Чудное дѣло! Ну что же, братъ, не выгорѣла твоя штука, ступай съ Богомъ.

Я знал, что мы должны выскочить не раньше, чем машина тронется, потому что шоферы оглядываются налево, когда трогают. Я придержал Степку — он стряхнул мою руку, Федя в кабине спрашивал:

.

— Деньги у тебя найдутся внести в кассу? Я пустой.

————

— На-айдутся, какие тут деньги… Километров тридцать — трешник… Зачем они теперь, эти деньги?!

6-я .

Они вдруг засмеялись. Заржали так, что машину качнуло. Взревел двигатель, и прямо с места машина тронулась задом, с поворотом, наезжая на наш можжевельник. Мы раскатились в стороны.

[СЦЕНА 1-я.]

Голубой кузов просунулся в кусты — р-р-р-р! — машина рванулась вперед, и Степка прыгнул, как блоха, и уцепился за задний борт. Я чуть отстал от него, и этого хватило, чтобы Степка оттолкнул меня ногами, сшиб на землю и перевалился в кузов. И вот они укатили, а я остался.

На дворѣ. чистить съ навозъ.



.

ПУСТОЕ МЕСТО

Вишь, безрукой, и вилы-то взять въ руки не умѣетъ. Дай, я сама, точно панъ.

Я не ушибся, мне просто стало скверно. Минуты две я валялся, где упал, а потом увидел перед своим носом Степкину авторучку, подобрал ее и поднялся. Пыль на дороге почти осела, только вдалеке еще клубилась над деревьями. Я постоял, посмотрел. Закуковала кукушка — близко, с надрывом: «Ку-ук! Ку-ук!..»

.

Она громко прокричала двадцать два или двадцать три раза, смолкла, и тогда я побежал на еловую поляну. Мне надо было мчаться в город, и поднимать тревогу, и выручать Степку от этих людей — все я знал и понимал. Меня, как собаку поводком, волокло на поляну, я должен был посмотреть — тот пень или не тот? И я вылетел на это место и едва не заорал: пень исчез.

Я бы радъ, да не умѣю.

И если бы только исчез!

.

Он совершенно следа не оставил, земля кругом не была разрыта, никакой ямы, лишь в дерне несколько неглубоких вдавлин.

Хлѣбъ ѣсть умѣешь.

Значит, Федя не соврал, говоря шоферу, что вчера этого пня не было. Его приволокли откуда-то. Судя по траве, недавно. Ночью или утром — трава под ним не успела завянуть. А вот следы шофера и Феди. Даже на поляне, где земля хорошо просохла, они пропечатались, а в сырых аллейках были очень глубокими.

.

Пень весил центнер, не меньше.

Ахъ, житье мое. Ужъ умереть лучше.

«Вот уж действительно дьявольщина», — подумал я. То притаскивают этот несчастный пень, то увозят… И больно он тяжел для елового пня.

.

Федя сказал так: «Взять в машину «большой посредник» и отвезти в город»…

Хоть вези-то.

«Большой посредник»… Посредники бывают на военных играх, они вроде судей на футболе и хоккее — бегают вместе с игроками.

(Запрягается, везетъ, падаетъ.)

Да, но люди, не пни же… Ставят, увозят…

.

И того не можешь. Замучалась я съ тобой

Совсем запутавшись, я начал искать следы тех, кто принес «посредник» сюда. Не мог он прилететь по воздуху и не мог потяжелеть, стоя здесь, правда? Так вот, никаких следов я не обнаружил, хотя излазил все аллейки до одной. Минут пятнадцать лазил, свои следы начал принимать за чужие, и гак мне сделалось странно, не могу передать. Когда рядом со мной взлетела птица, я совсем перепугался и без оглядки помчался на большую дорогу.

СЦЕНА 2-я.



.

АВТОБУС

Ну, кралечка.

Я выбежал на шоссе, на свежий полевой ветер. Он разом высушил спину, мокрую от испуга и беготни, и я удивился, до чего хорош наступающий день. Солнце было яркое, а не туманное, как в предыдущие дни. Синицы орали так звонко и густо, будто над лесопарком висела сеть из стеклянных иголочек. Несмотря на ранний час, асфальт уже подавался под каблуком и хотелось искупаться. Я представил себе, что сбрасываю тяжелые брюки и лезу в воду. Купанье!.. О нем и думать не стоило. Надо было мчаться к Суру, поднимать тревогу.

.

Флажок автобусной остановки желтел слева от меня, высоко на подъеме. Пробежав к нему, я сообразил, что надо было бежать в обратную сторону, не навстречу автобусу, а от него, и не в гору, а вниз. Но возвращаться уже не стоило, и, если некогда купаться, я хоть мог поглядеть с холма на пруды.

Она вспомнила, что магистр написал ей в письме, о том, что Марку недостает решимости доводить свои битвы до конца. Она сказала об этом Марку. Он молча слушал ее.

Ишь ты, пакостникъ!

— Что бы ты делал, если бы стал магистром? — полюбопытствовала она.

(Приходитъ хозяинъ.)

И правда, от остановки открывалась панорама: прямо по шоссе дома и водокачка Синего Камня, левее — лес и пруды с песчаными берегами, потом лесопарк и, наконец, весь наш городок, как на блюдечке. Три продольных улицы и пять поперечных, завод тракторного электрооборудования, элеватор, молокозавод — вот и все. Мне, как всегда, стало обидно. Люди живут в настоящих городах, с настоящими заводами, в наш — одно название, что город. Это электрооборудование делают в четырех кирпичных невзрачных корпусах. Правда, молокозавод новый, хороший.

— Какая-то часть меня радовалась, когда я проиграл.

.

Я стал поворачиваться дальше, налево, обводя взглядом круг. По той стороне шоссе тянулись поля и пруды совхоза, перелески и дальше гряда холмов, уходившая за горизонт. Их я нарочно приберег напоследок, потому что на ближнем холме стоял радиотелескоп. Он был отлично виден — плоская чаша антенны на сквозной раскоряченной подставке. Антенна тоже сквозная, она только казалась сплошной и маленькой, с чайную чашку. На самом деле она была почти сто метров в диаметре, нам говорили на экскурсии. Под телескопом белели три коробочки: два служебных корпуса и один жилой, для научных сотрудников. Забор казался белой ниточкой, огибающей холм. Здорово! Очень хотелось увидеть, как телескоп поворачивается, но чаша неподвижно смотрела в небо, и ее огромная тень неподвижно лежала на склоне. Я загляделся, а тем временем приблизился автобус, который я давно видел на шоссе. Маленький, синий, с надписью «служебный». Не стоило и руку поднимать, этот автобусик был с радиотелескопа.

Она была удивлена:

Вотъ идола приставилъ, работать не работаетъ, а пакостничать норовитъ.

И вдруг он остановился. Дверцу даже открыли и крикнули: «Садись, мальчик!»

.

— Почему?

Что? К бабѣ моей ладишься? Я те полажу. Вонъ! Панъ ты этакой!

— Я преподаватель, а не вождь.

Я не стал бы рассказывать так дотошно про автобус и дорогу в город, если бы не Вячеслав Борисович. Он ехал в этом автобусе, он меня и посадил: водителю и Ленке Медведевой это бы в голову не пришло. О нем я знал, что он научный сотрудник с радиотелескопа, что-то в этом роде. Довольно молодой, светловолосый, в сером костюме. Приезжий. Их там было человек десять приезжих, остальные местные, как Ленка Медведева — радиотехник.

.

— Ты человек, оказавшийся в центре важного конфликта. Другие люди ждут, когда этот конфликт разрешится.

————

— Магистр был прав насчет меня.

Вячеслав Борисович вел себя не по-начальнически. Он смеялся все время, подшучивал надо мной: почему я такой красный и взъерошенный и что я делал в лесопарке в учебное время. Я как-то растерялся и грубо спросил:

7-я.

Она воззрилась на него с неприкрытым смятением.

— А вы зачем в рабочее время катаетесь?

1-я СЦЕНА.

— Твоему отцу было бы стыдно слышать это. — Она ожидала гневного возражения, но Марк сидел молча.

Он захохотал, хлопнул себя по ноге и сказал Ленке:

Село. Приходить босикомъ, безъ шапки, въ одномъ кафтанѣ, рваномъ, и ложится на край дороги.

Некоторое время тишину нарушало только жужжание насекомых снаружи.

— Вопрос ребром, а? — И спросил у меня; — А знаешь ли ты, что такое нетерпение сердца?

.

— Кажется, я убил человека сегодня, — прошептал Марк. — Что бы сказал папа?

Я покачал головой.

Ну хорошо, что на дорогу выбрался. Теперь дойду до дома. Тамъ узнаютъ. А то сколько не говорилъ, что я панъ, никто не вѣритъ. Только ругаются. Если не скажу, такъ подадутъ, а скажу, такъ прогонять. И нынче ничего не ѣлъ. Не стану ужъ говорить. Дайте поѣсть.

Стефани подождала продолжения. Он ничего не рассказывал о том, что произошло, с тех пор как они покинули Ренн-ле-Шато.

(Отворяется окно.)

— На почту пришел пакет, — сказал он нежно. — Голубенький. Ты можешь не улыбаться. Настала моя очередь. И нетерпение сердца велит мне получить голубое письмо немедленно. В самое рабочее время. — Он потер ладони и притворно нахмурился: — Но оставим это. Хороши ли твои успехи в королеве наук — математике?

— Коттон рассказал мне. У тебя не было выбора. Тому человеку был дан шанс, но он предпочел бросить тебе вызов.

.

— Я наблюдал, как его тело катится вниз. Странное чувство охватывает, когда ты знаешь, что только что отнял жизнь.

Много васъ тутъ шляется! Вишь, здоровый какой, работать бы могъ — проситъ.

Я сказал:

Она ждала, когда он объяснит.

.

— Я рад, что нажал на курок, потому что благодаря этому выжил. Но часть меня была в ужасе, потому что тот человек не выстрелил.

Да я не нищій, я панъ.

— Не особенно.

— Жизнь — это постоянный выбор. Он выбрал неправильный путь.

.

— Ты занимаешься этим все время? Принимаешь подобные решения?

А панъ, такъ нечего подъ окномъ стучать!

Вячеслав Борисович мне страшно понравился, и пусть Сур говорит, что по-русски нельзя сказать «страшно понравился». И мы очень весело доехали. Даже Ленка вела себя как человек. Понимаете, эти девчонки, едва наденут капроновые чулки, начинают на людей смотреть… ну, как бы вам сказать? У них на лицах написано: «Нет, ты не прекрасный принц и никогда им не будешь». Но веселый нрав Вячеслава Борисовича действовал на Ленку Медведеву положительно. Она улыбалась всю дорогу и сказала на прощанье: «Будь здоров, привет Симочке». Симка — моя сестра, старшая.

— Я делаю свою работу, Марк. Тот человек сам выбрал свою судьбу.

СЦЕНА 2-я.

Меня высадили на углу улицы Героев Революции, наискосок от тира, и я перебежал улицу, спустился в подвал и дернул дверь оружейной кладовой. Она была заперта. Все еще надеясь, что Степка в зале, вместе с Суреном Давидовичем, я метнулся туда.

— Нет. Ее выбрал де Рокфор. Он послал его на этот утес, зная, что будет стычка. Он сделал выбор за него.

Приходятъ два нищихъ — слѣпой и безрукій, подходятъ къ окну.

— В этом и заключается проблема вашего ордена, Марк. Безусловная преданность — не самая хорошая вещь. Ни одна страна, ни одна армия, ни один вождь, требовавшие такую глупость, не выживали. Мои агенты делают выбор сами.

.

Опять воцарилось напряженное молчание.

В стрелковом зале было темно, лишь вдалеке сияли мишени. Резко, сухо щелкали мелкокалиберные винтовки — трое ребят из техникума стреляли с колена, Сурен Давидович сидел у корректировочной грубы, а Степки не было.

Христа ради!

— Ты права, — в конце концов пробормотал он. — Папа стыдился бы меня.

.

Стефани решила рискнуть:



Примите Христа ради.

— Марк, твоего отца больше нет. Он умер. Для меня и ты был мертв пять лет. Но теперь ты здесь. Есть ли в твоем сердце место прощению? — В ее голосе звучала мольба.

ТРЕВОГА!



Он встал из кресла:

Когда я вошел, Валерка замахал мне со стопки матов, а Сурен Давидович проговорил, не отрываясь от трубы:

.

— Нет, мама. Нет.

Дайте поѣсть.

И вышел из комнаты.

— Зачем пришел?.. Хорошо, Верстович! — это уже стрелку. Мы могли ввалиться к Суру хоть среди ночи, с любым делом или просто так. Только не во время работы. Сур — замечательный тренер, и сам стреляет лучше всех. Проклятая астма! Сур был бы чемпионом Союза, если б не астма, я в этом убежден.

.



Что же самъ не просишь?

— Восьмерка на «четыре часа»,[2] — сказал Сур. — Дышите, Ильин, правильно.

Малоун нашел убежище снаружи замка, в затененной арке, увитой зеленью. Тишину и покой нарушал только стрекот кузнечиков. Он наблюдал за темнеющим небом. Некоторое время назад Стефани отвела его в сторону и сказала, что делала запрос в Атланту насчет Кассиопии Витт и что ее имя не упомянуто ни в одной базе данных на террористов, имеющейся у правительства Соединенных Штатов. Она владеет трансконтинентальной корпорацией со штаб-квартирой в Париже, включающей в себя широкий ряд предприятий стоимостью в миллиарды евро. Ее отец основал эту корпорацию, и она унаследовала контрольный пакет акций, хотя мало занималась текущей работой. Она также была председателем датского фонда, тесно сотрудничавшего с ООН по программе помощи больным СПИДом и голодающим, в частности в Африке. Ни одно иностранное правительство не расценивало ее как угрозу своей безопасности.

.

Я спросил у Верки:

Малоун задумался.

Просилъ — не даютъ.

— Давно стреляют?

Новые угрозы появлялись ежедневно и из самых неожиданных мест.

.

— Какая глубокая задумчивость.

Ну, бери. Да ты кто такой, откуда?

— Только начали, — прошептал Верка. — А Степа где?

Он поднял глаза и увидел Кассиопию, стоявшую около беседки. Она была одета в облегающий черный костюм для верховой езды, который ей необыкновенно шел.

.

— Помолчите, гвардейцы, — сказал Сурен Давидович, — Хорошо, Ильин! Бейте серию с минимальными интервалами!

— На самом деле я думал о вас.

Мнѣ ужъ говорить не хочется. Какъ скажу, кто, такъ всѣ меня ругаютъ и бьютъ.⁸¹ Не вѣрятъ мнѣ. Работать не умѣю, a ѣсть хочу. Пожалѣйте вы меня,⁸² возьмите съ собой.

Я сам видел, что тренировка началась недавно — мишени чистые. Значит, Сур освободится через час. Раньше не отстреляются.

— Я польщена.

.

— Не узнаю вас, Оглоблин. Внимательней, мушку заваливаете!

Он кивнул на ее наряд:

А что же,⁸³ возьмемъ! Пускай суму носитъ.

Невозможно было целый час ждать. Я подобрался к Суру и прошептал:

— Я ломал голову, куда вы подевались.

.

— Сурен Давидович, тревога, Степа в опасности…

— Я стараюсь ездить верхом каждый вечер. Это помогает мне думать.

Пойдемъ.

Он внимательно покосился, кашлянул, встал:

Она вошла в его укрытие:

(Нищіе поднимаются и съ паномъ уходятъ.)

— Стрелки, продолжайте серию! Валерий, корректируй…

— Я построила это несколько лет назад в память о матери. Она любила проводить время вне замка.

8-я.

Верка, счастливый, кинулся к трубе, а мы вышли в коридор. Мне казалось, что Сурен Давидович очень рассержен, и я стал торопливо, путаясь, рассказывать:

Кассиопия села на скамейку напротив него. Малоун догадывался, что она пришла не просто так.

Панскій дворъ. Дворня нарядная. Играютъ на балалайкахъ, пляшутъ. Въ ворота входятъ , поютъ стихъ о Лазарѣ.

— Степка уехал на новом такси из лесопарка, а в такси сидели шпионы…

— Я заметила, что вы сомневаетесь в том, что услышали. Это из-за того, что вы не хотите подвергать сомнению вашу христианскую Библию?

— Какие шпионы? — спросил он. — Откуда шпионы?

.

На самом деле он не хотел говорить об этом, но она выглядела очень заинтересованной.

Я вернулся к началу — как шел в школу и увидел Федю-гитариста. Сур слушал вполуха, посматривая на дверь, глаза так и светились в темном коридоре. Я заспешил. Скоренько рассказал, как шофер свалился у пня. Сурен Давидович повернулся ко мне:

Не велѣно пускать, убирайтесь!

— Вовсе нет. Это потому, что вы хотите подвергнуть сомнению Библию. Похоже, каждый, кто вовлечен в это дело, имеет собственный интерес. Вы, де Рокфор, Марк, Соньер, Ларс, Стефани. Даже Жоффруа, который отличается от всех наличием четкого плана действий.

— Что-о? Тоже схватился за сердце?

.

— Позвольте, я вам кое-что расскажу, и, может быть, вы поймете, что это не личное. По крайней мере, что касается меня.

— И еще упал. Это не все, Сурен Давидович!

Собакъ выпущу. Фю! Узи!

Он усомнился в ее словах, но хотел выслушать доводы.

— Подумай только, не все… — пробормотал он. — Рассказывай, Лешик, рассказывай.

⁸⁴

— Вы знаете, что за всю письменную историю в Святой земле был обнаружен только один скелет распятого человека?

Я рассказывал, и мне становилось все страшней. В лесопарке я на четверть — да что, на десятую так не боялся. Там мы смотрели со стороны… А где сейчас Степка? Может, они его убили?

.

Малоун покачал головой.

Когда я закончил, Сурен Давидович проворчал:

Вишь ты, ловкій какой! Дай голяшки-то тебѣ покусаютъ, будешь знать. Узи!

— Распятие было чуждым для иудеев наказанием. Они забрасывали камнями, сжигали, обезглавливали или удушали — вот какие виды смертной казни они использовали. Закон Моисея позволял повесить на дереве уже казненного преступника, как дополнительную кару.

— Непонятная история… Лично мне Киселев был симпатичен.

.⁸⁵

— «…Ибо проклят пред Богом [всякий] повешенный [на дереве]»,[30] — сказал он.

— Федя? Еще бы! — сказал я. — А теперь видите, что получается!

Ай, ай!..

— А ты знаешь Ветхий Завет.

— Пока вижу мало. Пень был очень тяжелый, говоришь? — Он покосился на дверь, откуда слышались выстрелы, и тогда я понял…

— Да, нас кое-чему учили там, в Джорджии.

⁸⁶Убирайся, покуда цѣлъ.

— Оружие в нем, а в платке патроны! — завопил я. — Сурен Давидович! А на шее автомат, на гитарном шнуре!

Она улыбнулась:

.⁸⁷

— Лешик, не торопись. Оружие? — Он вел меня за плечо к кладовой. — Шпионам незачем прятать оружие. Я даже думаю, что шпиону просто не нужно оружие. Пистолетик, может быть… Но маленький, маленький. Бандит, грабитель — другое дело.

— Шпиону и оружия не нужно? Что вы, Сурен Давидович! Везде пишут: бесшумный пистолет, авторучка-пистолет…

— Но распятие было обычной формой смертной казни в Риме. В четвертом году до нашей эры Варрус распял больше двух тысяч человек. В шестьдесят шестом году нашей эры Флорус убил почти четыре тысячи. В семидесятом году Тит казнил пятьсот человек за один день. И при этом обнаружили только один распятый скелет. Это было в тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году, к северу от Иерусалима. Кости были датированы первым веком, что взволновало многие умы. Но это был не Иисус. Его звали Иоханан, он был ростом пять с половиной футов и возрастом от двадцати четырех до двадцати восьми лет. Мы узнали это из надписей на его урне. Он был привязан к кресту, а не прибит, и его ноги не были сломаны. Вы понимаете значение этой детали?

— Авторучка — понятно, — говорил Сур, входя в кладовую. — Маленький предмет, укромный. Хранится на теле. Зачем целый пень оружия? Через пень-колоду… Где мой блокнот? Вот мой блокнот. Сядь, Лешик. Я думаю, что шпиону совсем не нужен пистолет. Шпион, который выстрелил хоть однажды, уже покойник… Побеги, пожалуйста, и пригласи сюда Валерика.

Верка не особенно обрадовался приглашению. Он корректировал стрельбу больших парней, покрикивал гордым голосом. Они тоже покрикивали — Верка путал, где чья мишень. Он вздохнул и побежал за мной, спрашивая:

Я пришелъ.⁸⁸

Он понимал.

— А что? Тревога? Вот это да!

(Изъ окна выглядываеть другой панъ. Панъ затихаеть и, глядитъ.)

Сур уже написал записку. Он сказал:

— На кресте умирали от удушья. Голова в конце концов падала вперед, и наступало кислородное голодание. Распятие было публичным унижением. Жертвы не должны были умирать слишком быстро. Поэтому для того чтобы оттянуть смерть, приделывали кусок дерева сзади — чтобы можно было присесть, или под ноги, чтобы можно было стоять на нем. Таким образом приговоренный мог поддерживать себя и дышать. Через несколько дней, если жертва еще не лишалась сил, солдаты перебивали ему ноги. Так он больше не мог поддерживать себя, и смерть приходила быстро.

.

— Валерик, время дорого. Лешик все расскажет тебе потом, ни в коем случае не по дороге. Так? (Я кивнул.) Так. Вот что я написал заместителю начальника милиции капитану Рубченко: «Дорогой Павел Остапович! Ты знаешь, что я из-за болезни не могу выйти «на поверхность». Очень тебя прошу: зайди ко мне в тир, очень срочно. Не откладывай, пожалуйста. Твой Сурен». Валерик, беги быстро. Если нет дяди Павла, передай записку майору. Если нет обоих — дежурному по отделу. Запомнил? Ты же, Лешик, ищи Степана. Тебе полчаса срока… нет, двадцать минут. А ты, Валерик, передай записку и сейчас же возвращайся. — Он посмотрел на нас и, чтобы подбодрить, сказал: — Гвардия умирает, но не сдается, Бе-гом ар-рш!

Батюшки! Я самъ дома. Другой я въ окнѣ, чтожъ это?

Он вспомнил Евангелия.



.

— Распятые не должны были осквернить субботу. Иудеи хотели, чтобы тела Иисуса и двух разбойников, казненных вместе с Ним, сняли до наступления ночи. Поэтому Пилат приказал сломать ноги двум разбойникам.

Пустите, пустите нищихъ. Вотъ имъ. Пускай слѣпые попоютъ, а потомъ покормите.

МЫ НАЧИНАЕМ ДЕЙСТВОВАТЬ

Она кивнула.

⁸⁹

Мы вылетели «на поверхность» и припустили по дворам. Что я мог успеть за двадцать минут? Пробежаться по улицам да заглянуть на почту. Милиция тут же, рядом. (Почта выходит на проспект, а милиция — на улицу Ленина, но двор у них один, общий, с универмагом и химчисткой.)

— «Но, пришедши к Иисусу, как увидели Его уже умершим, не перебили у Него голеней…»[31] Так сказано у Иоанна. Я всегда удивлялась, почему Христос умер так быстро. Он висел на кресте лишь несколько часов. Обычно распятые умирали несколько дней. И почему римские солдаты не сломали Ему ноги, как минимум, чтобы удостовериться, что он умер? Вместо этого, как написал Иоанн, Его бок пронзили копьем, и из раны хлынули кровь и вода. Но Матфей, Марк и Лука не упомянули об этом эпизоде.

.

У нас есть правила, как вести себя при «тревоге». Сегодня я объявил ее, а вообще мог объявить каждый, от Сура до младшего, то есть Верки. Сурен Давидович никогда не приказывал, его и так слушались, но всегда обсуждали, как лучше сделать то или это. Когда же объявлялась тревога, споры-разговоры кончались. Сур становился командиром, и ему приходилось приказывать, хоть он этого терпеть не мог. Мне было приказано двадцать минут разыскивать Степку, а Верке — передать записку и возвращаться. Значит, я не должен заглядывать в милицию, хотя Степка, конечно уж, постарался навести милицию на след, И Верка напрасно поглядывал на меня, пришлось ему идти одному. Я посмотрел, как он нерешительно поднимается на крыльцо, а сам побежал дальше. На углу остановился, пригладил волосы. Казалось, все насквозь видят, зачем я иду на почту.

— И что вы думаете?

Мѣхоношу сведите въ хоромы.

…Автобусика уже не было, Солнце теперь светило вдоль улицы, мне в лицо. Кто-то выглядывал из окошка математического кабинета на третьем этаже школы. Чудно было думать, что сейчас я виден из этого окна совершенно так же, как были видны Федя-гитарист и остальные двумя часами раньше. Только я шел лицом к школе, а не спиной, как почтари, и Федя не сидел на ступеньках.

.

— Из десятков тысяч казненных на кресте был обнаружен только один скелет. Причина проста. Во времена Иисуса похороны считались честью. Не было большего позора, чем оставить тело на съедение зверям. Все виды римской смертной казни — сжечь заживо, отдать на растерзание зверям или распять — имели одну общую черту. Не сохранялось тела, которое можно было похоронить. Жертвы распятия продолжали висеть, пока птицы не объедали их до костей, а то, что оставалось, хоронили в общей могиле. Тем не менее все четыре Евангелия сходятся на том, что Христос умер в три часа дня, потом был снят с креста и погребен.

Ударила стеклянная дверь. Пахнуло сургучом, штемпельной краской — нормальный запах почты. Я заставил себя не высматривать этих двух, которые хватались за сердце. Шел с небрежным видом, руки в карманах…

————

Малоун начал понимать.

Народу было немного, по одному у каждого окошечка. Степки не было. В самом деле, черта ли ему в этой почте… Кто-то оглянулся на меня. Пришлось для конспирации купить открытку за три копейки. От барьера я увидел, что оба почтаря на местах: один сидел за столиком с табличкой «Начальник отделения связи», второй работал на аппарате, трещал как пулемет. Рядом с окошком, в котором продавались открытки, висело смешное объявление, написанное красным карандашом:

9-я.

— Римляне бы так не поступили.


«Объявление!
До 16.00 сего числа междугородный телефон не работает, т. к. пиния ставится на измерение».


Палата царская. Сидитъ въ видѣ нищаго, одинъ обѣдаетъ, и служить ему прислуга.

— Здесь начинается особенная путаница. Иисуса приговорили к смерти накануне субботы. Тем не менее Его приговорили к распятию — одной из самых медленных казней. Как кто-то мог предполагать, что он умрет до наступления ночи? В Евангелии от Марка говорится, что даже Пилат был удивлен такой быстрой смертью и спросил центуриона, все ли в порядке.

Как они ее будут мерить, эту линию? Я даже засмеялся, взял свою открытку, и тут мне навстречу открылась дверь, и вошел Федя-гитарист. Открытка выскочила из моих пальцев и спланировала в угол, к урне…

.

— Но ведь с Иисусом плохо обращались перед распятием.

Я не спешил поднять открытку. Носком ботинка загнал ее за урну и, кряхтя, стал выуживать — смял, конечно. А Федя с изумительной своей улыбкой придвинулся к окошечку с объявлением и попросил своим изумительным баритоном:

Что это значить? Другой я въ окнѣ, и видъ свѣтлый и добрый. И меня защитилъ и велѣлъ сюда отдѣльно принять. Кончена моя жизнь. Признать ужъ меня — никто не признаетъ. Видно, погибнуть мнѣ въ нуждѣ. Что это?

— Иисус был сильным мужчиной в расцвете сил. Он привык проходить большие расстояния пешком в жару. Да, он был подвергнут бичеванию. Согласно закону, ему должны были нанести тридцать девять ударов. Но нигде в Евангелиях не сказано, что это количество было соблюдено. И после пыток он имел еще достаточно сил, чтобы убедительно обратиться к своим мучителям. Так что нет улик, указывающих на его плохое состояние. И при этом Иисус умер через три часа — и Его ноги не были сломаны, только Его бок пронзен копьем.

— Тамар Ефимовна, пяточек конвертиков авиа, снабдите от щедрот!



— Это пророчество, Иоанн говорит о нем в своем Евангелии. Он предсказал, что все, описанное в Писании, исполнится.

Та, ясное дело, заулыбалась. Я подобрал открытку и с дурацким видом стал подходить к улыбающейся Тамар Ефимовне, а Федя установил ноги особенным, шикарным образом и разливался:

.

— Пророчество говорит об ограничениях, налагаемых еврейской Пасхой, и о том, что нельзя есть мясо за пределами дома. Его можно есть только в доме, не ломая костей. Это не имеет ничего общего с Иисусом. Отсылка Иоанна к этим словам — это слабая попытка установить связь с Ветхим Заветом. Разумеется, как я говорила, остальные три Евангелия не упоминают копье.

— Такая погода, вы же тут сидите, не щадя своей молодости… — и всякую такую дребедень.

А знаешь ли ты, панъ адей, пана сильнаго, богатаго и гордаго, какъ не повѣриль слову Евангельскому и сказалъ, что нельзя богатому обнищать? Узналъ ли ты теперь, къ чему богатство міра сего и какъ на него полагаться? Понялъ ли ты, что то было видѣнье, и зачѣмъ тебѣ оно привидѣлось? Покаялся ли ты въ гордости своей?

— Полагаю, вы считаете, что Евангелия говорят неправду.

Поразительно, как быстро я его возненавидел. Два часа назад я смотрел на него с восторгом, — что вы, Федор Киселев, первая гитара города, фу-ты ну-ты! Сур только что сказал, что Киселев ему нравится, а сейчас тревога, поэтому «нравится» Сура надо считать приказом.

.

— Информация, содержащаяся в них, не имеет смысла. Они противоречат не только друг другу, но и истории, логике и здравому смыслу. Нам предлагают поверить, что распятый человек, с несломанными ногами, умер через три часа и потом ему оказали честь, похоронив. Разумеется, с религиозной точки зрения это все объяснимо. Ранние теологи стремились привлечь последователей. Им необходимо было возвысить человека Иисуса до бога Христа. Авторы Евангелий писали по-гречески и должны были знать мифологию. Осирис, супруг египетской богини Исиды, был подло убит в пятницу и через три дня воскрес. Почему Христос не мог сделать то же? Естественно, чтобы Христос мог воскреснуть, должно было сохраниться тело. Кости, обглоданные птицами и брошенные в общую могилу, не годились. Отсюда возникла история о погребении.

Понимаете, до чего надо обалдеть, чтобы такие мысли полезли в голову?

Покаялся⁹⁰ и не буду жить по прежнему.

— Ларс Нелл пытался доказать, что Христос не воскрес из мертвых?

— А, пацан, — сказал Федя, — получи конфетку.

.

Кассиопия покачала головой:

Он вынул из правого кармана карамельку «Сказка». На бумажке тощий розовый кот с черным бантиком на шее и черными лапами. Внутри — настоящая конфета. Я развернул ее, но есть не стал. Купили они конфет все-таки! Зачем? Вот дьявольщина!

Такъ будь же опять панъ и заслужи гордость свою.

— Понятия не имею. Я знаю только то, что тамплиеры владели какой-то информацией. Важной информацией, которая оказалась достаточно ценной, чтобы превратить отряд из девяти рыцарей в международную силу. Их экспансию питало знание. Знание, которое обнаружил Соньер. Я хочу знать, что это такое.

А Суру я забыл рассказать про конфеты!



— Это вам, Тамар Ефимовна, — сказал Федя и подал ей такую же конфету. — Вам… прошу вас… угощайтесь. — Он обошел все окошки, все его благодарили.

10-я.