Пришла ее очередь усмехнуться:
— Только не говорите мне, что в промежутках между политическими интригами вы спасаете заблудшие души.
— Я, кажется, не ошибся в вас. Мы хорошо поладим.
— А вы уверены, что я не записываю наш разговор?
— Тем самым лишая себя шанса, который бывает раз в жизни? Я думаю, нет. Не говоря уже о возможности снова увидеться с отцом Мишнером. Причем за мой счет. Вас что-то не устраивает?
Ее раздражение было почти таким же, как у Тома Кили. Интересно, подумала она, почему она всегда притягивает таких самоуверенных типов?
— Когда надо ехать?
— Секретарь Папы вылетает завтра утром и будет в Бухаресте к обеду. Я думаю, вам лучше вылететь сегодня вечером и опередить его.
— А куда мне ехать потом?
— Отец Мишнер должен встретиться со священником по имени Андрей Тибор. Он на пенсии, работает в приюте в деревушке Златна, что в сорока милях к северу от Бухареста. Вы не знаете это место?
— Слышала.
— Тогда вам не составит труда выяснить, что будет делать и о чем будет говорить Мишнер, пока будет там. Он везет с собой какое-то письмо Папы. Если бы вы узнали его содержание, я бы стал ценить вас еще выше.
— А вы не слишком многого хотите?
— Вы изобретательная женщина. Пустите в ход ваше обаяние, которое так нравится Тому Кили. Тогда ваша миссия увенчается полным успехом.
И в трубке раздались гудки.
Глава XIII
Ватикан
9 ноября, четверг
17.30
Валендреа стоял у окна своего кабинета на третьем этаже. В садах Ватикана продолжали ловить остатки летнего тепла высокие кедры, пинии и кипарисы. С тринадцатого века папы прогуливались по вымощенным дорожкам среди лавровых и миртовых деревьев, любуясь классическими скульптурами, бюстами и бронзовыми барельефами.
Он вспоминал, как ему раньше нравились эти сады. Тогда он только что закончил семинарию и получил назначение в единственный в мире город, отвечавший его амбициям. По всем аллеям Ватикана сновали молодые честолюбивые священники, стремящиеся сделать карьеру. В те годы первые роли в Курии играли итальянцы.
Но после Второго Ватиканского собора все изменилось, а теперь Климент пошел в своих нововведениях еще дальше. Каждый день с четвертого этажа поступали все новые и новые распоряжения, перетасовывающие священников, епископов и кардиналов. В Рим приглашали все больше и больше клириков из стран Европы, Африки и Азии. Сначала Валендреа пытался всячески затягивать с их назначением, надеясь, что Климент протянет недолго. Потом ему пришлось смириться с необходимостью выполнять указания Папы.
В священной коллегии кардиналов итальянцы уже остались в меньшинстве. Пожалуй, последним из их породы был Павел VI. В последние годы понтификата Павла Валендреа посчастливилось оказаться в Риме, где он попал в поле зрения кардинала из Милана. К 1983 году Валендреа стал уже архиепископом. В конце концов Иоанн Павел II пожаловал ему красную шапочку кардинала. Безусловно, поляк сделал это, чтобы не портить отношения с местными верующими. Но только ли из-за этого?
О консервативных взглядах Валендреа, как и о его исполнительности, ходили легенды. Иоанн Павел назначил его префектом Конгрегации
[9] по евангелизации
[10] народов мира.
На этом посту он координировал миссионерскую работу по всему миру, следил за строительством церквей, устанавливал границы епархий и отвечал за профессиональную подготовку священников. Благодаря своей деятельности он прекрасно изучил церковь изнутри и смог исподволь завоевать значительную поддержку среди потенциальных кардиналов. Он хорошо помнил слова отца. «Окажи другим услугу — и они окажут услугу тебе».
Так и есть.
Скоро он получит подтверждение этому. Он отвернулся от окна.
Амбрози уже улетел в Румынию. Когда Паоло не было рядом, Валендреа его всегда не хватало. Только ему кардинал мог полностью доверять. Амбрози понимал его с полуслова. Знал, что им движет. А сейчас им вместе предстояло выбрать самый подходящий момент для наступления, точно взвесить каждый шаг, причем шансов на неудачу было гораздо больше, чем на успех.
Возможность стать Папой предоставляется нечасто. В одном конклаве он уже участвовал, и вскоре предстоит еще один. Стоит ему снова потерпеть поражение, и следующий Папа, если с ним не случится ничего непредвиденного, переживет его. Достигнув восьмидесяти, он автоматически лишится права участвовать в конклаве — Валендреа до сих пор не мог простить Павлу это нововведение, — и никакие километры магнитофонных пленок с записанной на них секретной информацией не смогут помочь ему.
Он посмотрел на висящий в кабинете портрет Климента XV. Протокол требовал, чтобы повсюду висело изображение этого ненавистного человека, хотя Валендреа предпочел бы созерцать портрет Павла VI, итальянца по рождению и потомка древних римлян по характеру. Павел был превосходным Папой, не сдавал позиций церкви и шел только на минимальные уступки этим нынешним умникам. Сам Валендреа управлял бы Святым престолом точно так же. Отдай немногое, чтобы удержать большее. Со вчерашнего дня он не переставал думать о Павле. Как сказал Амбрози об отце Тиборе?
Он единственный ныне живущий человек, кроме самого Климента, видевший документы из хранилища, где говорится о Фатимских чудесах.
Но это не так.
Валендреа мысленно вернулся в 1978 год.
* * *
«Идите за мной, Альберто».
Павел VI поднялся на ноги и растер правое колено. В последние годы престарелый понтифик много болел. Его мучили бронхиты, грипп, болезни мочевого пузыря и почек, кроме того, ему удалили простату. Он спасался от инфекций огромными дозами антибиотиков, но лекарства ослабляли его иммунную систему и истощали его силы. Павел особенно страдал от артрита, и Валендреа искренне сочувствовал старику. Приближался конец, но наступал он мучительно медленно.
Папа шаркающей походкой вышел из своих апартаментов на четвертом этаже и направился к площадке специального лифта. Был поздний майский вечер, за окнами грохотала гроза, и в Апостольском дворце было безлюдно. Павел отпустил своих телохранителей, сказав, что он и его личный секретарь скоро вернутся. Остальные два папских секретаря были ему сейчас не нужны.
Из своей комнаты вышла сестра Джакомина. Она была частью папской домашней прислуги и выполняла обязанности личной медсестры Павла. Церковь давно постановила, что все женщины, выполняющие обязанности прислуги клириков, должны быть не моложе установленного каноном возраста. Это правило казалось Валендреа забавным. Иными словами, это должны быть исключительно безобразные старухи.
«Вы куда, Святой Отец?» — спросила монахиня так, как будто обращалась к ребенку, решившему выйти из комнаты без разрешения.
«Не беспокойтесь, сестра. У меня есть еще дела».
«Вы должны отдыхать. Вы же знаете».
«Я скоро вернусь. Я хорошо себя чувствую, и у меня действительно важное дело. Отец Валендреа побудет со мной».
«Но не больше чем полчаса. Ясно?»
Павел улыбнулся: «Обещаю. Полчаса — и я лягу».
Монахиня вернулась к себе, а они пошли к лифту. Оказавшись на первом этаже, Павел заковылял по лабиринту коридоров ко входу в архив.
«Альберто, я откладывал это много лет. Сегодня пора это исправить».
Павел шел медленно, опираясь на трость, и Валендреа замедлил шаг, чтобы не обгонять его. Ему больно было смотреть на этого некогда сильного и влиятельного человека. Джованни Батиста Монтини был сыном известного итальянского адвоката. Ценой упорного труда он сделал карьеру в Курии и в конце концов получил высокую должность в государственном секретариате. Впоследствии он стал архиепископом Милана и так успешно управлял своей епархией, что обратил на себя внимание членов священной коллегии, где преобладали итальянцы, увидевшие в нем естественного преемника влиятельного и популярного Иоанна XXIII. Джованни прекрасно справлялся с обязанностями Папы, хотя на время его правления выпал нелегкий период в жизни престола после Второго Ватиканского собора. Безусловно, и церкви, и самому Валендреа будет очень не хватать его. В последнее время ему посчастливилось проводить много времени в обществе Павла. Старый неутомимый воин явно симпатизировал ему. Речь даже заходила о возможном назначении Валендреа епископом, и тот надеялся, что Павел успеет пожаловать ему этот сан прежде, чем его призовет Господь.
Они вошли в архив. При появлении Павла префект опустился на колени.
«Что вам угодно, Святой Отец?»
«Откройте, пожалуйста, хранилище».
Валендреа понравилось, что Павел ответил на вопрос приказанием. Префект поспешно достал связку огромных ключей и повел Папу и его секретаря в неосвещенное помещение архива. Павел медленно пошел за ним, и когда они дошли до входа, префект уже закончил возиться с замком от металлической решетки и включил тусклое освещение. Валендреа знал, что в хранилище нельзя войти без разрешения Папы. Это был секретный архив наместника Христа. Его неприкосновенность осмелился нарушить лишь Наполеон — и поплатился за это.
Войдя в помещение без окон, Папа указал на старинный черный сейф: «Откройте его».
Префект повиновался и начал вращать диски с цифрами, набирая код. Двустворчатая дверь распахнулась. Медные петли не издали ни звука. Папа опустился в одно из трех кресел.
«Можете идти», — сказал Павел, и префект удалился.
«Мой предшественник был первым, кто прочел третье Фатимское откровение. Потом он велел запечатать его и положить в этот сейф. Пятнадцать лет я боролся с искушением прийти сюда».
Валендреа растерялся: «Но ведь в тысяча девятьсот шестьдесят седьмом Ватикан постановил, что конверт с откровением останется запечатанным. Разве вы тогда не прочитали его?»
«Курия делает многое от моего имени, о чем я даже не знаю. Правда, об этом откровении мне рассказали. Потом».
Валендреа подумал, не зря ли он задал этот вопрос. Надо будет внимательнее следить за тем, что говоришь.
«Это странная история, — сказал Павел. — Матерь Божья явилась трем деревенским детям — не священнику, не епископу, не Папе. А трем неграмотным детям. Она всегда выбирает самых смиренных, самых кротких. Может быть, небеса желают сообщить нам что-то важное?»
Валендреа было хорошо известно, как послание Девы Марии, переданное через сестру Люсию, попало из Португалии в Ватикан.
«Я никогда не придавал особого значения словам этой достойной сестры, — сказал Павел. — В тысяча девятьсот шестьдесят седьмом в Фатиме я встречался с ней. Многие критиковали меня за эту поездку. Реформаторы в один голос утверждали, что я свожу на нет все достижения Ватиканского собора. Слишком полагаюсь на сверхъестественное. Ставлю Деву Марию превыше самого Христа. Но я знал, что делаю».
Валендреа заметил, что в глазах Павла блеснул огонь. У этого старого воителя еще оставались силы.
«Я знал, что молодежь особенно почитает Деву. Так что мой визит был для них важен. Они видели, что Папе небезразличны их чувства. И я оказался прав, Альберто. Сегодня Деву почитают как никогда».
Он понимал, что Павел относится к Мадонне с благоговением и всегда искренне поклоняется Ей. Некоторым казалось, что даже слишком.
Павел указал на сейф: «Четвертый ящик слева, Альберто. Открой и принеси сюда то, что там увидишь».
Валендреа повиновался и выдвинул массивный металлический ящик. Внутри лежал небольшой деревянный футляр, запечатанный восковой печатью с папским гербом Иоанна XXIII. Наклейка на футляре гласила: SECRETUM SANCTI OFFICIO. Тайна Святого престола. Он передал футляр Павлу, и тот взял его дрожащими руками и внимательно осмотрел.
«Говорят, что ярлык наклеил Пий Двенадцатый, а запечатать его велел сам Иоанн. Теперь и мне пора узнать, что там. Альберто, снимите печать».
Он поискал взглядом подходящий инструмент. Ничего не увидев, он прижал печать к металлическому углу двери сейфа, вдавил металл в воск и сломал печать. Затем вернул футляр Павлу.
«Ловко», — сказал Папа.
В ответ на похвалу Валендреа кивнул.
Павел установил футляр на коленях и достал из-под сутаны очки. Понтифик не спеша надел дужки на уши, открыл крышку и вынул два бумажных конверта. Отложив один из них, он развернул второй. Валендреа увидел старый свернутый лист белой бумаги, в который был вложен другой, гораздо новее. Оба были исписаны.
Папа начал изучать более старый текст.
«Это подлинник записей сестры Люсии, — сказал Павел. — К сожалению, я не читаю по-португальски».
«Я тоже, Святой Отец».
Павел передал ему письмо. Текст занимал около двадцати строк, написанных черными выцветшими чернилами. Валендреа с волнением подумал, что до него к этой бумаге прикасались только сестра Люсия, видевшая саму Деву Марию, и Папа Иоанн XXIII.
Павел взял в руки более новую страницу.
«А вот перевод».
«Перевод, Святой Отец?»
«Иоанн тоже не читал по-португальски. Для него письмо перевели на итальянский».
Этого Валендреа не знал. Значит, к бумаге прикасались и руки какого-нибудь служащего Курии, которому поручили сделать перевод, а потом наверняка заставили дать клятву сохранить содержание письма в тайне. Сейчас его, скорее всего, уже нет в живых.
Павел развернул второй лист бумаги и начал читать. На его лице отразилось недоумение.
«Я никогда не был силен в толковании иносказаний». Папа уложил бумаги обратно в конверт и взял другой. «А вот продолжение письма».
Павел развернул бумаги, и снова один лист оказался гораздо старше второго.
«Опять на португальском».
Павел взглянул на второй лист.
«А здесь по-итальянски. Еще один перевод».
Валендреа наблюдал, как Павел читает. На лице Папы недоумение сменилось глубокой тревогой. Он еще раз пробежал глазами перевод, и его дыхание участилось, брови сдвинулись, а лоб прорезали морщины.
Папа ничего не сказал. Промолчал и Валендреа. Он не посмел просить разрешения прочесть письмо.
Папа начал перечитывать текст в третий раз.
Павел облизнул потрескавшиеся губы и пошевелился в кресле. Черты лица старика выражали изумление. На мгновение Валендреа испугался.
Павел был первым из пап, объехавшим весь мир. Он сдержал азарт реформаторов церкви и сумел призвать их к умеренности. Он выступал в ООН и говорил: «Войны должны прекратиться». Павел объявил применение контрацептивов греховным и даже не дрогнул, несмотря на бурю протестов, потрясших самое основание церкви. Он подтвердил незыблемость безбрачия священников и отлучал от церкви диссидентов. Он пережил покушение на Филиппинах, а затем бросил открытый вызов террористам, идя во главе траурной процессии за гробом премьер-министра Италии, своего друга. Понтифик был видавшим виды человеком, и его нелегко было запугать. Но то, что было написано в письмах, потрясло его.
Павел спрятал письмо в конверт, убрал оба свертка в деревянный футляр и захлопнул крышку.
«Положи на место», — почти неслышно сказал Папа, опустив голову, и, не глядя на Альберто, протянул ему футляр. На его белой сутане остались кусочки малинового воска. Павел стряхнул их, как споры какой-то болезни.
«Я ошибся. Не надо было приходить сюда».
Папа вновь собрался с духом. К нему вернулось самообладание.
«Когда поднимемся наверх, сделай, как я скажу. Ты лично запечатаешь футляр. Открывать его будет нельзя под страхом отлучения от церкви. Никому».
* * *
Но на Папу этот запрет не распространяется, подумал Валендреа. Климент XV мог в любое время входить в хранилище.
И немец пользовался своим правом.
Валендреа давно было известно о существовании переводчика писем сестры Люсии, но его имя он узнал только вчера. Отец Андрей Тибор. И его занимали три вопроса.
Зачем Климент все время приходил в хранилище?
Зачем Папе понадобилось отыскать Тибора?
И самое главное: что было известно этому переводчику?
Сейчас он не мог ответить ни на один из этих вопросов.
Но как знать, может быть, через несколько дней с помощью Колина Мишнера, Катерины Лью и Амбрози он будет знать ответы на все три.
Часть II Смерть праведника
Глава XIV
Румыния, Бухарест
10 ноября, пятница
11.15
Мишнер спустился по металлическому трапу на покрытый масляными пятнами бетон аэропорта Отопени. Пассажиров было немного — лайнер компании «Бритиш эруэйз», на котором он прилетел, оказался полупустым, и, кроме этого, это был четвертый самолет во всем аэропорту. До этого он бывал в Румынии один раз — когда служил в государственном секретариате Ватикана под руководством Фолкнера, занимавшего тогда пост кардинала. Он работал в отделе международных отношений, подразделении Международного директората, и занимался дипломатической деятельностью.
Между Ватиканом и румынскими церковными властями уже не одно десятилетие велись споры из-за собственности Католической церкви, переданной после Второй мировой войны православным. В том числе католики лишились нескольких старинных монастырей, которыми церковь издавна владела на основании древней латинской традиции. С падением коммунизма в страну вернулась религиозная свобода, но бесконечные споры между церквями из-за принадлежащего им имущества продолжались и уже несколько раз приводили к яростным взаимным нападкам католиков и православных.
После крушения режима Чаушеску Иоанн Павел II начал диалог с новым румынским правительством и даже совершил официальный визит в эту страну. Дело продвигалось медленно. В последовавших после визита Павла II переговорах участвовал Мишнер. В последнее время наметились какие-то шаги с румынской стороны. Кроме двадцати двух миллионов православных, страну населяет без малого два миллиона католиков, и к их голосу, похоже, начали прислушиваться. Климент не скрывал своего желания посетить Румынию, но все разговоры о визите Папы лишь приводили к обострению споров вокруг церковной собственности.
Это была очередная сложная политическая миссия. Мишнер к тому времени уже перестал быть священником. Он превратился в министра, дипломата и доверенное лицо Папы. Но едва Климент испустит дух, как все это закончится. Наверное, Мишнер снова станет обычным священником. За всю свою карьеру он никогда по-настоящему не возглавлял приход. Возможно, миссионерская деятельность даже пошла бы ему на пользу. Кардинал Нгови уже заводил с ним разговор о работе в Кении — Африка могла стать самым подходящим местом почетной ссылки для бывшего папского секретаря, особенно если Климент не успеет назначить его кардиналом.
Подходя к терминалу аэропорта, Мишнер постарался выбросить из головы все сомнения относительно своего будущего.
Воздух здесь был прохладным — чуть ниже десяти градусов, как объявил перед посадкой пилот. Небо затянуто низкими облаками, не пропускающими к земле солнечный свет.
В здании терминала он направился к стойке паспортного контроля. Рассчитывая, что поездка продлится день, от силы два, он не стал брать с собой много вещей — только небольшая сумка, висевшая на плече. Помня о просьбе Климента не привлекать к себе внимания, надел в дорогу обычные джинсы, свитер и легкую куртку.
Ватиканский паспорт избавлял от необходимости платить визовый сбор. Пройдя таможенный контроль, он тут же взял напрокат помятый «форд-фиеста» в компании «Евродоллар» и спросил у работника проката дорогу в Златну. Его неплохие способности к языкам позволили понять большую часть объяснений рыжеволосого румына.
Перспектива путешествовать в одиночку по одной из беднейших стран Европы не особенно радовала его. Накануне он прочитал несколько официальных обращений румынских властей, призывавших приезжих быть внимательными, особенно в темное время суток и вне больших городов. Он бы предпочел заручиться поддержкой папского нунция в Бухаресте. Кто-нибудь из его подчиненных мог бы стать водителем и выступить в качестве проводника, но Климент сразу отверг эту возможность. Так что Мишнеру пришлось самому сесть за руль взятой напрокат машины, и, с помощью карты найдя нужное шоссе, он направился на северо-запад, в сторону Златны.
* * *
Катерина приехала в Златну два часа назад и час потратила на расспросы об отце Андрее Тиборе. Расспрашивала она с осторожностью, поскольку румыны проявляли к ее расспросам какое-то повышенное любопытство, если не сказать больше. Как сообщил ей Валендреа, рейс Мишнера должен был прибыть в начале двенадцатого. Путь от Бухареста длиной в девяносто миль займет у него не меньше двух часов. На ее часах было двадцать минут второго. Так что если его рейс не задержался, ждать осталось недолго.
Она спокойно изучала прохожих, прогуливаясь по центральной городской площади на западной стороне города. Булыжники, которыми мостили эту площадь, плохо и неаккуратно подгоняли друг к другу, многих и вовсе не было, некоторые раскрошились и рассыпались на части. Люди, деловито снующие мимо нее во всех направлениях, были заняты поиском пищи, воды и тепла. Разрушенная брусчатка волновала их меньше всего.
Возвращение на родину вызывало у нее странное, но приятное чувство. Родилась и училась Катерина в Бухаресте, но почти все ее детство прошло в Закарпатье, далеко в Трансильвании. Эти места были для нее не сказочной родиной вампиров и оборотней, а Эрдели — страной бескрайних лесов, неприступных замков и отзывчивых людей. Здешняя культура представляла собой смесь венгерской и немецкой с примесью цыганских обычаев. Ее отец считал себя потомком саксонских колонистов, поселенных здесь еще в двенадцатом веке для охраны горных перевалов от кочевников-татар. Выходцы из этих европейских родов пережили и венгерских деспотов, и румынских королей, и только коммунистические правители послевоенной Румынии смогли истребить их.
Родители ее матери были цыганами, к которым коммунисты никаких симпатий не испытывали. Они эксплуатировали широко распространенную неприязнь к цыганам со стороны коренного населения. Вид Златны с ее деревянными домиками, резными верандами и вокзалом в индийском стиле напомнил ей деревню, где жили ее дед и бабка.
Если Златна уцелела после всех случившихся в этой местности землетрясений и пережила коллективизацию Чаушеску, то деревне ее матери не повезло. Она, как и две трети румынских деревень, была торжественно стерта с лица земли, а жителей загнали в бесцветные однотипные многоквартирные дома. Родителей ее матери даже заставили самих снести собственный дом! Программа правительства называлась «Сочетание крестьянского опыта с марксистской практикой». Увы, большинство румын даже не заметили исчезновения цыганских деревушек. Она помнила, как однажды приехала к деду и бабке в их бездушную квартирку, в серых унылых комнатушках которой не осталось и следа от теплоты их прежнего жилья.
Позже в Боснии это назовут этнической чисткой. Чаушеску заявлял, что это шаг к прогрессивной жизни. А она считала действия правительства просто безумием. Теперь вид и звуки Златны снова вызвали в ней эти неприятные, будоражащие душу воспоминания.
Хозяин маленького магазинчика сказал ей, что неподалеку есть три государственных сиротских приюта. Тот, где работает отец Тибор, считается худшим из них. Его барак находится к западу от города. Там содержатся неизлечимо больные дети — последствие еще одного бредового новшества Чаушеску.
Диктатор запретил пользоваться контрацептивами и постановил, чтобы до сорока пяти лет каждая женщина родила по меньшей мере пятерых. В результате в стране появилось детей больше, чем родители были в состоянии прокормить. Беспризорность в стране стала обычным явлением. Многие детские жизни уносили СПИД, туберкулез, гепатит и сифилис. Повсюду стали появляться приюты, мало чем отличающиеся от мусорных свалок, куда на попечение чужих людей выбрасывали нежеланных детей.
Еще она узнала, что Тибор — болгарин, что ему под восемьдесят, а может, и больше, никто точно не знает. Он слывет благочестивым человеком, поскольку отказался от спокойной жизни на пенсии, чтобы заботиться о несчастных детях, которым скоро предстояло явиться перед Создателем. Она представила себе, какое нужно иметь мужество, чтобы утешать умирающего ребенка, чтобы говорить десятилетнему мальчику, что скоро он окажется в гораздо лучшем, чем этот, мире.
Сама она не верила в такие утешения: Катерина с детства была атеисткой. Религия, как и сам Бог, создана людьми. Для нее все объясняла не вера, а простая политика. Если запугать людей и заставить их бояться кары некоего могущественного существа, то их проще держать в повиновении. Нет, верить надо только в себя, рассчитывать на собственные силы и самому прокладывать себе дорогу. Молитвы — это для слабых и ленивых.
Ей молитвы не нужны.
Она взглянула на часы. Половина второго, даже чуть больше. Пора ехать в приют.
Катерина понятия не имела, что станет делать, когда приедет Мишнер.
Но она что-нибудь придумает.
* * *
Подъезжая к приюту, Мишнер сбросил скорость. Часть пути от Бухареста он проделал по автостраде, широкой четырехполосной трассе, как ни странно, находившейся в очень хорошем состоянии. Зато о дороге, по которой он ехал потом, этого сказать было никак нельзя — ее поверхность была изрыта выбоинами и напоминала лунный пейзаж. И стоявшие на ней указатели составлены настолько бестолково, что он дважды сбился из-за них с пути. В нескольких милях отсюда он пересек реку Олт, пронесся над живописным ущельем между поросшими лесом скалистыми берегами. Ближе к северу равнинная сельская местность сменилась холмами, а затем и горами. Он не раз видел, как на горизонте змеится черный дым заводских труб.
В Златне он расспросил об отце Тиборе местного мясника, и тот охотно рассказал ему, как найти священника. Приют располагался в двухэтажном здании с красной черепицей. Выбоины и трещины в черепице говорили о здешнем сернистом воздухе, от которого у Мишнера сразу запершило в горле. На окнах стояли металлические решетки, стекла во всю длину затянуты пленкой. Многие из них закрашены белой краской, и он не мог понять, с какой целью это сделано: чтобы ничего не было видно снаружи или изнутри.
Заехав в обнесенный стеной двор, Мишнер наконец остановил машину.
Твердая почва густо заросла сорняками. Во дворе уныло приткнулась ржавая горка, рядом покосившиеся качели. Вдоль дальней стены текла какая-то черная и густая жидкость, видимо как раз и издававшая тот отвратительный запах, который сразу бросился Мишнеру в ноздри. В дверях здания появилась монахиня в длинном коричневом платье.
— Здравствуйте, сестра. Я отец Колин Мишнер. Мне нужен отец Тибор.
Он говорил по-английски, надеясь, что она поймет, и для верности улыбнулся.
Пожилая женщина сложила ладони и приветствовала его легким поклоном.
— Заходите, отец. Я не сразу поняла, что вы священник.
— Я на отдыхе и решил оставить сутану дома.
— Вы друг отца Тибора?
Она говорила на превосходном английском без всякого акцента.
— Не совсем. Скажите ему, что приехал его коллега.
— Он в доме. Проходите.
Она неуверенно остановилась.
— Скажите, отец, вам раньше приходилось бывать в таких местах?
Вопрос показался ему странным.
— Нет, сестра.
— Пожалуйста, наберитесь терпения.
Он кивнул, показывая тем самым, что понял ее, и поднялся вслед за ней по крошащимся каменным ступенькам. Внутри здания стоял запах мочи, экскрементов и запустения. Сдерживая тошноту, он старался не вдыхать глубоко. Инстинктивное желание заткнуть нос он решил подавить, чтобы не выглядеть «ватиканским чистюлей». Под его подошвами хрустели осколки стекла, со стен, как сгоревшая на солнце кожа, свисала отслаивающаяся краска.
Из комнат начали показываться дети. Их было много, около тридцати, и только мальчики всех возрастов, от почти младенцев до подростков, с бритыми головами — от вшей, как объяснила монахиня. Они обступили Мишнера. Некоторые хромали, у других была нарушена координация движений. Дети страдали косоглазием и дефектами речи. Они все протягивали к нему потрескавшиеся руки, настойчиво добиваясь его внимания. Голоса их звучали хрипло, говорили они на разных языках, но большинство по-русски и по-румынски. Кто-то спрашивал его, кто он такой и зачем приехал. Его еще в городе предупредили, что почти все дети здесь неизлечимо больны или страдают серьезными отклонениями в развитии. Картина казалась еще более ужасной из-за того, что дети были одеты в какие-то жалкие обноски, просто отрепья, а некоторые из них ходили вовсе с голыми ногами. Все страшно худые, у многих не хватает зубов, руки, ноги и лица покрыты болячками или открытыми язвами. Мишнер старался держаться осторожно. Накануне он прочел, что среди румынских сирот свирепствует ВИЧ.
Он собрался с мыслями и только хотел сказать, что Бог их не оставит и что в их страданиях есть глубокий смысл. Но не успел он раскрыть рот, как в коридор вышел высокий старик в черной сутане священника, но без положенного к ней белого воротника. На руках старик держал маленького мальчика, тот прижимался к нему, обнимал за шею, гладил по коротким белым волосам. Лицо старика, манера держаться и походка говорили о его смирении и доброте. За очками в хромовой оправе скрывались круглые карие глаза под густыми белыми бровями. Несмотря на его худобу, у него были сильные и мускулистые руки.
— Вы отец Тибор? — спросил Мишнер по-английски.
— Мне сказали, что вы мой коллега. — Он говорил на английском с сильным восточноевропейским акцентом.
— Я отец Колин Мишнер.
Старик опустил ребенка на пол.
— Димитру пора принимать процедуры. Почему я должен откладывать их из-за вас?
Мишнер не ожидал подобного недружелюбного приема.
— Ваша помощь нужна Папе.
Тибор глубоко вздохнул:
— Неужели он наконец решил обратить внимание на то, что здесь творится?
Мишнер хотел поговорить с ним наедине, и присутствующие, особенно монахиня, мешали ему.
— У меня к вам разговор.
Отец Тибор безучастно взглянул на своего гостя. Мишнер поймал себя на мысли, что поражен тем, в какой хорошей форме находится этот старик. Хорошо бы и Мишнеру, дожив до восьмидесяти, быть хоть немного похожим на него.
— Сестра, заберите детей. И сделайте Димитру процедуры.
Монахиня взяла мальчика на руки и, собрав остальных, повела их вниз. Отец Тибор на ходу давал ей какие-то указания по-румынски, и Мишнер даже понял кое-что, но захотел узнать больше:
— Какие процедуры ему делают?
— Мы массируем ему ноги и надеемся, что он когда-нибудь сможет ходить. Шансов мало, но это все, что мы можем.
— А врачи?
— Хорошо, если нам есть чем их накормить. О врачах мы и не мечтаем. — Старик отвечал неохотно.
— Зачем вы это делаете?
— Странно слышать такой вопрос от священника. Мы нужны этим детям.
Мишнер все еще не мог отойти от потрясения.
— И так по всей стране?
— Здесь еще ничего. Мы тут, как смогли, привели все в порядок. Но, как видите, еще многое не сделано.
— А как с деньгами?
— Только то, что дают нам благотворительные организации. От правительства мы получаем крохи, а от церкви почти ничего, — покачал головой Тибор.
— Вы сами решили приехать сюда?
Старик кивнул:
— После революции. Я прочел об этих приютах и понял, что мое место здесь. Это было десять лет назад. С тех пор я ни разу не уезжал отсюда.
В тоне священника по-прежнему слышалась недоброжелательность, и Мишнер решился спросить:
— Почему вы так враждебны ко мне?
— Интересно, что понадобилось секретарю Папы от бедного старика.
— Вам известно, кто я?
— Я кое-что знаю о внешнем мире.
Андрей Тибор не глуп. Видимо, Иоанн XXIII знал, что делал, когда именно ему поручил перевести записи сестры Люсии.
— У меня письмо от Святого Отца.
Тибор вздохнул и осторожно взял Мишнера под руку.
— Этого я и боялся. Пройдемте в часовню.
Они пошли по коридору ко входной двери. Часовней служила крошечная комнатка, пол устлан грязными кусками картона. Стены из голого камня, а потолок из потрескавшегося дерева. Единственное, что придавало помещению благочестивый вид, — это принесенный откуда-то оконный витраж, изображавший Мадонну с вытянутыми вперед руками, готовую обнять всех ищущих утешения.
Тибор показал на витраж:
— Я нашел его неподалеку отсюда в церкви, которая шла на снос. Один волонтер из молодежного отряда помог его установить. Детям очень нравится.
— Вы знаете, зачем я приехал?
Тибор не ответил.
Мишнер достал из кармана голубоватый конверт и передал старику.
Священник подошел к окну. Разорвал конверт и вынул письмо Климента. Напрягая зрение в плохо освещенной комнате и держа бумагу на значительном расстоянии от глаз, с трудом начал читать.
— Я давно не читал по-немецки, — заметил он, — но, кажется, не разучился.
Тибор закончил читать.
— Когда я в первый раз написал Папе, я надеялся, что он просто выполнит мою просьбу, и не больше.
Мишнеру очень хотелось узнать, в чем заключалась просьба, но вместо этого спросил:
— У вас готов ответ для Святого Отца?
— У меня готово множество ответов. Какой вам нужен?
— Это решать вам.
— Если бы все было так просто.
Он поднял голову в сторону витража:
— Она сама все усложнила.
Тибор помолчал, а затем обернулся к Мишнеру:
— Вы остановились в Бухаресте?
— Я должен был так поступить?
Тибор отдал ему конверт.
— Недалеко от площади Революции есть кафе «Кром». Найти легко. Приходите туда в восемь. Я все обдумаю и дам вам ответ.
Глава XV
Румыния
10 ноября, пятница
15.00
Мишнер ехал на юг, в Бухарест, пытаясь не вспоминать о приюте.
Как и многие из этих несчастных брошенных детей, он не знал родителей. Много позже, уже став взрослым, он узнал, что его мать жила в небольшой ирландской деревушке Клогхин, к северу от Дублина. Когда она забеременела, ей не было и двадцати, она была не замужем. Кто был отец, неизвестно — по крайней мере, сама она упорно скрывала его имя. В те времена об абортах и речи не было, а в Ирландии к женщинам, рожавшим вне брака, окружающие относились с презрением, граничащим с жестокостью.
На помощь пришла церковь.
Архиепископ Дублина называл подобные места центрами деторождения, а на самом деле это были жуткие и бесчеловечные приюты, похожие на тот, где он только что побывал. За детьми ухаживали монахини — но не заботливые и внимательные, как в Златне, а суровые женщины, обращавшиеся с роженицами как с преступницами.
До и после родов женщин заставляли за гроши — или вообще бесплатно — выполнять унизительную работу в ужасных условиях. Некоторых били, других морили голодом и почти со всеми обращались бесчеловечно. Церковь видела в них закоренелых грешниц, и единственным путем к спасению считалось принудительное раскаяние. В большинстве своем в приют попадали простые сельские девушки, у которых не имелось средств, чтобы вырастить ребенка. Кто-то вступил в незаконную связь, после которой сожитель или отказывался от своего отцовства, или не хотел его разглашать. Были и замужние, которым не посчастливилось забеременеть против желания их мужей. Все женщины боялись позора. Ни одна не хотела привлекать внимание ни к себе, ни к своей семье ради сохранения в доме нежеланного ребенка.
Новорожденные оставались в приюте год или два, пока их постепенно готовили к разлуке с матерью, день ото дня давая все меньше времени побыть вместе. О том, что они больше не увидятся, матери сообщали лишь накануне. Усыновлять детей разрешалось только католикам, причем с них требовали обязательство воспитывать ребенка в духе церкви и не разглашать его происхождение. Денежные пожертвования в фонд Попечительского общества Святого Сердца, отвечавшего за такие приюты, сдержанно приветствовались. Впоследствии детям разрешалось сообщить об усыновлении при одном условии: приемные родители давали обещание говорить детям, что настоящие мама с папой умерли. Большинство настоящих матерей это вполне устраивало — это давало им надежду, что со временем об их позоре забудут. Было не обязательно, чтобы все знали, что они отдали ребенка на сторону.
Мишнер хорошо помнил, как однажды спустя годы он посетил тот приют, где родился. Серое здание из известняка, спрятавшееся в лесистой долине в местечке Киннегад недалеко от побережья Ирландского моря. Он прошел по заброшенному помещению, пытаясь представить себе убитую горем мать, которая тайком крадется в приют накануне расставания со своим ребенком, пытаясь собрать все мужество для прощания с ним и не понимая, как Бог и церковь допускают такие мучения. Неужели это такой страшный грех? Если да, то разве грех отца ребенка менее тяжел? Почему же вся вина выпадает на ее долю? И вся боль тоже.
Он стоял у окна на втором этаже и смотрел на растущее во дворе тутовое дерево. Тишину нарушал лишь обжигающий ветер, звучавший в пустых комнатах и напоминающий голоса детей, когда-то томившихся здесь. Он представил себе пронизывающий насквозь ужас, охватывавший женщину, когда та бросала последний взгляд на своего ребенка, которого уносили в салон автомобиля. Среди этих женщин была его мать. Он никогда не увидит ее, не узнает, какая она была. Его мать. И то немногое, что он знал о себе, он знал лишь благодаря ненадежной памяти одной из монахинь.
Таким образом Ирландию покинули более двух тысяч детей. Как сложились их судьбы — кто знает? Светловолосого зеленоглазого мальчика ждал город Саваннан в далеком штате Джорджия. Его приемный отец был адвокатом, а приемная мать целиком посвятила себя новому сыну. Он вырос на побережье Атлантики в зажиточной среде. Колин прекрасно окончил школу и стал священником и юристом — к огромной радости своих приемных родителей. Затем отправился в Европу, где обрел покровительство одинокого епископа, полюбившего его как родного сына. Теперь он служил этому епископу, уже ставшему Папой, главой церкви.
Он очень любил своих приемных родителей. Они сдержали слово и всегда говорили ему, что его настоящие папа и мама погибли. Мать поведала ему правду только на смертном одре. Это было признание святой женщины своему сыну, священнику, которое и он сам, и Господь, конечно, могли ей простить.
«Я все эти годы думала о ней, Колин. Как она переживала, когда мы увозили тебя. Все уверяли меня, что это лучший выход. И я сама пыталась убедить себя в этом. Но я до сих пор о ней думаю».
Она уже задыхалась и не находила слов.
«Мы так хотели ребенка. А епископ сказал, что без нас тебе придется очень плохо. Ты никому не будешь нужен. Но я все равно думаю о ней. Я хочу попросить у нее прощения. Хочу сказать ей, что хорошо воспитала тебя. Любила тебя, как настоящая мать. Может быть, она простила бы нас».
Но просить прощения было не за что. Виновато общество. Виновата церковь. А не дочь фермера из Джорджии, которой не суждено было родить собственного ребенка. Она не сделала ничего предосудительного, и он часто просил Господа упокоить ее душу с миром.
Теперь он редко думал об этом, но посещение приюта всколыхнуло воспоминания юности. Ему все еще чудился зловонный приютский запах, и, пытаясь избавиться от него, Мишнер опустил стекло и вдыхал холодный осенний воздух.
Эти дети никогда не окажутся в Америке, никогда не обретут любящих родителей. Их мир ограничен неприступной серой стеной, решетками на окнах здания, в котором нет света и почти не работает отопление. Там они и умрут, одинокие и никому не нужные, кроме нескольких монахинь и одного старого священника.
Глава XVI
Румыния, Бухарест
10 ноября, пятница
17.00
Мишнер предпочел остановиться в скромной небольшой гостинице около очаровательного парка, подальше от площади Революции и оживленных студенческих кварталов. Номера здесь были маленькими и аккуратными, с мебелью в стиле ар деко, совершенно не подходящей к остальной обстановке. В его номере оказалась раковина и даже работающий кран с горячей водой, но душ и туалет были общего пользования и находились в коридоре.
Пристроившись у окна, он доедал печенье, запивая его диетической колой, поскольку до ужина было еще далеко. Где-то неподалеку уличные куранты пробили пять часов.
Конверт, врученный ему Климентом, лежал на кровати. Мишнер прекрасно знал, что от него требуется. Теперь, когда отец Тибор прочел письмо, его требовалось уничтожить, не знакомясь с его содержанием. Климент полностью полагался на него, и пока Мишнер ни разу не подводил своего наставника, хотя свою связь с Катериной он всегда считал изменой. Ведь он нарушил свои обеты, не подчинился правилам церкви и оскорбил Господа. Такое нельзя простить. Но Климент рассудил иначе.
«Ты думаешь, что только ты не устоял перед искушением?»
«Это не оправдывает меня».
«Колин, прощение — это показатель веры. Ты согрешил и должен покаяться. Но это не означает загубить всю свою жизнь. Да и такой ли это большой грех?»
Мишнер до сих пор помнил, с каким изумлением он посмотрел тогда на архиепископа Кёльнского. Что он такое говорит?
«Ты сам считал, что поступаешь неправильно? Твое сердце так сказало?»
Ответом на оба вопроса и тогда и сейчас было «нет». Ведь он любил Катерину! От этого никуда не деться. Она появилась в его жизни тогда, когда он, сразу после смерти матери, пытался разгадать тайну своего прошлого. Она поехала с ним в этот центр деторождения в Киннегад. Потом они гуляли по скалистому берегу и смотрели на Ирландское море. Она держала его за руку и говорила, что его приемные родители очень любили его, и что ему повезло, и что жизнь свела его с такими потрясающими людьми. И она была права. Но он не мог перестать думать о своей настоящей матери. Насколько сильным должно быть давление общества, чтобы заставлять женщин жертвовать собственными детьми ради эфемерного благополучия? Зачем это все?
Он допил колу и снова взглянул на конверт. Его самому старому и близкому другу, человеку, которого он знал полжизни, грозила опасность.
Он решился. Пора действовать.
Взяв решительно конверт, он вытащил голубой бумажный лист. Текст был написан собственноручно Климентом — по-немецки.
«Отец Тибор!
Мне известно, какое задание Вы исполнили для святейшего и преподобного Иоанна XXIII. Ваше первое письмо сильно встревожило меня. „Почему церковь лжет?“ — спрашивали Вы. Тогда я действительно не понял Вас. Но после Вашего второго письма я начал осознавать, какой непростой выбор стоит перед Вами. Я много раз просматривал запись о третьем откровении, присланную Вами в первом письме, и перечитывал Ваш перевод. Почему Вы утаили это свидетельство? Даже когда Иоанн Павел II обнародовал третье откровение, Вы продолжали молчать. Если это правда, почему же Вы молчали раньше? Кто-то назвал бы Вас шарлатаном, но я знаю, что это не так. Почему? Не могу объяснить. Я просто верю Вам.
Я посылаю к Вам своего секретаря. Ему можно доверять. Вы можете рассказать отцу Мишнеру все, что сочтете нужным. Он передаст Ваши слова только мне. Если у Вас нет ответа, скажите ему это. Я смогу понять Ваше недовольство церковью. Я во многом разделяю Ваши взгляды. Но, как Вам известно, все не так просто. Пожалуйста, верните это письмо вместе с конвертом отцу Мишнеру. Заранее благодарю Вас за все, что Вы сделаете.
Да пребудет с Вами Господь.
Климент.
P. P. Servus Servorum Da».
В качестве подписи был использован официальный титул Папы. Пастор пасторов, Слуга слуг Божьих. Так Климент подписывал все официальные бумаги.
Мишнеру было неприятно, что он злоупотребил доверием Папы. Но тут явно происходило нечто чрезвычайно важное, и выбора у него не было. Очевидно, отец Тибор произвел на Папу сильное впечатление — такое, что тот даже послал к нему своего личного секретаря, чтобы он помог разрешить загадку.
«Почему Вы утаили это свидетельство?»
Какое свидетельство?
«Я много раз просматривал запись о третьем откровении, присланную Вами в первом письме, и перечитывал Ваш перевод».
Значит, обе эти бумаги находились в хранилище? В том деревянном футляре, который так часто открывал Климент?
Он положил голубой листок бумаги в конверт и, спустившись в уборную, разорвал его на кусочки и спустил их в унитаз.
* * *
Катерина слышала, как наверху, тяжело ступая по половицам, Колин Мишнер прошел по своему номеру. Глядя на потолок, она продолжала слушать, просчитывая направление его шагов, и поняла, что он не начал спускаться в холл.
Она поехала в Бухарест вслед за ним, решив, что важнее не потерять из виду его, чем продолжать следить за отцом Тибором. Ее не удивило, что он не стал останавливаться в центре города, а предпочел небольшой отель на окраине. Не стал он и заезжать в представительство папского нунция, что тоже неудивительно — ведь Валендреа предупредил, что это неофициальный визит.