И с чего он только взял, что наши пациенты впрямь нормальные…
Так вот. Рассказала как–то я глубокой ночью анекдот в его присутствии. Из числа классических ночных. Бегут два психоаналитика к автобусной остановке. Автобус прямо перед ними двери закрывает и уезжает. Один, с досадой: «Надо же, опять из–под носа ушел!» Второй, вкрадчиво: «Хочешь поговорить об этом?»
Наш народ поржал и по вызовам разъехался. А коллега–психиатр тяжко призадумался. И всю оставшуюся ночь потом соображал, потому как подремать нам всё равно не дали.
А в итоге поутру за чашкой кофе выдал:
— Слушайте, коллеги, я не понимаю. Я тут про автобус и психоаналитиков всё думал. Ну, ушел автобус и ушел. Чего париться–то?!
Психиатр, что возьмешь…
Понятно, что надолго в нашем коллективе он не задержался.
Психиатры — народ вообще такой. Видоспецифический. Сколько сталкиваюсь, столько убеждаюсь.
Спустили нам с начальственных верхов очередной высокомудрый циркуляр. А именно: для продления допуска к работе с наркотиками срочно надлежит всем «неотложным» докторам представить справки от нарколога и психиатра. Наверху, похоже, заподозрили, что все мы ненормальные, если до сих пор не разбежались с «неотложной помощи».
Ну, начальству как всегда виднее. Наверное, оно, начальство, судит по себе…
Дежурный наряд тут же с линии сняли (больные как бы подождут), и поехали мы в соответствующие диспансеры.
Для начала заглянули мы к наркологу. Причем я лично прямо с бодуна (да–да, вот именно, — Филиппыч заходил), а вот мой пожилой напарник по жизни ярый трезвенник. Полный, абсолютный, патентованный.
Захожу я первой в кабинет. Нарколог интересуется:
— А скажите, коллега, есть ли у вас проблемы, которые вы бы хотели со мной обсудить?
А меня с похмелья на хохмочки пробило.
— Есть, — отвечаю. — С юности лелею розовую мечту стать наркоманом. А у меня аллергия на все наркотики, — и глазами хлопаю: — Коллега, помогите!
Нарколог хмыкнул, справочку мне быстренько выписал, из кабинета выставил и напарника моего пригласил.
Стою, жду. Не выходит наш трезвенник. Понимаю: надо выручать. Заглядываю внутрь, вижу: нарколог над моим коллегой навис — и грозно вопрошает у него:
— А почему вы, собственно, не пьете?!
Тот, с перепугу вжавшись в кресло:
— Не хочу!!
Еле я его отбила у нарколога…
Поехали мы к психиатрам. А там не лучше. Психиатр ко мне прицепился:
— А голосов вам, — спрашивает, — никаких не слышится? Предметы с вами не беседуют?
А я уже помалу заводиться начала.
— Как же, как же, — отвечаю, — было как–то раз. Плита однажды марши исполняла. Похоронные.
— Какая, — осторожно говорит, — плита?
— Обычная, которая на кухне, — отвечаю, — газовая, надо полагать.
Психиатр уже руки потирает в предвкушении. Ну как же, первичного больного выявил, больную бишь. Наивный весь такой…
— А вот отсюда поподробнее, пожалуйста.
Да на здоровье, лишь бы впрок пошло.
Рассказала я, как на заре своей «скоропомощной» юности, в тридевятом царстве, тридесятом государстве, о котором я уже все уши прожужжала, попала я со старой мудрой докторицей на вызов к мужичку.
Мужичонка весь запойный из себя. И квартирка у него — на мрачняк с порога пробивает. Там и так–то дом–колодец, ветхий старый фонд, а у мужичка так вовсе готика кромешная. Лампочка под закопченным потолком еле–еле светится, паутина, тени по углам…
И при всем при этом жалуется мужичок на то, что у него плита из духовки музыку потустороннюю транслирует. Докторица моя покивала понимающе — и в уголке с бумагами пристроилась. Направление в психушку оформлять. А я по живости характера не пойми зачем в эту самую духовку ухо сунула.
А оттуда впрямь музончик слышится. Заунывный. Траурный такой.
Я к докторице — та мне пальцем у виска. Я к плите — та музыку играет…
Убедила докторицу я, она сама послушала. Сначала просто так, а затем вообще всю голову в духовку запихнула. А потом оттуда вылезла — и ну на мужика: что же ты, такой–сякой, мозги нам компостируешь?! Это ж у кого–то из твоих соседей радио рядом с газовым стояком включено! Вот звук по трубе и резонирует! А поскольку очередного генсека хоронят, понятно же, что не канкан играет!
Пятилетка похорон тогда была. Исторический момент такой. Ответственный.
Рассказала я. По–моему, смешно. А психиатр отчего–то весь расстроился:
— Ладно уж, идите, доктор, — говорит, — так и быть. Но больше не шутите.
Не шутите, доктор… как же, жди!
Зато коллеге моему психиатр справку молча выписал. Надо полагать, решил не рисковать, а то ведь с этой «скорой–неотложной» рехнуться можно запросто. Они ж вообще по жизни тот еще народ…
Ага, вот именно что.
Видоспецифический.
Аццкий доктор
И это правильно, народ мы еще тот.
И слава нас давно опережает.
Да вот хотя бы, чтобы за примером долго не ходить. Как–то на ночь глядя выскочила я с родимой «неотложки» в магазин. За минералкой. Жажда замучила.
(Ну что сказать? Ну, да. Ну, заходил…)
Оказалось, не одну меня в тот вечер жажда мучила. Захожу я в магазин, а там два пьяных мента наезжают на продавца. Менты и так пьянее водки, но продолжения банкета явно хочется. Причем настолько хочется, что один уже за табельным оружием в кобуру полез.
У ментов тогда чертовски модно было с пьяных глаз по гражданам стрелять. А тут, изволите ли видеть, я — вся из себя в «скоропомощной» форме, разумеется.
А мент как раз «макарова» из кобуры достал.
А второй, меня узрев, говорит напарнику:
— Тише ты! Видишь, уже «скорая» приехала! Всё, хана, валить отсюда надо, а то сейчас нас заметут!
После чего, опасливо обходя меня по большой дуге, прижавшись плечами друг к другу, этаким «шалашиком», потому что на ногах иначе им вообще не устоять, оба–два поспешно удалились.
И это правильно, еще раз повторю. Потому что в этой жизни мы не только испугаться можем, но и очень сильно испугать. Лично я могу, во всяком случае.
В ту же смену часа в четыре ночи вперлась на нашу «неотложку» вусмерть пьяная баба из соседнего дома — мужу с сердцем плохо! А тут как раз я с очередного вызова отзвонилась, меня на это «плохо с сердцем» и отправили. В ту смену я одна, без фельдшера работала.
Приехала. Звоню в домофон — не отвечают. Звоню в соседние квартиры, чтоб хоть в подъезд попасть. Половина народонаселения меня на три известных буквы послала — нечего, мол, по ночам к этим пьяницам и наркоманам шляться, да еще врачом прикидываться!
Ладно, в подъезд в конце концов попала. А этаж — по закону подлости — девятый. А на мне аппаратуры пуд. А лифт — в полном соответствии с законом Мерфи — не работает.
Ладно, доплелась я до самого верха. Еще бы лифт работал, если баба пьяная в нем спит. Судя по всему, та самая, что вызывала, — двух шагов до квартиры не дошла. Мордой уже на лестничной площадке, а ногами еще в лифте. Не иначе как от тревоги за мужа, бедная, умаялась.
Ладно. Вызов на руках, хочешь, нет ли, никуда не денешься. Я к квартире. А звонка дверного нет. Я поначалу пальцем постучала. После кулаком. Потом ногой добавила. Эффекта — ноль, слышно только, как за дверью свара с мордобоем намечается. Да еще соседи, домофоном разбуженные, с руганью на лестницу повылезали. Причем, что характерно, наезжают–то конкретно на меня.
Слава ж нас давно опережает…
Словом, вывели меня из равновесия. Не так–то это просто, как я вам тут об этом говорю. Но — вывели, греха таить не буду.
Кобуру я расстегнула, пистолет с предохранителя сняла — и с полуразворота ногой по двери со всей злости приложила. То есть е*бнула, культурно говоря.
Дверь я просто–напросто снесла. И причем конкретно так снесла, целиком с дверной коробкой внутрь обрушила.
Как чуть позже выяснилось, в квартире находились двое молодых удолбанных наркош и один пьянец, папаша наркоманов. Именно ему, болезному, с сердечком приплохело.
Не знаю, за кого меня наркоманы приняли (за наряд ОМОНа, надо полагать), но из квартиры брызнули, как пара тараканов. А пьянец на четвереньках под кровать полез.
Я ну очень ласково ему:
— Вылезай, мужик, сейчас лечиться будем!
А он:
— Не надо! Я здоров!!
И от осмотра под кроватью уклоняется. Неблагодарный пациент пошел…
А я бы с удовольствием его и дальше полечила. Светошумовым зарядом, например. Но тут откуда–то из глубины квартиры здоровенная лохматая дворняга вышла. Молча подошла, лизнула меня в руку, вздохнула грустно и полезла под кровать к хозяину. Гори такая жизнь, мол, синим пламенем!
В общем, пожалела я собаку. Если б не она…
А поутру, придя с работы, рассказала я эту историю Дайнеке. И даже показала в лицах как могла. А тот, будучи по уши в работе над новым романом, выслушал рассеяно — и:
— В общем, ничего, нормально, — благоверный говорит, — но над йокогери еще поработать нужно.
Писатель он у нас. Непробиваемый.
Человек российский пореформенный…
…Вообще скотина еще та. А в частности такие экземпляры попадаются, что даже мне порой становится не по себе.
Всё–таки квартирный вопрос людей по нашим светлым временам испортил так, как тому же доктору Булгакову в кошмарном сне не снилось.
Была у меня пациентка. Пожилая дама, в полнейшем разуме, но с сердцем — полный швах. Живет одна в двухкомнатной квартире. Из родственников — дочка с зятем. Эти — как бы сами по себе, но маму регулярно навещают.
Специфически, замечу, навещают.
Я эту даму дважды с того света вытаскивала. Оба раза — инфаркт, осложненный отеком легких. И оба раза после дочкиного визита. Причем дама после такого посещения вся в слезах, а дочки с зятем — след простыл. Нагрузили маму отрицательными эмоциями, категорически ей противопоказанными, — и как бы нету нас, мы как бы ни при чем.
Так что до недавних пор я эту доченьку не видела. А когда увидела — зело об этом пожалела. Для начала доченька меня и фельдшерицу матом встретила. На том основании, что мы врачи–вредители но определению. И что вчера мерзавцы кардиологи ее мамочку в больницу не забрали. И при этом, сволочи, валидол в таблетках у болящей сперли!
Сама пожилая больная — женщина интеллигентная, от стыда за дочь слезами умывается. Естественно, на фоне этих эмоций то, что осталось у нее от сердца, опять сбоит. Результат: нарастающий отек легких, на кардиограмме не–что непотребное вырисовывается…
(Собственно, вырисовывается там нарастающая субэндокардиальная ишемия переднебоковой стенки левого желудочка с транзиторной a-блокадой на фоне перегрузки правых отделов миокарда… ну да вряд ли это так уж интересно и существенно.)
На хамство при таком раскладе наплевать, старушка–то конкретно загибается. Надобно ее в стационар везти. Прошу доченьку кого–нибудь найти с носилками помочь, пока мы с фельдшерицей над матушкой колдуем. А она мне: обойдетесь, мол, не буду я искать, мама ножками дойдет, авось управится.
А я–то ситуацию еще не просекла. Даже попыталась было объяснить, что идти ногами в таком состоянии — прямой путь на тот свет.
А доченьке что в лоб, что пох*й веники.
Понятно, что сама она к носилкам так и не притронулась. Из принципа. Только бранью нас обильно поливала, пока мы с фельдшерицей ее матушку с четвертого этажа на руках тащили — медленно несете, сволота!
Это только присказка, сказка впереди.
Загрузили больную мы в машину, устроили полусидя. Для неспециалистов поясню: в единственно возможном положении. Поскольку если пациента с отеком легких при транспортировке положить, то можно сразу в морг ехать, никакая реанимация уже не спасет.
Я, само собой, с больной в карете: мало ли что на ходу докалывать придется. Она, бедная, в руку мою вцепилась и только всхлипывает. А дочка тут как тут — изголовье у носилок опустить пытается.
То есть маму просто убивает. Совершенно осознанно и целенаправленно.
Я и тут не сразу же сообразила, что — именно осознанно и целенаправленно. Попросила этого не делать, потому как больную в лежачем положении мы точно не довезем. А она:
— Мне лучше знать? — дочурка отвечает. — Я СПЕЦИАЛЬНО у нее все подушки спрятала!
Проболталась баба, называется.
Ну, тут уже как называется, так и отзывается. Времена у нас, конечно, те еще, былинные, но у любого окаянства должен быть предел. Не выдержала я, высадила эту оголтелую дочурку из машины. И грешна, еще пинка отвесила. По жирной заднице. Весомого пинка.
Ударчик–то ногой у меня поставлен основательно.
Больную мы благополучно довезли, определила я ее в реанимацию. Пока формальности, пока там то да се — выхожу, а меня в приемном покое уже линейно–контрольная служба дожидается. Это что–то вроде службы собственной безопасности в правоохранительных, простите, органах, только еще хуже.
Это доченька успела всех на ноги поднять: я же, по ее словам, такая–рассякая, бедную больную ПЕШКОМ ИДТИ заставила, а ее, такую любящую дочь, из машины вышиб–ла, чтобы свое черное человекоубийственное дело без свидетелей творить.
Мне повезло, что матушка ее в сознании была. Разрешили реаниматологи с ней переговорить. Она элкаэсникам как всё было, так и рассказала. Прямым текстом.
Куда ж прямее, даже наших «особистов» проняло:
— Да за что же меня дочь родная со свету сживает, Господи?!!
За недешевую квартиру, ясень пень. И не одна она на этом поприще старается. Как и всякий врач, с изнанкой жизни я знакома не по книжкам. Не раз замечала, как любящие детки своих родителей в гроб сводят, планомерно и ненаказуемо.
Правда, у меня на глазах такое проделывать как–то до сих пор никто не отваживался. Да еще старательно обставляться так, чтобы списать всё на врача. Надо полагать, чтобы и на нем по суду посильно навариться.
Человек у нас теперь такой пошел. Российский. Пореформенный.
А ведь это по большому счету тоже только присказка…
А сказка получилась на следующий день. Когда эта дочурка заявилась к заведующей нашим отделением. По мою душу, разумеется, пришла. Но пришла не просто так, а сразу с заявлением. И не просто там с каким–то заявлением, а с целым благодарственным письмом.
Я не оговорилась. С благодарственным.
Аж на трех страницах доченька живописала, как я матушку ее от смерти героически спасла. И как по лестнице болезную на себе тащила, и как в машине жизни не щадя о ней заботилась. И теперь меня за это всё медалью нужно срочно наградить, а лучше — сразу орденом.
Понятно, что дочурка так себе соломки подстилала. От греха: а вдруг скандал какой, вдруг кто–нибудь эту историю всерьез раскапывать начнет? А маму–то она еще не доморила!
Но вот что интересно. Примерно в то же время получила я подряд еще четыре благодарности. Не поленились пациенты лично до начальства моего дойти и едва не в пояс мне заочно поклониться. До того мои достоинства душевные и прочие красиво расписали, что начальство на меня коситься начало.
И, между прочим, правильно.
Потому что, честно говоря, в трех случаях из четырех была я с пациентами — ну очень мягко говоря — строга. То есть не лечила, а воспитывала. Матерно.
Как видите — отлично помогло.
Не иначе как тоска по твердой руке наших граждан массово замучила.
Меня им в президентах не хватает.
Издержки человеколюбия
Квартирный вопрос, как справедливо было сказано, людей только испортил, но милосердие всё еще стучится в их сердца…
Это хорошо, конечно, что стучится, но всё–таки не стоит забывать, что добрые дела по нашим временам редко остаются безнаказанными.
Но ведь у нас же как: ежели кому чего втемяшится…
В общем, если кто–то вдруг у нас добро затеет учинять — никому, поверьте, мало не покажется.
Позвонила нам на «неотложную» старушка. Ладно на свою бы жизнь болезную поплакаться, как все, так ведь нет: — ее чужая озаботила. И даже не одна, а сразу две: спасайте–приезжайте, говорит, у нас на лестнице у мусоропровода два бомжа, мол, помирать устроились.
Помирать так помирать, не впервой, случается. Понятно, что бомжи каким–то суррогатом траванулись. Ситуация житейская насквозь, но мы–то здесь, что утешает, ни
С ними–то уж бабушка совсем остатки разумения утратит, надо полагать…
Мораль? А вот: бегите добрых дел, раз не в той стране родиться угораздило.
Русские каникулы
Россия — терпеливая страна. Даже чрезмерно терпеливая.
Что она только не переживала! Татаро–монгольское иго, хроническую смуту, революцию, две мировых войны, антиалкогольную кампанию… чубайсиаду — ведь и ту пережила!
Наверное, и новогодние каникулы страна переживет. Хотя я лично в этом сомневаюсь.
Очередная смена у меня как раз в разгар каникул выпала. В апофеоз их и в апофигей. Не знаю даже, как мне лучше рассказать, по порядку или посмешнее. Или так, как в сказ–ах полагается: долго ли, коротко ли…
Долго я рассказывать не буду. Трех типичных эпизодов с этой смены будет в самый раз. И не врите мне, что это эпизоды — нетипичные.
Дежурство началось с реанимации шарпея. Шарпей — нет, это не болезнь. Это порода такая. Собачья. Собаку мы реанимировали.
А получилось так. Позвонила нам на отделение супруга нашего коллеги–доктора. Супруга вся в слезах: попросила как–нибудь собаку их спасти, поскольку доктор наш, и так–то крепко пьющий, ужравшись в честь каникул вовсе до звероподобия, на десерт подрался с бедным псом. И одержал победу. Убедительно.
То, что человек разумный победил, мы поняли уже на лестничной площадке. Лестница в крови, квартира вся в крови, на кухонном полу лежит шарпей с разорванным — без всяких шуток — горлом. А вот доктора, что характерно, нет. Взбесился и сбежал. Есть подозрение, что на четвереньках.
Ладно, рану псине мы затампонировали, капельницу наладили, отправили хозяйку с ней в ближайшую ветеринарку, швы накладывать. А сами поехали дальше, человеков лечить, как нам по инструкции положено.
(Пес в итоге, к сожалению, умер, слишком большая кровопотеря была. А коллега наш покусанный благополучно выжил и потом все сутки нам названивал. Душевного тепла и психологической поддержки от родного коллектива требовал. Мы не поехали. А вдруг кусаться будет?!)
Человеки, коих нам лечить положено, поголовно пребывали — очень мягко говоря — в неадеквате. Причем чем дальше пребывали, тем в неадеквате больше.
Еще одна картинка с новогодней выставки. В квартире — дед–ветеран, уже под девяносто, инвалид Отечественной, при нем дочь, при дочке муж. Деду–ветерану, соответственно, он зять.
Наладились с утра пораньше эти господа давно как наступивший Новый год в очередной раз праздновать. Ну и дружно так доотмечались до того, что дед зятьку нож в горло засадил. Не так чтобы за что — за Родину, за Сталина. Фронтовая молодость в мозжечок ударила.
Дочка вызывает «неотложку», то бишь нас. Мы в темпе перекидываем вызов на «03»: ножевые — это по их части. «Скоростники» порезанного зятя на последнем издыхании в больницу увезли, у дочки где–то через час — реакция на ситуацию. А это уже наша головная боль, пришлось нам тоже выехать.
Приехали мы с фельдшером. Картинка та еще. Вся комната в крови, как с утра в истории с шарпеем, дочь тупо не в себе, а инвалид безногим оказался. Дед — в полном разуме — в своей каталочке сидит и пребывает в тихой благодати.
— Всё равно мне ничего не будет, — говорит — я же инвалид, я ветеран! Мне юбилей Победы скоро праздновать!
(Что характерно, оказался прав: милиция развоевавшегося ветерана забирать не стала — всё равно придется отпускать.)
А вот итог: зять при смерти в реанимации лежит, дочь в другой больнице с микроинсультом скучает. А дедок лишь об одном жалел: нож, паскуда, туповатым был, зятя насмерть завалить не удалось. Утратил фронтовую хватку к старости.
— Ну так, дед, сейчас не сорок первый…
— Будет вам еще и сорок первый!
А потом и нам за Родину, за Сталина по сто грамм предложил.
А по мне уже хоть даже и за Берию.
И в таком угарном духе — день и ночь. Работали почти что без заезда: животы, сердца, инсульты, черт–те что. Пей–гуляй, рванина, называется.
А к утру народ как будто успокоился. Даже придремнуть немного удалось. Аж целых полчаса. Но тут же новый вызов поступил, очередные «боли в животе». Мы матерно вздохнули и поехали.
Поднять–то меня, разумеется, подняли, а разбудить забыли. Я на ногах стою, глазами мыргаю, вроде даже что–то говорю, но на самом деле сплю наполовину. Уработали меня за сутки, что уж тут поделаешь.
Иду себе такой сомнамбулой на вызов. Благодать.
Праздничный снежок кружит, искрится в фонарях, морозец радужный такой…
Ей–же–ей, когда бы не мой фельдшер, точно б был очередной типичный эпизод. С трупами, кровищей на полу и другими живописными деталями. Например, мозгами на стене. А лично мне мои, признаться, пока дороги.
Фельдшер мой как джентльмен в квартиру первым сунулся. А там — в квартире, в темном коридорчике — детинушка с воздетым топором. Над головой, в режиме бей–руби.
А он и рубанул. Буквально за мгновение до того мой фельдшер из квартиры пулей вылетел, меня куда подальше отпихнул и дверь ногой захлопнул. Вот тут как раз мужик и рубанул. Без слов, сплеча. И дверь насквозь пробил. Как в малобюджетном фильме ужасов.
А я — я, как в начале этой эпопеи, на пороге стоя, зевок давила, так и дальше бы стояла, рот раскрыв. Окончательно проснулась лишь тогда, когда напарник на себе меня по лестнице сволок и в машину нашу запихнул. Тогда же и про пистолет уже не к месту вспомнила.
Черта с два бы он, замечу, мне помог…
Третий случай с топором в моей карьере. Один Дайнека в «Пасынках», ни словом не соврав, живописал, о другом сама я в «Сказках» рассказала. Юмора уже не напасешься, право же.
И впервые, кстати, именно вот так — с порога, сразу же, не говоря ни слова. Ни за что и ни про что. Просто так.
Вот просто так. А почему бы нет. Не мелочиться чтоб, — в России, чай, живем.
Россия — щедрая душа…
Ну и как же не нажраться после этого?!!
Что всплывает из пучины
Ежели кому–то кажется, что мир сошел с ума, а он одни нормален, — нет, не спешите звать на помощь психиатров. Мир, может статься, впрямь сошел с ума. Ну, весь не весь, но массовый снос крыш у народонаселения — явление по нашим временам обычное. Вполне. Я да–же бы сказала, что нормальное. Причем нормальное на–столько, что я уже порой в собственной разумности и адекватности готова усомниться.
А поди–ка в ней не усомнись, особенно к утру. Потому что сутки напролет теперь у нас как вызов, так через раз на каждый раз какой–то бред. Массовый такой, лицензионный, патентованный. А массы же — они ведь, как известно, правы. Так что, может, это вовсе и не бред? Может, это я чего в упор не понимаю?
Ну сами посудите. Нормальный диалог на вызове, обычный, непридуманный.
У бабушки высокая температура. Это повод к вызову такой. Приезжаю. «Какая у нее температура?» — уточняю. «А мы не измеряли!» — мне в ответ. Измеряю. Тридцать шесть и три. «Ну и с чего вы взяли, что у нее температура?» — «Так ведь ее трясет!»
А бабушку, естественно, трясет. В том смысле, что трясет вполне естественно. Болезнь у бабушки такая, паркинсонизмом старческий недуг научно называется. А таблетки от него закончились полмесяца назад. А сходить в аптеку родственникам лень, так надо полагать.
А я — что я, ведь я при исполнении, я так сразу матом не могу. Выдаю рекомендации, поскольку больше нечего, иду на выход. Родственники мне наперерез: «Так, доктор, а укол?!» — «Какой укол?» — «Так от температуры!!!»
А назавтра — жалобу и в суд, как они по телевизору научены. Журналисты же об этом каждый божий день народу говорят. Что врачи — они все из себя такие и сякие, а не–которые вовсе даже до того разэтакие, что ни в сказке, право же, сказать, ни пером, в натуре, описать.
Или еще. Уже по телефону. «У мамы гиперкриз, ее трясет». — «Давление ей измеряли?» — «Да. 180 на 120». — «А рабочее?» — «120 на 80». — «Ваша мама от давления принимает что–нибудь?» — «Лекарство (называет препарат)». — «А вы это лекарство ей давали?» И тут, внимание: «Нет». — «Но почему?» — «Так если ей лекарство это дать, давление (внимание!) ведь снизится!»
Без комментариев.
А вот еще сюжет. На вызове опять. У дамочки головушка бо–бо. «А почему бы вам таблетку не принять?» — «Мне денег на лекарства не хватает». — «Совсем?» — «Я сына содержу!» — «А, извините. Он что, инвалид?» А дамочка с апломбом говорит: «Он с высшим, — говорит, — образованием!»
Уже диагноз, да.
А вот еще, опять по телефону. Апофеоз всему. Старушка нам звонит. Ни «здрасте» вам, — императив такой: «Срочно присылайте мне бригаду!» — «А что у вас случилось?» — «Унитаз течет!» — «Сударыня, а вы не перепутали? Вы ж на «неотложную» звоните!» — «А куда же мне еще звонить? Сантехнику–то денег платить надо, а вам бесплатно делать всё для нас положено, так нам губернаторша по телевизору сказала. А не приедете — в суд жаловаться буду!»
Починяйте, доктор, унитаз…
А ведь и жалуются, даже еще как. Опять же — телевидением приучены. Вот жалоба, дословно, без купюр: «Я вызвала «неотложку» своему мужу, потому что он выпил и у него заболела голова. Врачи лечить его не стали, а вместо этого вызвали милицию, хотя мой муж никого не убил, а ножом грозился просто так. Милиционеры забрали его в отделение и сломали ему два ребра. Требую наказать «неотложную», и пусть теперь нам эти подлецы врачи больничный мужу за свой счет оплачивают, сволочи».
Я только орфографию поправила.
А еще какие перлы наши пациенты выдают, насмотревшись на досуге телевизора! Уже не знаешь, то ли улыбаться, то ли вправду психиатров вызывать, то ли за введение цензуры наконец–то ратовать. Хотя — цензура это зло. Лично я сторонница того, что журналистов надобно пороть. Публично, вдумчиво. Чтоб неповадно впредь.
Вот, к примеру, характерный эпизод. На ночь глядя моя давняя пациентка, интеллигентная пожилая дама с эзотерическими наклонностями, встретила меня потоком слез:
— Доктор, какой ужас, представляете! Сейчас по телевизору сказали, что через тридцать лет утонет всё: Франция, Голландия, Англия, а значит, Питер тоже. Что же будет, а, скажите, доктор?
А что тут скажешь? Разве что соврешь:
Филиппа промолчала. Пальцы Ламберта сжались сильнее, так что она охнула от боли.
– Я болтаю ерунду, – тихо ответила Филиппа.
– Правильно. – Ламберт разжал пальцы. – А теперь сядь прямо и держи себя в руках.
– Прости. Я просто разволновалась. Так много народу… Я даже не знала, что у мамы столько друзей.
– Твоя мама пользовалась успехом в обществе, – сказал Ламберт. – Ее все любили.
«А меня никто не любит», – хотела пожаловаться Филиппа, но вместо этого лишь беспомощно подергала свою шляпку, так что из-под узких черных полей выбились несколько растрепанных прядей; когда все встали, чтобы исполнить первый гимн, вид у Филиппы был еще более неприглядный, чем прежде.
2
– Окончен день, что дал Господь, – пела Флер, заставляя себя поглядывать время от времени в сборник гимнов и притворяться, что читает слова.
Как будто она не знает их наизусть! Флер столько раз пела эти гимны на похоронах и поминальных службах, что и не сосчитать. Почему люди вечно выбирают одни и те же надоевшие псалмы для панихиды? Неужто не догадываются, как это отравляет жизнь профессиональным охотницам на вдовцов?
В первый раз на похороны незнакомого чело века Флер попала случайно. Однажды скучным утром шла себе по тихой улочке в Кенсингтоне, думая, как бы устроиться на работу в элитную художественную галерею, и вдруг увидела компанию хорошо одетых людей, толпившихся на тротуаре у входа в маленькую католическую церковь. Из праздного любопытства Флер замедлила шаги, проходя мимо них, а там и совсем остановилась – не вплотную к группе, но и не так, чтобы в стороне. Прислушиваясь к разговорам, она поняла, что здесь говорят о доверительных фондах, о семейных бриллиантах, об островах в Шотландии. У этих людей явно водились деньги. Серьезные деньги.
А потом уныло моросящий дождик превратился в ливень, и люди на тротуаре дружно рас крыли двадцать пять зонтиков – словно вспорхнула стая черных дроздов. Флер показалось вполне естественным застенчиво заглянуть в глаза одному пожилому, добродушному на вид господину и с благодарной улыбкой пристроиться к нему под черный шелковый купол. Разговаривать было невозможно из-за шума дождя, болтовни вокруг и проносящихся машин; они просто улыбались и кивали друг другу и к тому времени, когда закончилась репетиция хора и двери церкви открылись, уже чувствовали себя стары ми друзьями. Пожилой господин провел Флер в церковь и вручил программку, потом сел рядом в заднем ряду.
– Я не так уж близко знал Бенджи, – доверительно сообщил ей новый знакомый. – Они очень дружили с моей покойной женой.
– Он был другом моего отца, – ответила Флер, скользнув глазами по программке и постаравшись запомнить имя «Бенджамен Синджон Грегори».
– Я его совсем не знала, но нужно проявить уважение.
– Согласен с вами! – обрадовался пожилой джентльмен и протянул руку. – Позвольте представиться: Морис Сноуфилд.
Мориса Сноуфилда ей хватило на три месяца. Он оказался не настолько богат, как надеялась Флер, а от его доброжелательной рассеянности она чуть не тронулась рассудком. Зато, покинув дом в Уилтшире, она унесла с собой достаточно денег, чтобы оплатить дочери Заре школу за два полугодия вперед, и еще осталось на целую коллекцию черных костюмов.
– И всякая тварь признает Тебя.
По церкви пронесся шорох – все закрыли сборники гимнов, сели и развернули программки. Флер, пользуясь случаем, раскрыла сумочку и еще раз проглядела записку от Джонни, приколотую к газетной вырезке с объявлением о службе в память Эмили Фавур, двадцатого апреля, в церкви Святого Ансельма.
«Перспектив но, – говорилось в записке. – Ричард Фавур человек смирный и очень богатый».
Флер взглянула на переднюю скамью. Там сидел выступавший первым человек с резиновым лицом, рядом с ним – невзрачная блондинка в ужасной шляпке, дальше – мальчишка-подросток и еще одна женщина, постарше, в шляпке еще ужаснее… Взгляд Флер скользнул вдоль ряда и вдруг замер. На дальнем конце скамьи сидел мужчина неброской внешности, с волосами, тронутыми сединой. Он сгорбился, прислонившись лбом к деревянной загородке перед скамьей.
Флер критически рассматривала его. Да нет, не притворяется – он действительно любил свою жену. Этот человек по-настоящему страдает. А насколько можно судить по его позе, со своими родными он не привык откровенничать.
Что ж, отлично. Неподдельное горе открывает прямой путь к цели. Самая легкая добыча – как раз те, что и помыслить не могут о том, что бы полюбить снова, и клянутся хранить верность покойной жене. Именно поэтому, потеряв голову из-за Флер, они глубоко убеждены, что нашли истинную любовь.
Ричарду предлагали выступить.
– Вам, наверное, привычно произносить речи, – говорил викарий. – Деловые речи. Здесь почти то же самое. Пару слов о характере жены, несколько интересных эпизодов из жизни, не много о ее благотворительной деятельности – все, что может напомнить собравшимся об Эмили.
Увидев помертвевшее лицо Ричарда, священник мягко прибавил:
– Если вам слишком тяжело…
Ричард кивнул и пробормотал:
– Боюсь, да.
– Вполне вас понимаю, – бодро заверил викарий. – Вы не одиноки!
На самом деле, подумал Ричард, он все-таки одинок в своем горе. Вот умерла жена, и никто, кроме него, даже не догадывается, как мало он ее знал. Чувство одиночества преследовало его всю их совместную жизнь; сейчас оно внезапно усилилось и стало непереносимым, исполнившись горечи, что сродни гневу. Хотелось заорать: напомнить об Эмили? Да что я о ней знал?
В итоге задача произнести речь в память покойной выпала другу семьи, Алеку Кершо. Алек поднялся на кафедру, подровнял стопку белых карточек и поверх очков-половинок взглянул на собравшихся.
– Эмили Фавур была отважна, обаятельна и щедра душой, – начал он громко, официальным тоном. – Ее чувство долга уступало только ее милосердию и стремлению помогать людям.
Алек сделал паузу. И тут Ричарда словно током ударило: Алек тоже на самом деле совсем не знал Эмили. Все его слова были пусты. Чистая формальность, лишь бы отделаться.
Ричарда охватила нелепая тревога, чуть ли не паника. Вот сейчас отзвучат речи, закончится панихида, все разойдутся – и все, официальная версия готова. Такой была Эмили Фавур, вопрос закрыт, говорить больше не о чем.
Разве возможно такое стерпеть? Сумеет ли он жить дальше, приравняв жену к горсточке благопристойных клише?
– Она необыкновенно плодотворно трудилась в области благотворительности, особенно в фонде «Радуга» и хосписе Святой Бригитты. Думаю, многие помнят первую рождественскую распродажу в Грейвортском гольф-клубе, ставшую впоследствии ежегодной.
Флер подавила зевок. Неужели эта речь никогда не кончится?
– И конечно, название Грейвортского гольф-клуба напоминает нам о еще одном важнейшем аспекте жизни Эмили Фавур. Кое-кто назвал бы это увлечением… Игрой! Разумеется, мы-то знаем, что для нее все было намного серьезнее.
Среди присутствующих послышались одобрительные смешки. Флер вскинула глаза. Ну-ка, о чем речь?
– Когда Эмили вышла замуж за Ричарда, перед ней встал выбор: отдать мужа гольфу и остаться соломенной вдовой или стать ему партнером по игре. Она стала партнером. Играла всегда замечательно ровно, несмотря на слабое здоровье, и это может подтвердить всякий, кто стал свидетелем ее убедительной победы в женском парном турнире.
«Вдовой или партнером», – лениво повторила Флер про себя. Тут и выбирать нечего: вдовой, конечно, лучше.
Когда поминальная служба закончилась, Ричард по подсказке викария прошел к западному входу – перемолвиться словом с друзьями и родственниками.
«Людям приятно будет лично выразить соболезнование», – сказал священник.
У Ричарда на этот счет возникли большие сомнения. Большинство собравшихся проскакивали мимо, заслоняясь от него невнятными сочувственными фразами, точно оберегами. Некоторые, правда, останавливались, прямо смотрели и глаза и пожимали руку; как ни странно, это чаще были как раз почти незнакомые люди: представители юридических фирм и частных банков, жены коллег по бизнесу.
– Теперь в «Лейнсборо», – важно говорил Ламберт, стоявший по другую сторону двери. – Поминки состоятся в «Лейнсборо».
Элегантная рыжеволосая дама остановилась перед Ричардом и протянула ему бледную руку. Ричард, уставший от рукопожатий, взял эту руку.
– Главное, помните, – молвила дама, словно продолжая уже начатый разговор, – одиночество – это не навсегда.
Ричард вздрогнул, пробудившись от умственной дремоты.
– Что вы сказали?.. – начал он, но незнакомка уже исчезла.
Ричард обернулся к своему пятнадцатилетнему сыну Энтони.
– Кто это?
Энтони пожал плечами.
– Ламберт с Филиппой что-то о ней говорили. По-моему, они с мамой вместе учились в школе.
– Откуда она знает…
Ричард умолк. Он чуть было не сказал: «Откуда она знает, что мне одиноко?» Вместо этого он улыбнулся сыну.
– Ты хорошо выступил.
Энтони пожал плечами.
– Вроде да.
Бессознательным движением, которое повторялось у него каждые три минуты, Энтони поднес руку к лицу и потер лоб, прикрывая темно-красное родимое пятно, похожее на маленькую ящерицу. Каждые три минуты, сам того не замечая, Энтони старался заслонить отметину. Ричард не мог припомнить, чтобы кто-нибудь когда-нибудь дразнил Энтони из-за родимого пятна; во всяком случае, дома все держались так, словно никакого пятна и вовсе нет. Тем не менее, рука Энтони с удручающей регулярностью взлетала вверх, а иногда и подолгу задерживалась у лба, защищая красную ящерку от посторонних глаз.
– Такие дела, – кивнул Ричард.
– Угу, – отозвался Энтони.
– Наверное, нам пора.
– Ага.
Вот так, разговор окончен. Когда они с Энтони перестали разговаривать? Как случилось, что долгие, полные любви монологи, обращенные к маленькому сыну, превратились в пустой обмен ничего не значащими репликами на людях?
– Отлично, – сказал Ричард. – Ну что, пошли?
Когда Флер прибыла в ресторан отеля «Лейнсборо», зал «Белгравия» был уже полон. Она приняла у загорелого официанта-австралийца бокал коктейля «Баксфиз» – апельсиновый сок с шампанским – и двинулась прямиком к Ричарду Фавуру. Приблизившись, она чуть-чуть изменила направление, как будто собираясь пройти мимо.
– Извините…
Голос Ричарда за спиной вызвал у Флер мгновенную вспышку торжества. Иногда приходится полчаса дефилировать взад-вперед, пока объект раскачается заговорить.
Она неспешно обернулась и одарила Ричарда Фавура самой широкой и приветливой улыбкой. Флер по опыту знала, что разыгрывать недотрогу с вдовцами – дохлый номер. На долгое ухаживание им не хватает кому энергии, кому уверенности в себе, а у иных в процессе успевают возникнуть подозрения. Лучше одним прыжком ворваться в жизнь безутешного страдальца и сразу прочно занять место.
– Еще раз здравствуйте.
Флер отхлебнула шампанского, выжидая.
Если бдительные родственники сейчас наблюдают за ними, пусть видят – разговор затеял он, а не она.
– Я хотел вас поблагодарить за добрые слова, – сказал Ричард. – Мне показалось, вы знаете, как это бывает.
Флер мечтательно посмотрела на свой бокал выбирая, какую версию изложить. Наконец подняла глаза и мужественно улыбнулась.
– Увы, да. Я сама все это пережила. Уже давно.
– И вы справились.
– Я справилась, – эхом отозвалась Флер. – Хотя это было нелегко. Трудность в том, что не знаешь даже, с кем поговорить. Родные – слишком близкие люди.
– Или недостаточно близкие, – мрачно добавил Ричард, думая об Энтони.
– Вот-вот, – поддержала Флер. – Недостаточно близкие, чтобы понять, каково тебе сейчас, чтобы разделить с ними свое горе.
Она сделала еще глоток и взглянула на Ричарда. Черт, да на нем лица нет! Уж не перестаралась ли она?
– Ричард?