не была с вами ласкова. Вы работали изо всех сил и ничего не получили взамен. Вы потеряли свой дом. И кучу денег, верно?

Глаза Колетт следили, как коричневый сахар вьется по столу; будто инициалы пытаются сами себя написать.

— Похоже, вы много знаете обо мне.

— Я разложила на вас карты. После того, как вы ушли.

— Как?

— Карты Таро.

— Я знаю. Какой расклад?

— Обычный цыганский.

— Почему именно он?

— Я спешила.

— И что вы увидели?

— Я увидела себя.

Эл встала и пошла обратно в главный зал, по пути сунув официантке десятифунтовую банкноту и указав на столик, который только что покинула. Слишком много, подумала Колетт, два кофейника, десять фунтов, о чем она думает? Она ощутила вспышку негодования, как если бы это были ее собственные деньги. Она выпила весь кофе, чтобы не быть расточительной, наклоняя кофейник так низко, что гуща поползла. Затем отправилась в дамскую комнату и, моя руки, наблюдала за собой в зеркало. Может, никакого чтения мыслей и не понадобилось, подумала она. Никаких паранормальных штучек или сообщений от духовных проводников. Она просто выглядит как женщина, которая потеряла деньги: потеряла лотерейный билет в жизни, потеряла отца и потеряла дом.



Тем летом они много смеялись. Они вели себя как влюбленные, планируя друг для друга развлечения и выбирая всякие вкусности, удивляя приятными подарками. Элисон вручила Колетт сертификат на спа-день в Виндзоре; сама я не пойду, весело сказала она, не хочу, чтобы какая-нибудь анорексичка с запахом изо рта читала мне лекции о моем целлюлите, а ты сходи развейся. Колетт заскочила в «Кэлис» и купила теплую накидку из мягкого мохера цвета давленой малины; какая прелесть, поблагодарила Эл вечером, как раз то, что надо, укроет меня целиком.

Водила теперь в основном Колетт, причем обнаружила, что это не доставляет ей никаких неудобств.

— Смени машину, — сказала она Элисон, и в тот же день они вместе пошли в автосалон.

Они выбрали машину, цвет и обивка которой им понравились. Колетт представила, как показывает Гэвину два пальца,[24] и когда торговец попытался заговорить на автомобильном жаргоне, подруги только захихикали.

— По правде говоря, в наши дни все они одинаковы, — громко сказала Колетт. — Я многого не знаю, но это знаю твердо.

Эл было все равно, она просто хотела поскорее с этим разобраться, но когда продавец попытался завлечь ее в финансовую ловушку, умело заткнула его. Она условилась о доставке, выписала чек — Колетт восхитилась ее стилем. Когда они вернулись домой, она перерыла гардероб Эл и выбросила самые невозможные люрексовые тряпки. Колетт попыталась тайком вынести и «шелка» в черном мешке для мусора, но Эл рванула наперерез, выхватила любимый наряд и перекинула через плечо.

— Неплохая попытка, — сказала она. — Но я останусь ему верна, извини.

Колетт быстро и со всей серьезностью постигала тонкости сверхъестественного бизнеса. Абсурдная щедрость Эл к официантке в кофейне демонстрировала одну из сторон ее характера, но в своем роде она была весьма деловой. Она не давала себя надуть, она знала, как с толком использовать каждую минуту, хотя в ее бухгалтерии, которая велась на бумаге, творился настоящий хаос. Колетт, столь недавно бывшая легковерной, теперь стала циничной и язвительной. Она гадала, когда же наконец Эл посвятит ее в секреты какого-нибудь жульничества. Она ждала и ждала. К середине августа она задумалась, в чем же тут обман. У Эл нет таинственной аппаратуры, подслушивающей чужие мысли. В ее представлениях не используется никакая техника. Она всего лишь стоит на сцене и отпускает несмешные шуточки. Вы скажете, что Эл — шарлатанка, потому что она должна ею быть, потому что никто не умеет делать то, что, по ее заявлениям, умеет она. Но в этом и вся соль: она ничего не заявляет, она показывает. И оправдывает все ожидания публики. Так что если здесь и есть обман, то крайне прозрачный, такой чистой воды, что его никому не разглядеть.

Эл даже не платила НДС, когда Колетт поступила на работу в качестве ее бизнес-мозга. Что до подоходного налога, то она совершенно не пользовалась льготами. Колетт лично сходила в инспекцию. Служащая, к которой она попала, призналась в полном неведении относительно ремесла медиума, и Колетт вознамерилась извлечь из этого выгоду.

— Как насчет ее костюмов, — сказала она, — ее сценических костюмов? Костюмов для встреч с клиентами? Она должна хорошо выглядеть, это профессиональная обязанность.

— Боюсь, мы не можем брать это в расчет, — сказала девушка.

— Но вы должны! Вы наверняка знаете, поскольку сами обладаете пышными формами, что приличная одежда больших размеров стоит недешево. Она не может носить тряпки из торговых центров. Ей нужно одеваться в специализированных магазинах. И даже лифчики… ну, не мне вам объяснять.

— Боюсь, это все предметы двойного назначения, — сказала девушка. — Нижнее белье, верхняя одежда, что угодно, понимаете, все это используется не только для работы.

— Что? Хотите сказать, она может выскочить в нем к почтовому ящику? Подметать пол? В одном из своих сценических костюмов?

— Если захочет. Я пытаюсь представить — вы, случайно, не захватили фотографий?

— Занесу в следующий раз.

— Это пригодится. Так мы сможем понять, с какого рода одеждой имеем дело. Понимаете, если бы это был, ну, парик адвоката, допустим, или защитная одежда, обувь со стальными носами, например…

— То есть вы утверждаете, что для них существуют специальные правила? Для медиумов?

— Ну нет, специальных правил нет для… людей такой профессии, как ваш партнер. Я просто пытаюсь провести аналогию. — Она выглядела обеспокоенной. — Полагаю, вы можете квалифицировать это как шоу-бизнес. Знаете, я рассмотрю этот вопрос. Самым внимательным образом.

Колетт хотела — хотела очень сильно, очень искренне — получить силу Эл, всего на шестьдесят секунд. Чтобы шепот, шипение, вспышка, чтобы что-то обрушилось на нее, какое-то знание, интуиция, секретные сведения, чтобы она смогла перегнуться через стол и рассказать сотруднице налоговой инспекции что-нибудь о ее личной жизни, что-нибудь неприличное или что-нибудь такое, от чего у той на загривке волосы бы дыбом встали. А пока каждая осталась при своем мнении. Колетт взяла на себя обязанность вести подробную запись расходов Эл на сценические костюмы. Разумеется, она не мешкая вбила все счета в компьютер. Но ее не покидала мысль, что записывать только цифры недостаточно.

Так и появилась гениальная идея написать книгу. Трудно ли это будет? Эл записывала кассеты для клиентов — разве не логично записать Эл, чтобы о ней узнал весь свет? Тогда Колетт останется только расшифровать, отредактировать, здесь подтянуть, там подкрутить, придумать пару заголовков… в мыслях она уже забежала вперед, обдумывая стоимость печати, макет книги, фотографа… Мельком вспомнила о парне из книжного магазина, который продал ей Таро. Если бы я тогда работала на Эл, подумала она, то смогла бы вычесть эту колоду из налогов. Те дни казались сейчас невероятно далекими: как она ушла из комнатки парня в пять утра, под дождем. Ее жизнь с Гэвином становилась прошлым; она помнила его вещи, например калькулятор и часы ныряльщика, но забывала то зло, которое он ей причинил. Она помнила свою кухню, ножи, весы, но напрочь забыла, что на ней готовила. Она помнила свою кровать и постельное белье — но не секс. Я не могу и дальше терять, подумала она, куски своей жизни, целые годы. А то кем я стану в старости? Я должна написать книгу и для себя. Мне нужно своего рода доказательство, фиксация событий.



Магнитофон работал в целом неплохо, хотя иногда казалось, что у Элисон мешок на голове. Вопросы Колетт всегда звучали четко и разборчиво, но когда они проиграли кассеты с начала, то обнаружили, как Эл и предсказывала, вторжение чужеродных звуков. Кто-то говорит, быстро и настойчиво, вроде бы по-польски. Щебетание, точно птички в лесу. Соловьи, неожиданно сказала Элисон. Однажды разгневанный женский голос прорезался через бормотание Элисон: «Что ж, теперь ты влип. Ты начал, значит, сможешь и закончить. Не надейся вернуть деньги, солнышко. Сделка есть сделка».



КОЛЕТТ: Когда вы были ребенком, вам случалось получать сильные удары по голове?

ЭЛИСОН: Пару раз… А что, тебе нет?

Четыре

Щелк.

КОЛЕТТ: Сегодня вторник, и я только что… Сейчас половина одиннадцатого вечера, и… Эл, ты бы не могла сесть поближе к микрофону? Начнем с того, на чем остановились прошлой ночью… Итак, Элисон, мы вроде как обсудили вопрос о мелочах, да? Тем не менее вы, вероятно, хотите записать свой ответ на пленку.

ЭЛИСОН: Я уже объяснила вам, что причина того, что мы получаем такую банальную информацию из мира духов, состоит в том…

КОЛЕТТ: Послушай, необязательно говорить как метроном. Монотонно. Нельзя ли чуть более естественно?

ЭЛИСОН: Если бы умершие — теперь хорошо?