— Я вижу старое одеяло. В него что-то завернуто. — Она хихикнула. — Чтоб меня черти взяли, если из него не торчит чья-то рука.

Мертвые все такие — хладнокровные. В них не остается ни на гран брезгливости или щепетильности.

— Это моя рука? — спросила Эл.

— Самой интересно, — отозвалась миссис Этчеллс. — Может быть, это пухленькая детская ручка?

— И вот так каждое лето, — пожаловалась Колетт. — Сплошные повторы.

— Не мучайте меня, миссис Э.

— Нет, по мне, так это скорее рука взрослой женщины.

— Может, это Глория? — спросила Эл.

— Может. А теперь у меня для тебя важное сообщение, Элисон, дорогая. Кит Кэпстик завел себе бронированные яйца, так что хер ты до них доберешься теперь. Он говорит, можешь хоть цельный день таскаться с ножницами, резаком, чем тебе, блин, угодно, но ни хера у тебя не выйдет. Прости за грубость, но мне казалось, я обязана передать тебе все слово в слово.

Элисон выключила кассету.

— Мне нужно передохнуть, — сказала она Колетт. — Мне нужен воздух.

— Наверное, будут похороны, — заметила Колетт.

— Наверное, не думаю, что совет позволит выкинуть ее на помойку.

— Ой, ну не знаю. Что, если сложить ее пополам и засунуть в черный мешок?

— Хватит. Не смешно.

— Ты первая начала.

Колетт скорчила рожу у нее за спиной. Элисон думала, я видела, во сне или наяву, части женского тела, завернутые в газету, я видела мужские руки, измазанные чем-то коричневым и липким, они доставали свертки из кузова фургона, трясущиеся свертки мертвого мяса. Я слышала голос у себя за спиной, твою мать, Эмми, мне надо помыть руки. Я подняла взгляд, но вместо своего лица в зеркале я увидела лицо Морриса Уоррена.

Она вышла в сад. Было уже совсем темно. К забору подошел Эван с фонарем.

— Элисон? А мы тут полицию вызывали.

Ее сердце сжалось. Она услышала, как кто-то тихо хихикнул у нее за спиной; вроде бы на уровне колен. Она не повернулась, но волосы на руках у нее встали дыбом.

— Мишель показалось, что кто-то шастает у вашего сарая. К вам ведь вломился тогда бродяга? Она думала, он вернулся. Лучше не рисковать, так что она вызвала полицию. Приехал сам констебль Делингбоул.

— Да? И?

— Он проверил сарай. Ничего не нашел. Но осторожность не помешает, тем более что речь идет о детях. Этого типа надо запереть под замок.

— О да.

— И выбросить ключ.

— Именно.

Она стояла и ждала, сцепив руки на талии, само ожившее вежливое терпение, словно ее величество ожидало, пока он, кланяясь, сгинет с глаз долой.

— Ладно, пойду домой, — сказал Эван. Но, пересекая свою вытоптанную лужайку, он оглянулся на нее через плечо.

Элисон повернулась и споткнулась о большой глиняный горшок. Нагнувшись, она сумела откатить его в сторону, но всего на несколько дюймов. Гравий под ним был ровным, значит, никто горшок не выкапывал. Она выпрямилась, потирая поясницу.

— Моррис, — сказала она, — кончай валять дурака.

Она услышала шарканье; потом снова хихиканье, приглушенное землей, из самых глубин горшка.

Двенадцать

Наутро, когда она ела кукурузные хлопья с пониженным содержанием соли, залитые обезжиренным молоком, в дверь просунулась голова Морриса.

— Кита Кэпстика не видели? — спросил он. — Макартура не видели? У него стеклянный глаз, мочка откушена, он носит вязаный жилет. Мистера Дональда Айткенсайда не видели?

— Думаю, я узнала бы их, если б увидела. — При виде его она вся покрылась мурашками, словно миллион муравьев заползли к ней под одежду; но она не собиралась показывать ему, что напугана. — Забыл, с кем говоришь? — спросила она. — И вообще, что за церемонии? Что еще за мистер Айткенсайд?

Моррис сделал грудь колесом и попытался выпрямить свои кривые ноги.

— Айткенсайд подался в управленцы. Разве ты не знаешь, что написано в наших новых контрактах? Мы все прошли обучение, нам выдали блокноты и карандаши. У мистера Айткенсайда тоже есть сертификаты. Так что нам положено собраться.

— Собраться где?

— Он ничуть не хуже других.

— Почему ты вернулся, Моррис?

— Почему я вернулся? У меня есть задание. Мне поручено очень важное дело. Меня пригласили в один проект. В наши дни без переподготовки не обойтись. Надо идти в ногу со временем. Кому охота остаться не у дел. Пожизненной работы больше не существует.

Вошла Колетт с почтой в руке.

— Обычные каталоги и всякая макулатура, — пояснила она. — Семинар по календарю майя, нет, спасибо… шаманский реквизит обратной почтой… Как насчет смеси семян от «Котла матушки-природы»? Белена, борец, шлемник, болиголов?

— Их может сдуть ветром к соседям.

— Я вот тоже об этом подумала. Кстати, ты в курсе, что сидишь на телефоне с одиннадцати до трех? — Эл застонала. Моррис, присевший у пустого мраморного камина, глянул на нее снизу вверх и принялся закатывать рукава. — И еще звонили ребята из Глостера, в выходные у них будет семинар по символике Плутона, ты поедешь? Им надо знать, сколько еды заказывать. — Она мерзко засмеялась. — Тебя, конечно, посчитают за двоих.

— Не уверена, что хочу куда-то ехать одна.

— Можешь рассчитывать на меня. Они утверждают, что местечко идиллическое. Это значит, что там нет магазинов. — Она просмотрела письма. — Ты заговариваешь от расстройств пищевого поведения?

— Перекинь это Каре.

— Поедешь в Твайфорд? Там у одной тетки неприкаянный дух на чердаке. Грохочет, спать не дает.

— Как-то я не в настроении.

— Имеешь право на отгул в связи с тяжелой утратой. Я позвоню ей и объясню насчет миссис Этчеллс.

Огонек подмигнул Эл из угла комнаты. Она посмотрела на него в упор, и он исчез. Моррис резво скакал по ковру, опираясь на костяшки, точно обезьяна. Он бежал, и огонек бежал вместе с ним, темно-красная зыбь, волна, обнаженный кровеносный сосуд; это была татуировка Морриса в виде змеи, пламенеющая и пульсирующая, она скользила по его предплечью, словно жила своей собственной жизнью.

— Хи-хи, — выдал Моррис.

Она вспомнила слова миссис Этчеллс: «Они как-то изменились. У меня аж внутри все перевернулось».

— Ты будешь есть йогурт или нет? — спросила Колетт.

— Аппетит пропал. — Эл положила ложку.



Она позвонила ма. Долго слушала гудки, а когда та наконец сняла трубку, в ней раздались шарканье и скрежет.

— Стул тащу, — объяснила Эмми. — Ладно, кто вы и чем могу помочь?

— Это я. Подумала, ты должна знать, что моя бабушка умерла.

— Кто?

— Моя бабушка. Миссис Этчеллс.

Эмми засмеялась.

— Та старая ведьма. Ты считала ее своей бабушкой?

— Да. Так она мне сказала.

— Так она всем говорила! Всем детям. Чтобы заманить их домой и заставить, блин, слушать, как ей дарили букеты и прочую хрень, пустяковая операция, цепь любви. А потом, когда время придет, предлагать их всем в округе. Уж я-то знаю, меня она, блин, предлагала. И тебя тоже, только парни раньше успели.

— Погоди. Ты говоришь, моя бабушка была… — Она замолчала. Она не могла найти нужных слов. — Ты говоришь, моя бабушка была такой же плохой, как и ты?

— Хрена лысого она тебе бабушка.

— Но Дерек — Дерек был моим отцом, разве нет?

— Мог быть, — уклончиво ответила мать. — Вроде бы я делала это с Дереком. Спроси у Айткенсайда, он знает, с кем я это делала. В любом случае, Дерек не был ее сыном. Мальчишка был у нее на посылках, вот и все.

Эл крепко зажмурилась.

— На посылках? Но все эти годы, ма. Ты позволила мне думать…

— Я не говорила тебе, что думать. Надо свою голову иметь на плечах. Я сказала тебе, чтоб не лезла в чужие дела. Откуда мне знать, делала я это с Дереком или нет? Я делала это с кучей разных парней. Что ж, у меня не было выбора.

— Почему у тебя не было выбора? — зло поинтересовалась Элисон.

— На моем месте ты бы этого не спросила, — сказала Эмми. — Ты бы не осмелилась.

— Я приеду, — сообщила Эл. — Хочу задать тебе пару вопросов. О твоем прошлом. И о моем.

— Слышала это, Глория? — крикнула ма. — Она приезжает. Надо бы испечь пирог, а? Надо бы достать кружевные салфеточки.

— О нет, ты что, снова? — устало спросила Эл. — Я думала, мы избавились от Глории двадцать лет назад.

— Я так и сделала, извините, но прошлой ночью она явилась ко мне на порог. Я чуть не опупела. Я говорю, Глория! А она говорит, привет, а я говорю, ты ни капельки не изменилась, а она говорит, о тебе такого не скажешь, она говорит, давай закурим по одной, а я говорю, как ты узнала, что я живу в Брэкнелле? А она говорит…

— Ма! — заорала Элисон. — Она МЕРТВА.

Ну вот я и сказала это, подумала она, я произнесла слово, которого избегают все медиумы — по мере сил. Я не сказала «скончалась», я не сказала «перешла в мир иной», я сказала «мертва», и сказала это потому, что верю, что уж если говорить о смерти, то Глория точно мертвее большинства из нас, мертвее большинства людей, которых считают мертвыми, — с самого детства в ночных кошмарах я вижу ее расчлененное тело, разорванное на куски, изжеванное.

Тишина.

— Мам? Ты еще здесь?

— Я знаю, — слабо сказала Эмми. — Я знаю, что она мертва. Я просто забыла, вот и все.

— Я хочу, чтобы ты помнила. Я хочу, чтобы ты перестала говорить с ней. Потому что от этого у меня шарики за ролики заходят, и всегда заходили. Ты ведь не зарабатываешь этим на жизнь. Так что зачем обманывать себя? Пора уже понять и принять это.

— Я поняла, — испуганно произнесла Эмми. — Я поняла, Элисон. Я больше не буду.

— Так как, ты придешь в церковь?

— Зачем? — искренне не поняла Эмми. — Что, кто-то женится?

— Мы хороним миссис Этчеллс, ма. Я же тебе сказала. Кремируем. Не знаю. Мы не знаем, чего бы она сама хотела. Я надеялась, ты прольешь какой-то свет, но вижу, что ошибалась. А когда все закончится, мы сядем рядком и поговорим по душам. Не думаю, что ты можешь жить одна. Колетт говорит, ты должна жить под присмотром в бунгало. Она говорит, мы должны составить план ухода за тобой.

— Нет, ты слышала, Глория? — спросила Эмми. — Надо почистить серебро, коль Леди Фу-ты-ну-ты собралась к нам на чай.



Несколько дней бесы были еле заметным мерцанием, которое она ловила уголком глаза; по всему ее телу они оставили свои метки. Как будто, думала она, они входят один за другим и вытирают о меня ноги. У нее упала температура, язык покрылся желто-зеленым налетом. Глаза казались маленькими и тусклыми. В руках и ногах покалывало, и она больше не чувствовала ступней; они по-прежнему как будто хотели уйти, оставив весь бардак позади, но, хотя намерение никуда не исчезло, возможности больше не было.

Моррис сказал, надо собрать народ. Мы устроим вечеринку, полюбуемся, как душа Этчеллс летит прочь, и по мне, так мы имеем на это полное право, ставим галочку, отлично сработано, парни, без сучка без задоринки.

— Так это ваших рук дело? — спросила она.

Она надеялась, что их появление на шоу в заднем ряду было случайным; или, скорее, намеренно совпало с неприятными событиями, доставлявшими им немало радости.

— Ну конечно, — похвастался Моррис. — В чем состоит наше задание? Оно состоит в том, чтобы выследить бесполезных и уродливых людишек, отправить их на переработку, и Этчеллс была первой в нашем списке. Я говорю мистеру Айткенсайду, ничего, если для начала я смешаю служебное с личным, и он говорит, Моррис, сынок, я бы дал тебе добро, если б мог, но ты же знаешь, я заплачу за это собственной шкурой, ведь ты же знаешь старого Ника, ты знаешь, как он страшен в гневе, и если ты не выполнишь все как положено и не оформишь бумаги как следует, то он возьмет карандаш, сунет его тебе в ухо и примется крутить, пока у тебя мозги не спекутся, он говорит, я видел, как он это проделывал, у Ника есть особый карандаш, он хранит его за ухом, и оттого выходит еще больнее. Я говорю ему, мистер Айткенсайд, сэр, мамой клянусь, я ни за что не хотел бы рисковать вашими мозгами, забудьте, о чем я просил, но он говорит, Моррис, сынок, мы столько пережили вместе, ты и я, я скажу тебе, что я для тебя сделаю, я отловлю старого Ника, когда он будет в хорошем настроении, допустим, мы приняли в «Адских колоколах», или Ник выиграл партию в дротики, или мы устроили барбекю на заднем дворе, в общим, чувак слегка расслабился, и я говорю ему, ваш высоч-во, ничего, если наш с вами дружок Моррис Уоррен разберется с одним личным дельцем, слегка приберет за собой, а? Потому как Ник был в армии, знаешь, и он любит, когда все прибрано.

— В какой армии? — спросила Эл.

— Почем я знаю, — нетерпеливо ответил Моррис. — В армии, во флоте, в войсках, как их там, на бомбардировщике, в специальном десантном батальоне, армия всего одна, и это наша армия. Может, хватит перебивать?

— Извини.

— В общем, все вышло аккурат так, как спланировал мистер Айткенсайд, я получил отгул, и вот он я, собрал парней по дороге, мы заскочили туда и до смерти напугали старую козу…

— Да что она вообще тебе сделала?

— Этчеллс? Она выставила меня на улицу. Я был ее духовным проводником, но ей больше нравился Цыган Пол в блестящей куртке, Пидор Пол, как я называл его; если б он не был дядей Пита, моего приятеля, я б рассказал о нем кое-что, о да, рассказал бы. Мне пришлось жить в строительном мусорном баке, под старым раздолбанным камином, пока я не въехал обратно вместе с тобой.

— Давненько же ты затаил злобу.

— Да не то чтоб — если ты мертв и тебе не хрен делать. Нельзя так обращаться с проводником — обидишь его, и все вернется сторицей. В общем… мы зашли в «Смоковницу и фазана», покорчили рожи перед камерами наблюдения, пощипали за попку барменшу, а затем ломанулись в банкетный зал и расселись в последнем ряду. Этчеллс — черт побери, видела бы ты ее рожу.

— Я видела.

— Но ты не видела наших модификаций.

— И каких же? Не считая твоей татуировки?

— Совсем как живая, правда? — спросил Моррис. — Я сделал ее на базе на Дальнем Востоке. Мы слились оттуда, отслужив полсрока. Но считай, ты ничего не видела, пока не видела юного Дина. Мы ветераны, нам и так есть чем народ пугать, у всех жуткие шрамы, у Мака нет глаза и ухо изжевано, у Кэпстика — интимная проблема, о которой он не любит говорить. Цыган Пит попросил было, чтоб ему зубы заострили, но Дин сказал, сейчас такое и на земле проделать можно, приятель, и зубы заострить, и язык раздвоить. Ох, ну Дин и посмеялся над ним! Ну, Кэпстик и говорит, я покажу пример, держите денежки, ему и поставили волосы дыбом да язык подшлифовали, но юнцам это все нипочем. У них у всех язык по-модному изувечен. Можно переставить наоборот и сделать выдвижным, а можно приподнять нёбо и до поры до времени сворачивать язык в тугую трубочку. Дин выбрал как раз такое, это нехило стоит, зато аккуратно и чисто, язык не вываливается наружу, когда шагаешь, а мистер Айткенсайд учит его гордиться собственным видом. Он хочет, чтобы язык вообще весь разворачивался, так что придется ему носить специальную штуку, пока не пообвыкнется, он говорит, дело того стоит, ну, не знаю. А еще он коленные суставы назад вывернул, поэтому теперь он идет назад, когда идет вперед, это надо видеть, так, со слов, не оценишь, но я тебе говорю, это уржаться можно. У мистера Айткенсайда нынче шесть ног, и ботинок тоже шесть, это потому что он подался в управленцы, а шестью ногами удобнее пинать.

Вошла Колетт.

— Эл? Кара звонит — как ты думаешь, миссис Этчеллс понравились бы похороны в лесу?

— Вряд ли. Она терпеть не могла природу.

— Ясно, — сказала Колетт и снова вышла.

— Кого пинать? — спросила Эл.

— Не только пинать, но и выпинывать. Мы выгоняем всяких призрачных бездомных, отщепенцев, бродяг и беженцев, вычищаем духов, незаконно поселившихся на чердаках, в мансардах, буфетах, трещинах мостовой и дырах в земле. Все привидения, не имеющие удостоверения личности, будут изгнаны. Бесполезно ныть, что тебе некуда идти. Бесполезно врать, что документы выпали из кармана штанов. Бесполезно утверждать, что ты забыл свое имя. Бесполезно называться именем другого призрака. Бесполезно объяснять, что у тебя нет документов, потому что в твое время еще не было печатного дела, у тебя же есть отпечатки пальцев, и бесполезно возражать, что тебе отрезали пальцы, без шансов, все так говорят. Никто не должен занимать место, на которое не имеет права. Покажи мне документ, а не то я пну тебя ботинком под зад. А Айткенсайд — аж шестью ботинками. Бесполезно пытаться обжулить нас, потому что у нас есть норма, потому что Ник ставит план по уборке, который надо выполнять.

— Ник из управления? — спросила Эл.

— Смеешься, что ли?! — Моррис был шокирован. — Ник из управления? Да он начальник всех нас. Он в ответе за весь этот проклятый мир. Ты что, ничего не знаешь, девчонка?

— Ник, значит, дьявол? — спросила она. — Помнится, я видела его на кухне в Олдершоте.

— Надо было быть внимательнее. Проявить больше уважения.

— Я не узнала его.

— Что? — спросил Моррис. — Не узнала мужчину в кожаной куртке, который попросил огоньку?

— Да, но, понимаешь, я не верила в него.

— В этом ты ошибалась.

— Я была всего лишь ребенком. Я не знала. Меня постоянно выгоняли с уроков религии, и, кстати, кто в этом виноват? Я не читала книг. У нас даже газет не было, не считая той, что приносили мужики, газеты про скачки. Я не знала истории мира.

— Надо было больше стараться, — попенял Моррис. — Надо было слушать, что говорят на уроках истории, слушать, что говорят на уроках о Гитлере, надо было учить молитвы и нахвататься хоть немного манер. — Он передразнил ее: — «Ник, значит, дьявол?» Ну конечно, он дьявол. А мы — его верные ученики. Кого ты выставишь против него? Неженка Мэнди и компания не стоят и пука Макартура. Есть только ты, да жердь, да тот мудила, что жил в сарае.



Со временем ее отговорки перестали убеждать даже Колетт; Эл часто замечала, что та как-то странно смотрит на нее.

— Тебя что-то беспокоит? — спросила она.

— Не знаю, — ответила Колетт, — можно ли доверять врачу, который тебя смотрел. Не хочешь проверишь здоровье в «БУПА»?[50]

Эл пожала плечами.

— Они опять заведут волынку о моем весе. Я не собираюсь платить за то, что меня оскорбляют. В государственной поликлинике это делают даром.

Она подумала, чего врачи не понимают, так это того, что без мяса не обойтись, без тела не обойтись, нужна какая-то плотная субстанция, чтобы противостоять бесам. Вылезая из ванны, она с ужасом обнаружила, что ее левая ступня исчезла. Она моргнула, и ступня вернулась на место; но она знала, что воображение тут ни при чем, поскольку услышала приглушенный смех в складках банного полотенца.

В тот день они готовились к похоронам миссис Этчеллс. Они остановились на кремации и скромной церемонии. Несколько пожилых медиумов из поколения миссис Этчеллс скинулись на венок, а Мерлен прислал телеграмму с соболезнованиями из Беверли-Хиллз. Эл предложила: «Можно после похорон отправиться ко мне, Колетт купила суси». Она подумала, я должна рассчитывать на помощь друзей, но сейчас они не в силах мне помочь. Кара, Джемма, даже Мэнди — им не довелось пережить ничего подобного, их никогда не предлагали. Они продают спиритические услуги — их самих не продавали, как меня. Она ощутила грусть, одиночество, отчужденность; она жалела подруг.

— Как по-твоему, в мире духов она будет в самом расцвете сил? — спросила Джемма. — Хотя не могу представить, когда он был у миссис Этчеллс.

— Где-то между войнами, — откликнулась Мэнди. — Она принадлежит к старой школе, ее корни уходят в эпоху эктоплазмы.

— А что это? — спросила Кара.

— Трудно сказать. — Мэнди нахмурилась. — Считалось, что это некая эфирная субстанция, которая принимает форму покойного. Но кое-кто утверждал, что это попросту марля, которую медиумы совали себе в мохнатки.

Кара сморщила носик.

— Интересно, она оставила завещание? — спросила Колетт.

— Наверняка за часами, вместе с деньгами на молоко, — ответила Джемма.

— Надеюсь, это не в мой огород, — сказала Сильвана. Она угрожала бойкотировать церемонию и явилась только из страха, что другие медиумы будут судачить о ней. — Мне от нее ничего не надо. Если она мне что и оставила, я это не возьму. После того как она наговорила обо мне столько гадостей.

— Забудь, — посоветовала Мэнди. — Она была в плохом настроении. Она же сама сказала, что увидела в заднем ряду нечто отвратительное.

— Интересно, что это было, — произнесла Джемма. — У тебя нет идей, Эл?

— В любом случае, — констатировала Мэнди, — кто-то должен разобрать ее бумаги. — Ключ еще у тебя, Сильви? — (Сильвана кивнула.) — Поедем все вместе. Если сразу не найдем завещания, попробуем лозоходство.

— Я бы очень не хотела туда ехать, — призналась Эл. — Я стараюсь держаться подальше от Олдершота. Слишком много печальных воспоминаний.

— Вполне естественно, — сказала Мэнди. — Одному богу известно, Эл, но, по-моему, ни один из нас не получил так называемого правильного воспитания, в смысле, если кто-то обладает паранормальными способностями, обычное детство ему не светит. Но старушки вроде нее любят разбрасывать повсюду наличные. И нам нужен надежный свидетель. Родственник.

— Я — нет, — сообщила Эл. — Не родственник. Как оказалось.

— Не слушайте ее, — вмешалась Колетт. Если там повсюду валяются пачки пятифунтовых банкнот, они должны достаться Элисон. — Просто мать пытается вбить ей это в голову.

— Твоя мама не собиралась сегодня приехать? — спросила Джемма.

Но Элисон ответила:

— Нет. У нее гостит подруга.

Виновато — зная, что всем до смерти надоела миссис Этчеллс, зная, что все счастливы были избавиться от ответственности за нее, — они заговорили на сторонние темы: скидки, рекламные тарифы, сайты, поставщики. Джемма нашла местечко на Северной кольцевой, где принадлежности для ясновидения были дешевле, чем в Корнуолле.

— Отличные котлы, — расхваливала Джемма. — Очень прочные. Из стекловолокна, конечно, но в нашей профессии не все ли равно? Чего хорошего таскать за собой чугунный котел в багажнике? Размеры — от крошечных до трехгаллоновых. Которые обойдутся в сотню фунтов, но, если это то, что надо, есть смысл раскошелиться.

— Мне надоела викка,[51] — протянула Кара, — Скучно. Меня больше интересуют персональный рост и избавление себя и других от сдерживающих рамок.

— Ты по-прежнему трешь людям пятки?

— Да, если они подписывают отказ от претензий.

— Наверное, приятно вспомнить материнскую утробу, — сказала Джемма.

На самом деле в воздухе висело ощущение, что в этом дне нет ровным счетом ничего приятного. Мэнди продолжала дергать носом, как будто чуяла духов. Покончив с суси и меренгами, все резко засобирались по домам. Прощаясь на пороге, Мэнди взяла Эл за руку и сказала:

— Если тебе понадобится убежище, ты знаешь, что делать. До Хоува недалеко. Бери ключи от машины и приезжай.

Элисон оценила тактичность Мэнди. У той явно возникли подозрения насчет возвращения Морриса, но она не хотела ничего говорить на случай, если он подслушивает.



Иногда голос Морриса звучал в ее голове; иногда обнаруживался на кассете. Иногда казалось, что он знает все об их прошлой совместной жизни; он говорил, воскрешая дни в Олдершоте, замыкая временную петлю, словно, как миссис Этчеллс на шоу, делал это автоматически. Она испробовала все известные ей средства, чтобы сбиться с его волны: включала громкую музыку и отвлекалась на долгие телефонные разговоры, выискивая в записной книжке номера медиумов, которых не видела лет сто, она звонила, чтобы спросить: «Привет, угадай кто?»

«Эл!» — отвечали они. «Слышала о Мерлене? Он переехал в Беверли-Хиллз». А потом: «Ужас какой с Айрин Этчеллс. Раз — и все, да? Я никогда толком не понимала, она тебе бабушка или кто? Ты вообще узнала, кто твой отец? Нет? Вот досада. Да, Айрин заскочила, я как раз чистила хрустальный шар, и бац, вот и она, плавает там внутри. Она предупредила, что мне, может, придется сделать пустяковую операцию».

Она говорила по телефону, а прошлое говорило внутри ее: как поживает моя милая девочка? Миссис Макгиббет, овца безмозглая, Киф, ты мой папа? Если собираешься блевать, иди на улицу. Твою мать, Эмми, мне надо помыть руки. Куски мяса, Глория, Глория, куски мяса, здесь зло, которого тебе лучше не видеть. По кругу, снова и снова: здесь зло, которого тебе лучше не видеть. Моррис зудел у нее в ушах о старых добрых деньках: о драках, металлоломе и вечеринках. И все-таки ей казалось, он чего-то недоговаривает, о чем-то умалчивает, возможно, он дразнит ее, утаивая некое воспоминание. А иногда казалось, он толком не понимает, к кому обращается, словно говорит в пространство.

— Макартура не видели? — спрашивал он. — Этот тип должен мне денег. Если увидите, вы его мигом узнаете, у него глаза не хватает. Юного Дина не видели? У него бритая голова, на которой написано: «Правь, Британия». Цыгана Пита не видели? Я был на пустоши, но Пита там нет. Там нынче свалка, городской полигон, так их теперь называют, я думал, он будет копаться в мусоре, ан нет. Он помоечник, помойки у него в крови, помойки и металлолом, его дядя в старину был крупнейшим торговцем металлоломом на всей границе.

— Граница с Шотландией, — протянула она, — не ближний путь, как ты очутился в тех краях?

— Вместе с цирком, — ответил Моррис. — А потом, когда меня выперли из цирка, Айткенсайд подбрасывал. Айткенсайд и его грузовик всегда были к нашим услугам. Надо тебе было куда-то добраться или откуда-то выбраться — нет проблем, встань на обочине шоссе, и Айткенсайд приедет за тобой. Очень удобно иметь такой грузовик, когда у тебя куча коробок, когда у тебя груз, фургон — это то, что надо для небольших грузов, но теперь мы перевозим в нем привидений десятками, детка. Мы сотнями их в него пихаем, они приходят с востока в поисках лучшей жизни. Но мы присматриваем за ними, следим, и, заталкивая их в фургон, мы одновременно гоним их прочь, это две части одного и того же дела, сейчас ты этого, может, и не понимаешь, но если б походила на курсы к Нику, ты б поняла. «Comprenez?» — спрашивает он и подвешивает за ногу, пока не ответишь «да». Теперь, когда Айткенсайд подался в руководство, у нас есть стимул работать хорошо. У нас есть ваучеры на модификации и отпуск, чтобы отдохнуть с семьей. По выходным мы сливаемся в деревню и рисуем круги на полях. Мы летим над лугами, свистим со всей дури, пугаем фермеров да бродяг. Мы заходим в тематические парки, вот во что они превратили ярмарки, и ломаем аттракционы, а по ночам лежим и откручиваем гайки, чтобы кто-нибудь разбился насмерть. Мы заглядываем в гольф-клубы, перекапываем лужайки, а все думают, что это кроты постарались. Только надо держаться подальше от тренировочных площадок, а то запутаешься ненароком в этих здоровенных сетях. Как-то раз мы нашли в них юного Дина, пришлось его спасать. Кто-то крикнул: «Старый Ник идет», а Дин-то новичок, испугался и побежал, ну и влетел башкой вперед в одну из этих сетей, ну, тем местом, где прежде была его башка. Его Айткенсайд выгрыз, собственными зубами. — Моррис гоготнул. — Старый Ник, если он увидит тебя в неположенном месте, то насадит твои яйца на вилку для гриля. Он расплавит тебя на жаровне и высосет мозг из твоих косточек.

— За что тебя выперли из цирка? — спросила она. — Впервые об этом слышу.

Моррис не ответил.

— Выперли из цирка, — сказал он. — Выперли из армии. Выперли из дома Этчеллс, и мне пришлось жить в мусорном баке. В этом вся моя жизнь. Не знаю, мне не оклематься, пока я не найду Пита. Может, на конной ярмарке. Не в курсе, поблизости нет конной ярмарки? Или петушиных боев, Пит их любит.

Когда она вновь увидела Макартура, материализовавшегося в углу кухни после стольких лет, у него обнаружился стеклянный глаз, как и предупреждала миссис Этчеллс. Поверхность глаза холодно сверкала, и свет отражался от нее, как от везучих опалов в дни, когда они отказывались являть свои глубины.

— Что ни говори, а Макартур мастерски владеет ножом, — сказал Моррис. — Я своими глазами видел, как он разделал женщину, точно индюшку.

В пустой комнате разматывалась кассета, и Моррис из далекого прошлого сопел и хрюкал в микрофон, словно тащил что-то громоздкое. «Немного повыше, левее, аккуратно, ступенька, Донни, — есть, я ухватил ее. Берись за свой конец одеяла… осторожнее, когда возьмусь. Черт, мне надо на кухню, надо помыть руки. Я весь в этом липком говне».



Из сада влетела возмущенная Колетт.

— Я только что была в сарае, — заявила она. — Март вернулся. Пойди и посмотри, если не веришь.

Элисон вышла в сад. Стоял очередной жаркий, липкий день. Ветер шевелил деревца, привязанные к столбикам, подобно святым, обреченным на костер, но дуновение его было горячим, почти тропическим. Эл вытерла лоб рукой.

На полу сарая были разбросаны пожитки Марта: консервный нож, кое-какая пластмассовая посуда, стибренная из кафе при супермаркете, и куча ржавых неопознаваемых ключей. Колетт подобрала ключи.

— Я передам их констеблю Делингбоулу. Возможно, он сумеет вернуть их владельцам.

— Какая же ты язва! — воскликнула Элисон. — Что Март тебе сделал плохого? Его гнали из всех мест, которые он мог назвать домом. В нем нет зла. Он не из тех, кто способен зарезать женщину и бросить в грязный фургон.

Колетт уставилась на нее.

— По-моему, ты не должна ехать в Олдершот, — сказала она. — По-моему, ты должна прилечь. — Она вынырнула из «Балморала» и встала на газоне. — Должна сказать, Элисон, мне очень не нравится твое поведение в последнее время. По-моему, пришла пора пересмотреть условия нашего договора. Они становятся все менее приемлемы.

— И куда ты пойдешь? — хмыкнула Элисон. — Собираешься тоже жить в сарае?

— Это мое дело. Потише. Еще не хватало, чтоб Мишель приперлась.

— Мне все равно. Пусть смотрит. Ты была в полном раздрае, когда мы познакомились, Колетт.

— Едва ли. У меня была прекрасная карьера. Меня считали птицей высокого полета, знаешь ли.

Элисон повернулась и пошла в дом.

— Да, но морально ты была в полном раздрае.



По дороге к дому миссис Этчеллс они не разговаривали. Они проехали через Пирбрайт, мимо зеленых лужаек, пруда в камышах и желтых ирисах; мимо мрачных лесов А324, где лучи света пробивались сквозь верхушки деревьев и щелкали по костяшкам кулачков Колетт, вцепившихся в руль; мимо зарослей папоротника и высоких заборов, мимо особняков из зрелого дерева и старого кирпича, с пологими крышами, где на бархатных лужайках крутились поливальные машины, где лесные голуби ворковали в дымовых трубах, где от бельевых шкафов, комодов и étagère сладко веяло лавандой и воском. Если уйду от нее сейчас, думала Колетт, то моих сбережений как раз хватит на первый взнос за «Битти», хотя, если честно, я предпочла бы жить в месте, где есть хоть какая-то ночная жизнь. Раз уж я не могу жить в районах богачей, я бы хотела поселиться рядом с метро, чтобы можно было ходить по клубам с друзьями и упиваться в хлам по пятницам, как в старые добрые времена, и ходить домой к едва знакомым мужчинам, и ускользать от них по утрам, когда вокруг тишина и лишь тарахтят фургоны молочников да поют птицы. Но наверное, я уже слишком стара, думала она, если у меня и были друзья, все они давно обзавелись детьми, они слишком старые для клубов, слишком взрослые; на самом деле это их дети будут ходить развлекаться, а они будут сидеть дома с книжками по садоводству. Я тоже как-то незаметно выросла. Когда-то я пришла домой к Гэвину, или, точнее, нажала кнопку в лифте и поднялась на его этаж в гостинице, и, когда я постучала в дверь, он посмотрел в глазок и ему понравилось то, что он увидел, но понравлюсь ли я кому-нибудь теперь? Когда показались первые строения Эша — гнилое наследие шестидесятых и покосившиеся домики у старой церкви, — она ощутила, как ее переполняет ледяное отчаяние, которое пейзаж за окном едва ли мог развеять.

Большая часть района была в полном запустении; они проезжали обширные перекрестки, поросшие травой круговые развязки размером с парки, указатели промышленных зон.

— Следующий поворот направо, — сказала Эл. Всего несколько ярдов от главной дороги — и городской ландшафт ужался до более уютного масштаба. — Что-то новенькое. — Она ткнула пальцем в «Кебаб-центр» и солярий. — Не гони. Еще раз направо.

Между особняков 1910-х втиснулось несколько рядов новых домов с листами голубого пластика вместо оконных стекол. На рабице висело изображение более просторного, высокого и элегантного варианта постройки за оградой: «ЛАВРОВЫЕ КОНЮШНИ, — гласила надпись, — ВЫ МОЖЕТЕ ВЪЕХАТЬ ПРЯМО СЕГОДНЯ ВСЕГО ЗА ДЕВЯНОСТО ДЕВЯТЬ ФУНТОВ».

— Как это так? — спросила Эл.

— Якобы они сами платят гербовый сбор и оценщику, — объяснила Колетт, — но в итоге приплюсовывают все к запрошенной цене, после чего навязывают тебе ипотеку на своих условиях, и пока ты думаешь, что даром получил хорошую вещь, тебе залезают в карман на каждом шагу.

— Вымогатели, — подытожила Эл. — Жаль. А я решила, что смогу купить один для Марта. Подумала, что в конюшнях ему будет хорошо. Он мог бы оставить этот пластик, тогда никто бы не заглядывал к нему в окна.

— Март? — хмыкнула Колетт. — Ты серьезно? Никто не даст Марту ипотеку. Его на пушечный выстрел сюда не подпустят.

Они почти приехали. Эл узнала низкую стену вокруг сада, облезлую штукатурку, чахлую изгородь из голых веток. Мэнди поставила свой автомобильчик с мягким верхом, практически загородив парадную дверь. Джемма подбросила Кару и припарковала машину на дороге, бампер в бампер с тачкой Сильваны.

— Тут глаз да глаз нужен. — Сильвана ткнула пальцем в кабриолет Мэнди. — Паршивый район.

— Я знаю, — откликнулась Мэнди. — Потому и встала у самого дома.

— А что, ты живешь в каком-то особенном месте? — спросила Колетт у Сильваны. — Вас там охраняют с собаками?

Мэнди попыталась разрядить обстановку.

— Чудесно выглядишь, Колетт. Сделала прическу? Прелестный амулет, Кара.

— Настоящее серебро, я продаю их, — тут же отозвалась Кара. — Прислать тебе такой? Пересылка и упаковка — бесплатно.

— А что он умеет?

— Черта с два, — отрезала Сильвана. — Какое там, на хрен, серебро. Я купила у нее один. Он оставляет грязный пунктир на шее, как будто кто-то карандашом наметил, чтобы башку тебе отрезать.

— Странно, что это заметно, — вклинилась Колетт. — На твоем-то шикарном загаре.

Сильвана вставила ключ в замочную скважину. Сердце сжалось в груди Элисон.

— Ты набралась храбрости, дорогая, — тихо сказала Мэнди. — Умница.

Она сжала руку Эл. Везучие опалы впились в кожу, Эл вздрогнула.

— Извини, — прошептала Мэнди.

— Ах, Мэнд, если б я могла рассказать тебе хоть половину. — Вот бы у меня был амулет, подумала она, вот бы у меня было заклинание от взбаламученного эфира.

Они вошли. В доме пахло сыростью.

— Иисусе, — воскликнула Сильвана, — куда подевалась вся мебель?

Элисон огляделась.

— Денег на молоко нет. И часов тоже.

В передней комнате не осталось ничего, кроме квадрата куцего узорчатого ковра и безнадежно продавленного кресла. Сильвана дернула дверцу шкафчика рядом с камином: пусто, только мощно пахнуло плесенью. На кухне — где они ожидали найти крошки последнего чаепития миссис Этчеллс — не было ничего, кроме грязного чайника в раковине. Элисон подняла крышку: одинокий пакетик чая плавал в коричневых глубинах.

— По-моему, все ясно, — сказала Джемма. — Полагаю, если мы проверим окна, выходящие на задний двор, то найдем следы взлома. — Ее голос затихал в коридоре.

— Она была замужем за полицейским, — объяснила Кара.

— Правда?

— Но ты же знаешь, чем это кончается. Она втянулась в его работу. Она пыталась помочь. Это ведь неизбежно. Но ее слишком часто душили. Она пережила Йоркширского Потрошителя,[52] ее навещали самые мерзопакостные духи, и она докладывала о них начальству мужа. Представляешь, каково ей приходилось. Она поставила ему ультиматум: либо уходи из угрозыска, либо между нами все кончено.

— Видимо, он не ушел, — сказала Колетт.

— И между ними все было кончено, — благоговейно произнесла Эл.

— Она бросила его, переехала на юг и ни разу не оглянулась.

— Получается, она старше, чем говорит, если была замужем во времена Йоркширского Потрошителя.

— Мы все старше, чем говорим. — Джемма вернулась. — А некоторые даже старше, чем мы думаем. Окна нетронуты. Наверное, сверху забрались. Черный ход на замке.

— Тупо забираться сверху, если хочешь упереть мебель, — заметила Колетт.

— Что ни говори, а Колетт логично рассуждает, — сказала Элисон. Она крикнула: — Цыган Пит, это твоя работа? — Понизила голос: — Это член банды, которая ошивалась здесь, миссис Этчеллс знала их всех. Он из тех, кого зовут помоечниками, собирает старую мебель, горшки и сковородки и все в таком роде.

— И он — призрак, верно? — спросила Джемма. Она засмеялась. — Что ж, это все объясняет. Однако я в жизни не видела такой крупномасштабной телепортации чужого добра, а вы?

— Позор, — сказала Эл. — А все от банальной жадности. На земле полно людей, которым бы пригодились ее вещи. Например, терки для мускатного ореха. Фигурные пивные кружки. Декоративные подушечки для булавок, причем все булавки до сих пор на месте. У нее был журнальный столик с битловскими картинками под стеклом, напечатанными на обоях, — фамильная ценность. Фирменные лоточки для духовки из пирекса[53] с морковками и луковицами по бокам. У нее была испанка в юбке с оборками, миссис Э. сажала ее на запасной рулон туалетной бумаги. Я бегала к ней, когда хотела в туалет, потому что в нашем постоянно дрочил какой-нибудь хрен. Хотя одному богу известно, зачем они дрочили, ведь моя ма и ее подруга Глория всегда были готовы протянуть им руку помощи.

Мэнди обняла ее за плечи.

— Ш-ш, милая. Тебе непросто. Но нам всем пришлось нелегко.

Элисон утерла слезы. Цыган Пол рыдал в голом углу комнаты.

— Это я подарил ей ту испанку, — сказал он. — Выиграл в тире, в саутпортском парке развлечений. Меня подбросили от Ормскерка и по Восточной Ланкаширской дороге, а потом случилась беда, меня подобрал парень на грузовике по имени Айткенсайд, и с тех пор наши с тобой семьи, увы, неразлучны.

— Прости, Цыган Пол, — сказала Элисон. — Мне искренне жаль.

— Я вез ее по всей стране, завернув в тряпку, а Айткенсайд спрашивал, чего это у тебя между ног, изрыгал отвратительные двусмысленности и в конце концов попытался ее схватить. И я отдернул ее, свою куклу, я поднял ее над головой, чтобы Айткенсайд не достал, я не хотел, чтобы куклу сгубили, ведь я уже начал подозревать, что он за тип, все эти крутые мужики одинаковы.

— О да, — согласилась Элисон.

— Все, на что они способны, эти крутые мужики, так это порыться в узких штанах парнишки и отнять у него деньги. И все же оно того стоило. Ты бы видела улыбку Айрин, когда я вручил ей подарок. О, Пол, вскричала она, неужели эта кукла теперь моя? Я так и не рассказал ей о злоключениях, которые мне пришлось пережить. И правильно, да? Она же леди. Я не говорю, что ты не леди, но миссис Этчеллс не поняла бы подобных вещей. А сейчас это вроде как принято. Они только этим и заняты. Гоняются за наслаждениями. Они завели себе приставки, чтобы трахать себя самих, и шлюхи больше не у дел.

— Цыган Пол! — возмутилась Элисон. — Потише! Не ругайся. Что за грязный язык!

— Они выстроились в очередь за вторыми языками, — сказал Пол, — Я видел их. Я еще очень мягко выражаюсь, поверь мне. Грядут годы отвратительной брани. Ни одной чистой фразы не останется.

— Я не верю, — сказала Элисон. Она заплакала. — Все равно, Пол, как бы я хотела, чтобы у меня был такой духовный проводник, как ты. Моррис ни разу ничего мне не подарил. Даже букета цветов.

— Ты должна выставить его юн, — посоветовал Пол. — Выставить его вон, как выставила его миссис Этчеллс. Вскоре после того, как увидела мою испанскую куклу, она схватила его, подняла — в те дни она была сильной, а ты же знаешь, какой он коротышка, — вынесла на дорогу и бросила в мусорный бак. А затем вернулась домой и нажарила блинчиков. Я тогда ужасно любил блинчики с сиропом, но пришлось отказаться, надо следить за талией, а кому не надо? Я как раз искал крышу над головой, и она предложила мне свой дом, не задавая дурацких вопросов и не получая лживых ответов, с ней легко было ужиться, с нашей миссис Этчеллс. Мы подходили друг другу, можно сказать и так. Пустяковая операция, цепь любви, радости материнства, она никогда не меняла пластинку, да и зачем? Потихоньку я и сам преуспел. У нее была куча благодарностей, написанных от руки, некоторые даже настоящими перьевыми ручками — от титулованных особ. Эти бумаги хранились вон там, в буфете.

— В каком еще буфете? — спросила Эл.

— В буфете, который украл один мой родственник, а именно — Цыган Пит.

— Ему должно быть стыдно, — сказала Элисон.

Медиумы, ведомые инстинктом или опытом, полукругом встали вокруг Эл, понимая, что той явился дух. И только Колетт скучала и, понурив голову, колупала желтоватую краску на подоконнике. Сильвана упорно терла подбородок: возможно, пыталась сгладить переход между красновато-коричневым загаром и естественным цветом кожи. Женщины терпеливо стояли, пока Цыган Пол не исчез в тусклой красной вспышке, его сверкающий наряд поблек, пошел пузырями на коленях, обвис на заду, его аура — след ауры в воздухе — напоминала маслянистый запах старомодного мужского средства для укладки.

— Это был Цыган Пол, — объяснила Эл. — Проводник миссис Э. К несчастью, он ничего не сказал о завещании.

— Ладно, — сказала Кара. — Займемся лозоходством. Если завещание вообще здесь, оно может быть только под линолеумом или за обоями.

Она открыла расшитую бисером сумочку и извлекла маятник.

— Ух ты, у тебя поплавок, — заинтересовалась Мэнди. — Медный, да? А я всегда пользуюсь рогатиной.

Сильвана достала из пакета нечто похожее на цепь от сливного бачка с металлическим орехом на конце. Она вызывающе глянула на Колетт.

— Это моего папы, — сообщила она. — Он работал водопроводчиком.

— Совсем рехнулась такую таскать? — спросила Джемма. — Это же холодное оружие.

— Это орудие ремесла, — отрезала Мэнди. — Значит, ты унаследовала дар от отца? Как необычно.

— Элисон не знает своего отца, — наябедничала Колетт. — Она думала, что нашла его, но мать растоптала ее теорию.

— В этом она не одинока, — парировала Мэнди. — Полагаю, в твоем свидетельстве о рождении, Колетт, не совсем то, что в твоей крови.

Эл сплетничала, подумала Колетт: а ведь обещала, что все останется в тайне! Как она могла? Она запомнила это, для будущей ссоры.

— У меня даже свидетельства о рождении нет, — призналась Эл. — По крайней мере, я его никогда не видела. Если честно, я даже толком не знаю, сколько мне лет. В смысле, ма сказала мне дату, но она могла и соврать. События моей жизни никак не привязаны к возрасту. Мне всегда говорили: «Если кто спросит, тебе шестнадцать, ясно?» Это несколько сбивает с толку, когда тебе около девяти.

— Бедняжка, — выдохнула Мэнди.

— Должны быть какие-то записи, — сказала Колетт. — Я займусь этим. А как ты получила паспорт, если у тебя нет свидетельства о рождении?

— Хороший вопрос, — откликнулась Эл. — И правда, как? Может, поищем с лозой мои документы, когда закончим здесь. Ладно, дамы, оставляю вам первый этаж, и не забудьте разобрать вон то кресло, а я схожу наверх.

— Может, возьмешь кого-нибудь с собой? — спросила Джемма.

— Пусть побудет одна, — тихо возразила Мэнди. — Неважно, была Айрин Этчеллс ее бабушкой или нет, Эл уважала ее.

Пит содрал дорожку с лестницы, и женщины в гостиной слышали скрип каждого шага Эл, а каждый крошечный взмах их маятников вызывал ответное движение в Элисон, аккурат над диафрагмой. В комнатах было голо; но, когда она открыла гардероб, все платья оказались на месте, в чехлах от моли. Она разворачивала ситцевые саваны один за другим, ее ладони гладили шелк и креп. Это были сценические наряды миссис Этчеллс начиная с ее звездных дней на помостах далекого прошлого. Переливчато-зеленый выцвел до серого, розовый поблек до пепельного. Она изучала их, перебирала хрустальные бусины; облачко тускло-оловянных блесток осыпалось на дно шкафа. Она нырнула внутрь, вдыхая запах кедра, и принялась собирать их в ладошку, думая о Цыгане Поле. Но, выпрямившись, решила, нет, я куплю ему новые. Я неплохо вышиваю, хотя, конечно, только призрачные одеяния, а ему нравятся блестючки поярче. Интересно, почему Пит не забрал эти тряпки? Наверное, счел, что они ничего не стоят. Мужчины! Он похитил мешковатые полиэстеровые юбки и кофты, которые миссис Этчеллс носила каждый день; продаст их, предположила Эл, какой-нибудь бедной иракской бабусе, у которой не осталось ничего, кроме того, что на ней надето, или пострадавшей от бомбежки Лондона: ведь в потустороннем мире войны идут одновременно.

Блестки утекли сквозь пальцы на голые половицы. Эл достала из шкафа две проволочные вешалки. Изогнула их, придав каждой форму ветки с крючком вместо ручки, и вытянула перед собой. Вслед за ними она пошла в заднюю комнату. Вешалки брыкались и вертелись у нее в руках, и, ожидая, пока они немного успокоятся, она выглянула из незашторенного окна на пустой участок за домом. Наверное, конюшни собираются строить, подумала она. А пока можно полюбоваться на задние дворы соседней улицы, на пристройки и гаражи, на желтые нейлоновые занавески, парусами вздымающиеся в открытых окнах, на розы флорибунда, прущие из земли кошмарной опухолью цвета запекшейся крови, на греющихся под солнцем мужчин, которые взяли больничные и обмякли на парусиновых шезлонгах, их белые животы торчат из-под футболок, а пивные банки подмигивают и истекают слюной на солнце. С верхнего этажа свисал флаг, «АНГЛИЯ» было написано на нем красным по белому — можно подумать, кто-то в этом сомневается, хмыкнула она. Ее взгляд перескочил на следующую улицу, где на углу стояли баки для сортировки и хранения мусора: бак для стекла, бак для травы, для ткани, для бумаги, для обуви; у их подножия сгрудились черные мешки с заклеенными желтым скотчем ртами.

Вешалки в ее руках вздрогнули, крюки впились в ладони. Она последовала за ними в угол комнаты и, отложив, набросилась на гнилой линолеум. Ногти вцепились в стык, она просунула под него два пальца и потянула. Надо было взять нож, подумала она, почему я не взяла нож? Она выпрямилась, глубоко вздохнула, снова наклонилась, потянула. Раздался треск, звук рвущегося линолеума; под ним она увидела половицы — и небольшой листок бумаги, сложенный. Морщась от боли, она наклонилась еще ниже и подобрала листок. Развернула его, и в тот же миг волокна бумаги расползлись и листок развалился по линиям сгиба. Мое свидетельство о рождении, подумала она: но нет, на нем было от силы шесть строчек. В самом верху красовалась размытая печать «УПЛАЧЕНО». Чуть ниже — «Эммелин Читэм», и далее — черными чернилами, витиеватым почерком: «Итого семь шиллингов и шесть пенсов». Ниже еще одна печать, под углом к верхней: «ПОЛУЧЕНО С БЛАГОДАРНОСТЬЮ», а потом молодым почерком матери ее подпись, «Эммелин Читэм». И ниже: «В ПОДТВЕРЖДЕНИЕ ЧЕГО РУКУ ПРИЛОЖИЛ(А): Айрин Этчеллс (миссис)». Под подписью на документе была коричневая вмятина, словно к нему на секунду прижали горячий утюг. Она коснулась горелой отметины ногтем мизинца, и бумага осыпалась, оставив рваную прореху на месте вмятины.

Она отпихнула лозу с дороги и спустилась вниз; грохоча, ступенька за ступенькой. Все собрались в кухне и смотрели на лестницу, ожидая прибытия Эл.

— Есть что-нибудь? — спросила Мэнди.

— Ничего. Ноль.

— А это что? Что за бумага?

— Да так, ерунда, — ответила Эл. Она смяла листок и бросила на пол. — Бог его знает. Семь шиллингов и шесть пенсов — это много? Я забыла старые деньги.