— Видно, я и сам не очень-то понимаю... — Он снова покачал головой. — Вот посмотрит какой-нибудь нормальный человек на эти деревяшки и что скажет? Он скажет: «И чего этот чокнутый ниггер находит в этих старых масках? Чего это он с ними носится, покупает и развешивает по всем этим долбаным стенам, а?» Кофе готов. Вам черный?
* * *
— А как детективы обычно ведут расследование? — спросил он потом. — С чего начинают?
— Ну, ходят, смотрят. Говорят с разными людьми. Ведь смерть человека проистекает из его жизни. Разве что Ким пришил случайно какой-то маньяк? — Я похлопал по записной книжке. — Но о ее жизни вам известно не слишком много.
— Боюсь, что так.
— Поговорю с людьми, посмотрю, что они мне скажут. Может, что-то и прояснится. Появится ниточка, за которую можно ухватиться. А может, и нет.
— Попрошу своих девушек помочь. Может, им что известно.
— Да, желательно.
— Хотя они могут ничего не знать. И все же...
— Иногда люди даже не отдают себе отчет в том, что им что-то известно. Сами того не подозревают.
— А иногда судят о том, чего совсем не знают.
— Тоже верно.
Он встал, скрестил руки на груди.
— А знаете, — сказал он. — Я ведь вовсе не собирался привозить вас сюда. И не уверен, что вы хотели побывать в этом доме. Привез, даже не спросив.
— О, дом мне очень понравился!
— Спасибо. Она никогда здесь не была. Никто из них не был... Раз в неделю приходит пожилая немка, прибраться. Работает на совесть, все так и сверкает. Она единственная женщина, которая бывает в этом доме, во всяком случае, с тех пор, как я здесь поселился. Впрочем, кажется, и тех двух архитекторов не слишком интересовали женщины. Налить еще чашечку?
Кофе у него оказался необыкновенно вкусным. Я выпил уже несколько чашек, но отказаться от такого удовольствия просто не мог. Я сделал ему комплимент по этому поводу, и он объяснил, что смешивает два сорта — ямайский «Блю Маунтин» и темный жареный, колумбийский. Он тут же предложил мне в подарок фунт этой великолепной смеси, на что я ответил, что живу в гостинице и варить кофе там будет затруднительно.
Я потягивал этот божественный напиток, а он тем временем еще раз позвонил своему связному. Послушал, повесил трубку. Я спросил:
— Почему бы вам не дать мне ваш домашний номер? Или же вы держите его в секрете?
Он рассмеялся:
— Я не так часто здесь бываю. Проще дозвониться по тому, что у вас есть.
— Ясно.
— И потом, даже если я и дам вам этот номер, проку от него мало. Не уверен даже, что помню его. Надо бы найти старый счет и посмотреть... Так вот, даже если вы и наберете этот номер, ровным счетом ничего не произойдет.
— Как прикажете понимать?
— Да дело в том, что отсюда можно позвонить, а сюда — нет. Знаете, когда я только переехал, то понаделал разных удлинителей, несколько аппаратов установил, чтобы телефон всегда был под рукой. Но номера никому не давал. Ни своей справочной, никому.
— Ну и?..
— Ну и как-то раз сидел дома, кажется, играл в пул, и вдруг эта чертова штука как зазвонит! Я даже подпрыгнул. Какой-то придурок решил узнать, не желаю ли я подписаться на «Нью-Йорк таймс». Потом, пару дней спустя, снова позвонили. Ошиблись номером. И тут я сообразил, что если мне и будут звонить, так только по ошибке или с предложением продать чего-нибудь. Взял отвертку, вскрыл по очереди все эти аппараты, нашел в них такую маленькую штучку, которая трезвонит, когда ток проходит по какому-то там специальному проводку, и просто-напросто повырывал эти самые штучки из всех телефонов. А потом попробовал позвонить к себе с улицы: казалось, что телефон звонит, но на самом деле в доме было тихо.
— Умно.
— И дверной звонок тоже по этой же схеме работает. Там, снаружи, есть такая кнопочка, которую можно нажать, но только она ни к чему не подсоединена. Поселившись здесь, я ни разу не отворил никому дверь. Окна занавешены, в них тоже не заглянешь. И весь дом подключен к системе сигнализации. Нет, нельзя сказать, чтобы в Гринпойнте было много ограблений. Поляки, живущие тут, народ довольно смирный, но старый док Левандовский, он, знаете ли, любит уединение и покой.
— Не сомневаюсь.
— Я здесь редко бываю, Мэттью. И когда дверь гаража за мной опускается, сразу чувствую: весь этот мир остался там, позади. И мне никто здесь не мешает. Никто и ничто.
— Удивительно, как это вы привезли меня сюда...
— Я и сам удивляюсь.
* * *
Денежный вопрос мы приберегли напоследок. Он спросил, сколько я возьму за работу. Я ответил, что хочу две с половиной тысячи долларов.
Он спросил, из чего складывается эта сумма.
— Сам не знаю, — сказал я. — Почасовую оплату я не беру, свои расходы не подсчитываю. И если придется выложить много денег по ходу дела или же оно затянется, могу попросить вас добавить. Но счета выставлять не собираюсь и в суд на вас, если вы откажете, тоже подавать не буду.
— Предпочитаете менее формальные отношения?
— Именно.
— Что ж, это меня устраивает. Наличные, никаких расписок. У меня нет возражений против этой суммы. Женщины приносят много денег, правда, и уходит на них тоже много. Квартплата, текущие расходы. Взятки, чаевые, отступные. Когда селишь шлюху в квартире, следует кое-кого подмазать. Ну, скажем, нельзя сунуть привратнику двадцать долларов на Рождество и этим ограничиться, как поступают обычные жильцы. Меньше двадцатки в месяц не получается. А на Рождество приходится отваливать целую сотню. То же относится и ко всем остальным службам. Так что набегает порядком.
— Могу представить...
— Но и остается не так уж мало. И я не трачу эти деньги ни на дурь, ни на азартные игры. Вы сказали — две пятьсот, да? Я выложил за ту маску, ну, что дал вам подержать, вдвое больше. Шесть двести плюс еще десять процентов — специальный налоговый сбор, принятый сейчас на аукционах и в галереях. Так во что она, выходит, обошлась? Шесть тысяч восемьсот двадцать, да прибавьте еще торговую наценку.
Я промолчал. Он сказал:
— Черт, сам не пойму, с чего это я так расхвастался? Комплекс состоятельного негра, полагаю. Посидите минутку. — Он вышел и вскоре вернулся с пачкой сотенных и отсчитал ровно двадцать пять. Купюры, бывшие в употреблении, номера шли не по порядку. Интересно, сколько наличных держит он дома? И сколько привык носить при себе? Некогда я знавал одну акулу подпольного бизнеса, типа, который жил тем, что ссужал деньги под проценты. Так вот, он взял за правило выходить из дома, имея при себе не меньше десяти тысяч баксов. Причем ни от кого это не скрывал. И все, кто знал его, знали об этой уйме денег, что он с собой носит.
И что характерно: никто — заметьте, никто! — никогда не пытался его ограбить.
* * *
Он отвез меня домой. Обратно мы ехали другой дорогой — через мост Пуласки до Куинса и дальше по туннелю на Манхэттен. Говорили мало, и еще я, видно, задремал, потому что вдруг почувствовал, как Чанс слегка трясет меня за плечо.
Я заморгал и выпрямился. Мы стояли у входа в гостиницу.
— С доставкой на дом, — сказал он.
Я вышел и остановился на краю тротуара. Он подождал, пока не проедут машины, затем совершил свой знаменитый U-образный разворот. Я смотрел ему вслед, пока «кадиллак» не скрылся из вида.
Мысли, словно утомленные схваткой с волнами пловцы, еле ворочались в голове. Я слишком устал, чтобы думать. Поднялся к себе и улегся в постель.
Глава 12
— Нет, я не слишком хорошо ее знала. Мы познакомились примерно с год назад, в салоне красоты. Выпили вместе по чашечке кофе, и по манерам, и по всем ее разговорам я поняла, что она, мягко говоря, не из аристократок. Обменялись телефонами и иногда созванивались, просто так, поболтать. Но близки никогда не были, нет. А вот как-то недели две назад она вдруг звонит и предлагает срочно встретиться. Я удивилась. Мы с ней не общались несколько месяцев.
Мы сидели в квартире Элейн Марделл, на Пятьдесят первой, между Первой и Второй авеню. Пол устилал белый ковер с длинным ворсом, на стенах абстрактная живопись, из стереопроигрывателя льется мягкая, ненавязчивая музыка. Я пил кофе, Элейн — диетическую содовую.
— И что она хотела?
— Она сказала, что уходит от своего сутенера и хочет, чтобы я ей помогла. Ну, ты помнишь. А потом вы встретились.
Я кивнул.
— Почему она обратилась именно к тебе?
— Не знаю. У меня сложилось впечатление, что у нее вообще было не слишком много друзей. Такого рода вещи она не могла обсуждать с кем попало, во всяком случае, ни с одной из девиц Чанса. К тому же она была молода. Куда моложе меня. И могла видеть во мне нечто вроде мудрой старой тетушки.
— Да уж. Точнее не скажешь.
— Сколько ей было? Лет двадцать пять?
— Она говорила, что двадцать три. Кажется, в газетах писали, что двадцать четыре.
— Господи, совсем молоденькая!
— Да.
— Еще кофе, Мэтт?
— Нет, спасибо, все прекрасно.
— Знаешь почему, я думаю, она выбрала меня? Потому что у меня нет сутенера, — Элейн уселась поудобнее, скрестила ноги. Я вспомнил другие вечера, которые мы проводили в этой квартире. Один из нас всегда сидел на кушетке, другой в одном из этих кресел; острые углы комнаты сглаживала вот такая же уютная музыка...
Я спросил:
— А что, у тебя никогда не было сутенера?
— Нет.
— А у большинства девушек есть?
— Ну, во всяком случае, у тех, кого она знала. Думаю, это необходимо, особенно если работаешь на улице. Кто-то же должен защищать твои права на определенное место, выручать при аресте! Когда работаешь вне квартиры, такой, как эта, все по-другому. И большинство проституток из тех, кого я знаю, заводят себе дружков.
— Что, тоже сутенеров?
— О нет! Дружок не путается с целой толпой девиц. Он принадлежит только тебе и денег не отбирает. Но ты должна покупать ему разные вещи — много вещей, а иногда и деньги давать. Когда у него возникают трудности в жизни или же подворачивается возможность открыть какое-нибудь выгодное дело. Или же просто потому, что он сейчас на мели. Но это совсем не то, что отдавать заработок. Вот что такое дружок.
— Вроде сутенера, но только при одной бабе.
— Вроде того. Хотя любая из девушек всегда готова клясться и божиться, что он у нее не такой. И что отношения у них совсем другие, и что значения не имеет, кто зарабатывает деньги, а кто тратит.
— Значит, у тебя никогда не было сутенера. Ну, а дружок был?
— Никогда! Как-то раз мне гадали по руке, и гадалка очень удивилась. «У тебя линия головы разветвляется, дорогая, — сказала она. — Это значит, что разум правит сердцем». — Элейн подошла и показала мне ладонь. — Вот эта линия, видишь?
— Вроде бы четкая, прямая линия.
— Совершенно прямая. — Она отошла, взяла стакан с содовой, потом вернулась и присела на кушетку, рядом. — Когда я узнала, что случилось с Ким, тут же бросилась тебе звонить. Но тебя не было.
— Мне не передавали.
— Я не назвалась. И ничего не просила передать. Просто повесила трубку, а потом позвонила одному знакомому из турагентства и через два часа уже была на борту самолета и летела в Барбадос.
— Ты что, испугалась? Решила, что ты тоже в списке?
— Да нет. Просто подумала, что ее убил Чанс. Нет, я не считала, что он тут же начнет убивать всех ее друзей и знакомых. Просто решила, что сейчас самое подходящее время, чтобы устроить себе небольшой отпуск. Неделя на берегу моря, в хорошей гостинице. Немного загара днем, немного рулетки по вечерам. Много музыки и танцев. Такого заряда надолго хватает.
— Звучит соблазнительно!..
— Уже в Барбадосе на следующий же день на коктейле познакомилась с одним парнем. Он остановился в соседнем отеле. Очень симпатичный парень, юрист по сбору налогов, года полтора как в разводе. Расставшись с женой, завел бурный роман с какой-то молоденькой девицей. Видно, та изрядно потрепала ему нервы, вот он и решил немного передохнуть. И надо же было нарваться на меня!
— И что дальше?
— Ну, и у нас был очень милый роман, до конца недели. Долгие прогулки по пляжу. Теннис, романтические обеды при свечах. Выпивка у меня на балконе. У меня был балкон с видом на море.
— А здесь — с видом на Ист-Ривер.
— О, это совсем не одно и то же! Мы чудно провели время, Мэтт. И по части секса тоже все было очень хорошо. Я думала, что моя работа навсегда лишила меня способности наслаждаться сексом, и сперва боялась. Нет, я не притворялась, я действительно робела, но потом... потом преодолела свою робость.
— Надеюсь, ты не сказала ему...
— Ты что, смеешься? Конечно, нет! Я сказала, что работаю в художественных галереях, реставрирую полотна. Что я независимый эксперт по реставрации предметов искусства. И он просто в восторг пришел от моей профессии и забросал меня вопросами. Было бы куда проще, если бы я выбрала какую-нибудь менее замысловатую специальность, но видишь ли, мне хотелось произвести на него впечатление.
— Конечно.
Сложив руки на коленях, она разглядывала их — морщин на лице не было, а вот на руках возраст уже начал сказываться. Интересно, сколько ей? Тридцать шесть? Тридцать восемь?
— И знаешь, Мэтт, он очень хотел, чтобы мы встретились снова. Нет, в любви мы друг другу не признавались, ничего подобного, но появилось ощущение, что у нас, может быть, что-то получится. И он хотел продолжить наши отношения. Он живет в Меррике. Ты знаешь, где это?
— Конечно. На Айленде. Я сам раньше жил в тех краях.
— А там хорошо?
— Там есть замечательные места!..
— Я дала ему вымышленный номер. Имя мое он знает, а телефона в справочнике нет. И с тех пор он так и не появился. И, думаю, уже не появится. Но я не жалею. Просто хотелось каких-то тёплых отношений, хотелось погреться на солнышке, и мечта сбылась. Но иногда меня так и подмывает позвонить ему и сознаться, что дала неправильный номер. Найти какое-нибудь подходящее объяснение и посмотреть, что будет дальше.
— Попробуй.
* * *
— Но только зачем? Я умею врать, могу окрутить его, даже стать его женой или любовницей. Могу съехать с этой квартиры, выбросить книжку с телефонами клиентов в мусоропровод. Но к чему? — Она посмотрела на меня. — Живу я прекрасно, откладываю деньги. Я всегда откладывала деньги.
— И вкладывала их, — напомнил я. — Вроде бы в недвижимость, да? Жилые дома в Куинсе?
— Не только в Куинсе. Я вообще могу удалиться на покой и жить припеваючи. Одна. Без всяких там сердечных привязанностей.
— Кстати, ты не знаешь, почему Ким решила уйти?
— Так она хотела завязать?
— Этого я не знаю. Знаю лишь одно: она хотела уйти от Чанса.
Она задумалась, потом покачала головой.
— Я не спрашивала.
— И я не успел.
— И вообще никогда не могла понять, зачем девушке сутенер. А поэтому трудно сказать, чего это она вдруг решила от него избавиться.
— Может, влюбилась в кого-нибудь?
— Ким? Возможно. Но если и так, она об этом не говорила.
— Она собиралась уехать из Нью-Йорка?
— Во всяком случае, у меня такого впечатления не сложилось. Но если бы даже и собиралась, вряд ли сообщила мне об этом.
— Черт! — пробормотал я и отодвинул пустую чашку на край стола. — Она была связана с кем-то. Вовлечена в какую-то историю. А вот с кем и в какую, попробуй теперь узнать.
— С чего ты взял?
— Просто это единственный путь, который может привести к убийце.
— Ты полагаешь?
— Убежден.
— А что, если и меня завтра убьют? Что будешь тогда делать?
— Пошлю цветы на похороны.
— Нет, серьезно?
— Серьезно? Буду проверять всех подряд налоговых юристов из Меррика.
— А может, их там целая толпа, ты об этом не думал?
— Возможно. Но, уверен, не так уж много юристов из Меррика отдыхали в этом месяце на Барбадосе. Ты вроде бы говорила, что жил он в соседнем отеле? Тем более нетрудно выяснить.
— Неужели ты бы стал заниматься всем этим?
— Почему нет?
— Совершенно бесплатно?
Я рассмеялся:
— Но ведь мы с тобой давние приятели. Элейн. И действительно, познакомились мы давно, еще когда я служил в полиции. Просто как-то выручил ее из одной истории, оказал помощь, которую мог оказать только полицейский. Она, в свою очередь, в долгу не осталась. Всегда была под рукой, стоило мне захотеть. «Какова же, — подумал я вдруг, — моя роль в ее жизни? Не сутенер, не любовник, тогда кто же?..»
— Мэтт... А для чего Чанс тебя нанял?
— Найти убийцу.
— Нет, почему именно тебя?
Я вспомнил его доводы.
— Не знаю, — ответил я.
— И почему ты согласился?
— Хочу подзаработать, Элейн.
— Но ведь тебя вроде бы деньги никогда особенно не интересовали?
— Теперь интересуют, и даже очень. Начал копить на старость. Может, я тоже собрался приглядеть жилой дом в Куинсе.
— Ой, не смеши!
— А из тебя, наверное, получилась прекрасная хозяйка? Представляю, как радуются жильцы, когда ты приходишь собирать квартплату.
— Этим занимается специальная контора. Я своих жильцов вообще в глаза не видела.
— Ну зачем ты только это мне сказала! Разрушила красивую мечту.
— Уж прямо...
Я сказал:
— Ким затащила меня в постель, ну... после того, как я исполнил свою работу. Я был у нее, и она мне заплатила, а потом мы переспали.
— И что с того?
— Это походило на чаевые. Нечто вроде благодарности за услуги.
— Вроде десятки, что дарят слугам на Рождество, да?
— Но стала бы она так поступать, если бы была с кем-то связана? Легла бы со мной, черт возьми, или нет, а?
— Ты кое о чем забыл, Мэтт.
Она смотрела на меня, слегка откинув голову набок, как смотрят старые мудрые тетушки.
— О чем это я забыл?
— Она же проститутка, Мэтт!
— А ты на Барбадосе тоже была проституткой?
— Не знаю, — ответила она. — Может, да, а может, и нет. Но вот что я тебе скажу, друг мой. Я была чертовски рада, когда все эти брачные танцы закончились и мы оказались в койке. Потому что там я по крайней мере знаю, как себя вести. Это мое ремесло — спать с мужчинами.
Я на секунду задумался, потом сказал:
— Сегодня, когда я позвонил тебе и попросил разрешения зайти, ты велела прийти через час.
— Ну и что?
— У тебя был клиент?
— Ну, уж не электрик, во всяком случае.
— Тебе нужны были деньги?
— Нужны деньги? Что за дурацкий вопрос! Естественно, я взяла с него деньги.
— Но ведь ты и без того кучу зарабатываешь на этой твоей недвижимости!
— Да, и еще не голодаю, и не ношу драных колготок. Куда это ты гнешь?
— Значит, ты встречалась с этим типом только потому, что в этом заключается твоя работа, так?
— Ну, допустим.
— Так чего ты тогда удивляешься, что я взялся за это дело?
— Потому, что это — твое ремесло, да? — спросила она.
— Ну, вроде того.
Она задумалась, потом рассмеялась:
— А знаешь, когда умирал Генрих Гейне, ну, немецкий поэт...
— Да.
— Знаешь, что он сказал? «Бог простит меня. Это его работа — прощать».
— Недурно.
— По-немецки наверняка звучит куда лучше. Я трахаюсь, ты ловишь преступников, а Бог прощает, — она опустила глаза. — Во всяком случае, надеюсь, что прощает. И когда в следующий раз мне придется поехать на Барбадос, надеюсь, что Его там не будет.
Глава 13
Когда я вышел от Элейн, небо уже начало темнеть, а улицы были забиты транспортом настал час пик. Снова шел дождь, моросил тоскливо и упорно, и машины едва ползли. Я посмотрел на эту разбухшую реку автомобилей. Вдруг подумалось: а что, если в одном из них сидит любовник Элейн? И еще: интересно, какая была у того юриста реакция, когда он понял, что ему дали липовый номер?
Он мог бы найти ее, если бы захотел. Он знал ее имя. Пусть даже в справочнике нет телефона, всегда можно подыскать людей, которые добудут его для тебя. А если и это не получится, проследить через отель. Там могли назвать имя агента туристического бюро, и уже через него добыть ее адрес. Впрочем, мне хорошо было рассуждать. Ведь я был полицейским и знал, что называется, ходы и выходы. А как догадаться об этом простому человеку?
А может, он оскорбился, узнав, что она обманула его? Может, подумал, что она больше не хочет его видеть? Вполне вероятно также, что первой его мыслью было: тут какая-то ошибка! Тогда он наверняка обратился в справочную, думая, что номер ее настоящего и недосягаемого телефона отличается оттого, что он знал, на одну-две цифры. И стал бы звонить и звонить наугад...
А может, он вообще не собирался ей звонить и так и не узнал, что номер фальшивый. Может, он выкинул бумажку с этим ее номером в туалет в самолете, когда летел домой к жене и детям.
Может, он даже чувствует себя виноватым, что так и не позвонил этой даме-реставратору, которая сидит и ждет его звонка. И сожалеет, что столь поспешно избавился от этого знакомства. Ведь можно было бы иногда встречаться с ней. А знать о жене и детях ей было вовсе не обязательно... А может быть, думал, что она должна быть благодарна любому, кто отвлек ее от тюбиков с масляной краской и скипидара...
По дороге в гостиницу я зашел в кафе и заказал сандвич и кофе. В «Пост» была опубликована довольно занятная статья. Два джентльмена, долгое время проживавшие в Куинсе по соседству, часто спорили и ругались из-за собаки, которая выла и лаяла в отсутствие хозяина. И вот вчера вечером владелец вывел ее погулять, и она подняла лапу и помочилась на дерево перед домом соседа. Тот видел это и застрелил пса из лука. Хозяин собаки бросился домой и выбежал с вальтером 38-го калибра, сувениром времен Второй мировой войны. Сосед тоже выбежал из дома с луком и стрелами, но первый оказался проворнее и убил его. Соседу шел пятьдесят второй год, хозяину собаки было шестьдесят два, и они жили бок о бок в Литл-Нек двадцать с лишним лет. Возраст собаки не упоминался, зато была помещена фотография — пес рвался с поводка, который держал офицер полиции.
* * *
Мидтаун-Норт находится в нескольких кварталах от моей гостиницы. Дождь все еще моросил, когда я в начале десятого отправился туда. Остановился у окошка дежурного и спросил, где я могу найти детектива Деркина. Молодой парень с усиками и уложенной феном прической махнул рукой в сторону лестницы. Я поднялся этажом выше и оказался в комнате, где располагался следственный отдел. Четверо полицейских в штатском сидели за письменными столами, еще двое в дальнем углу смотрели что-то по телевизору. Трое чернокожих за решеткой с надеждой воззрились на меня, но, увидев, что я не адвокат, тут же потеряли ко мне всякий интерес.
Я подошел к ближайшему столу. Лысеющий полицейский оторвался от пишущей машинки и вопросительно посмотрел на меня. Я сказал, что ищу детектива Деркина.
Полицейский за соседним столом встретился со мной взглядом.
— Я Джой Деркин. А вы, как я понимаю, Мэтт Скаддер?
Рукопожатие его было каким-то преувеличенно крепким, словно он проверял меня на вшивость. Кивком указал на стул и сам, усевшись, загасил сигарету в переполненной окурками пепельнице. Тут же достал новую из пачки, откинулся на спинку стула и оглядел меня. Глаза у него были неопределенного сероватого цвета — из тех, что не выдают ни мыслей, ни чувств — непроницаемые.
Он спросил:
— Что, дождь еще идет?
— Да, не кончается.
— Мерзкая погода! Кофе хотите?
— Нет, благодарю.
— Чем могу помочь?
Я спросил, не может ли он поделиться со мной кое-какими подробностями из дела Ким Даккинен.
— Но к чему это вам?
— Просто обещал одному человеку заняться этой историей.
— Обещали заняться? Вы что — хотите сказать, у вас есть клиент?
— Ну, в каком-то смысле — да.
— Кто же он?
— Я не имею права говорить.
В уголке его рта задергалась мышца. Ему было лет тридцать пять, и весил он на несколько фунтов больше положенного, а потому выглядел немного старше. Правда, волос еще не потерял. Они были темно-каштановые, местами почти черные, плотно прилизанные. Лучше бы одолжил фен у своего коллеги дежурного.
Он сказал:
— Но вы не имеете права этим заниматься! У вас нет лицензии, но даже если бы и была, подобного рода информация не подлежит разглашению.
— Вот уж не думал, что мы с вами в суде!..
— Мы не в суде. Но вы являетесь сюда и просите оказать вам услугу...
Я пожал плечами.
— Просто я не могу назвать вам имени своего клиента. Он заинтересован в том, чтобы убийцу поймали. Вот и все.
— И считает, что это случится быстрее, если он наймет вас, да?
— Очевидно.
— И вы того же мнения?
— Я думаю только о том, чтобы заработать на жизнь.
— Господи... — осклабился он. — Да кто ж не думает!
Я повел себя правильно. Не угрожал и не требовал. Просто прикинулся парнем, который не прочь заработать лишний доллар. Он вздохнул, хлопнул ладонью по столу, поднялся и подошел к картотеке у стены. Он оказался плотного телосложения, с немного кривоватыми ногами; рукава рубашки были закатаны, воротничок расстегнут, и передвигался он вразвалочку, как ходят моряки. Вернулся с большим конвертом из плотной бумаги, плюхнулся в кресло, достал из конверта фотографию и бросил ее на стол.
— Вот, — сказал он, — можете полюбоваться.
Это был черно-белый, размером пять на семь, снимок Ким. Явись я сюда по любому другому делу, ни за что не догадался бы, что это она. Я смотрел на снимок, стараясь подавить приступ тошноты и заставляя себя не отводить глаз.
— Да, он постарался, — заметил я.
— Он нанес ей шестьдесят шесть ударов мачете, во всяком случае, так утверждает док. Ничего работенка у него, а? Подсчитывать такие результаты. Не знаю, как только они могут заниматься этим. Да моя работа, если сравнить, просто праздник сплошной!
— Да, вся эта кровь...
— Скажите еще спасибо, что снимок черно-белый. В цвете пострашнее.
— Представляю.
— Он задел несколько артерий. А стоит повредить хотя бы одну, кровь так и даст фонтаном по всей комнате. Сроду не видел столько кровищи...
— Он и сам, наверное, был весь в крови?
— Да, не испачкаться было просто невозможно.
— Тогда как ему удалось уйти незамеченным?
— В ту ночь было холодно. И скорее всего он был в пальто. Накинул его поверх одежды... — Он затянулся сигаретой. — Или же никакой одежды на нем совсем не было, когда он занимался своим черным делом. Черт, ведь девчонку нашли в чем мать родила, может, и он тоже был голеньким. А потом просто принял душ, вот и все. Там такая красивая ванна, так почему бы этому подонку и не поплескаться в ней вволю? Ведь он никуда не спешил.
— Мокрые полотенца нашли?
Он взглянул на меня. Выражение серых глаз по-прежнему оставалось невозмутимым, но в манерах и голосе заметно прибавилось уважения.
— Нет, не помню, чтобы там были мокрые полотенца, — ответил он.
— На такие вещи обычно не обращаешь внимания, особенно когда в комнате рядом подобная сцена...
— Вообще-то они должны были попасть в инвентарный список, — он полистал папку. — Вы же знаете, как обычно проводится работа. Снимают все подряд, собирают все предметы, которые могут служить вещдоками, складывают в пластиковые пакеты, вешают бирки и включают в список. Затем все эти вещи поступают на склад, а когда наступает время готовить дело к оформлению, их, как правило, не могут найти... — Он захлопнул папку и подался вперед: — Хотите кое-что расскажу? Недели две-три назад звонит мне моя сестра. Они с мужем живут в Бруклине. В районе Мидвуд, знаете такой?
— Знаю.
— Ну вот, тем лучше, что знаете. Район неплохой. Я хочу сказать: если весь город — сплошная помойка, то там еще ничего, относительно, конечно. А звонила она мне вот почему. Пришли они вечером домой и видят, что квартиру ограбили. Кто-то взломал дверь, спер портативную пишущую машинку, телик, какие-то папки. И вот она звонит мне и спрашивает, куда следует обратиться, кому звонить и все такое прочее. А я первым делом спрашиваю, было ли это ее добро застраховано. Она говорит, нет, им и в голову не пришло страховать, ведь все эти вещи не бог весть какая ценность. Ну, тогда, говорю, можешь с ними навеки проститься. Забудь. Никуда не заявляй. Только напрасная трата времени.
А она спрашивает, как же мы собираемся ловить всех этих грабителей, если никто не станет заявлять? А я говорю, что квартирные кражи теперь никто не расследует. Просто составляют протокол и отправляют его в архив, и бегать по городу и искать ее воров никто не будет. Другое дело, когда грабителей застукали с поличным. Но расследование грабежа, о нет! Раскрываемость почти нулевая, ниже не бывает, и времени ни у кого на это нет. Она говорит, ладно, все понятно, но что будет, если вдруг всплывут ее краденые вещи? Если она не сообщала об ограблении, как же тогда ей вернут их? Ну и пришлось мне объяснять, как работает вся эта идиотская система. Что склады забиты краденым и найденным добром, что архивы ломятся от этих самых заявлений, протоколов и списков краденого, но мы не можем вернуть вещи законным владельцам. Короче, выложил все как есть. Вам-то, конечно, это понятно, а вот она, бедняжка, мне кажется, так и не поверила. Потому что люди не любят верить в плохое.
Наконец он нашарил в папке какую-то бумажку, пробежал ее глазами, нахмурился и прочитал вслух:
— \"Полотенце банное белое — одно. Полотенце ручное белое — одно. Простыни купальные белые — две\". Но тут не сказано, использованные или нет, — он вынул из конверта целую пачку глянцевитых снимков и начал быстро просматривать их. Я заглянул ему через плечо — то были фотографии номера, в котором погибла Ким Даккинен. Сама она была не на всех снимках — видно, фотограф снимал место преступления методично, дюйм за дюймом.
На снимке в ванной комнате оказалась видна металлическая вешалка с нетронутыми полотенцами.
— Нет, грязных полотенец нет, — сказал он.
— Значит, он унес их с собой.
— С чего вы взяли?
— Но ведь помыться ему надо было. Пусть даже он и накинул поверх окровавленной одежды пальто. И потом, полотенец здесь не хватает. Их должно быть минимум по два, каждого вида. Это ведь двойной номер в классном отеле. И там должны давать не одно, а два ручных полотенца. И столько же больших.
— Но к чему ему было уносить их?
— Может, он завернул в них нож?
— Нет, для мачете у него был портфель или сумка, иначе как бы он пронес его в гостиницу? И таким же макаром наверняка и вынес.
Я согласился, что это вполне логично.
— И потом, к чему ему было заворачивать мачете в грязное полотенце? Ну, допустим, он принял душ, вытерся и потом, прежде чем убрать мачете в портфель, захотел завернуть его. Но ведь тут, на снимке, есть чистое полотенце. Так почему бы не завернуть нож в чистое и сухое полотенце, вместо того чтобы совать в сумку мокрое полотенце?
— Вы правы.
— Ладно, все это только напрасная трата времени, — сказал он и постучал пальцем по снимку. — Но мне следовало бы заметить, что полотенец не хватает. Это я сплоховал.
Мы вместе прочитали протокол осмотра. В заключении медэксперта ничего существенно нового не обнаружилось. Смерть наступила в результате обширной кровопотери, «возникшей в результате многочисленных ранений». Кажется, я воспроизвел эту формулировку правильно.
Я прочитал протоколы допроса свидетелей, проглядел также и другие бумаги и отчеты, собранные в деле. Но сосредоточиться как следует не удавалось. В затылке появилась тупая, ноющая боль, мысли путались. Где-то на середине чтения Деркин предоставил папку в полное мое распоряжение, а сам вернулся к занятию, от которого я его оторвал, — снова застучал на машинке.
Просмотрев все, я закрыл папку и передал ему. Он вернул ее на прежнее место и, возвращаясь, задержался у кофеварки.
— Вот, со сливками и сахаром, — сказал он и пододвинул ко мне чашку. — А может, вы черный любите?
— Нет, ничего, не беспокойтесь, — ответил я.
— Ну, теперь вам известно все, что знаем мы, — заметил он. Я поблагодарил его. Он остался невозмутим: — Это ведь вы сэкономили нам время и силы, дав наводку на этого сутенера. Так что теперь мы в расчете. И если вам удастся заработать лишний бакс, буду только рад.
— И каковы же будут ваши дальнейшие действия?
Он пожал плечами.
— Следствие пойдет своим чередом, ну, как обычно. Будем собирать недостающие сведения, улики! — словом, все, что положено. Пока не наберется достаточно доказательств, позволяющих представить дело окружному прокурору.
— Словом, сплошная бюрократия.
— Уж прямо...
— Ну, а что потом, Джой?
— О Господи... — протянул он. — Кофе просто ужасный...
— Да нет, ничего.
— Знаете, я думал, что все дело в чашках. Ну, и как-то притащил из дома свою, чтобы пить из фарфора, а не из какого-то пластика. Нет, это был не какой-то там особо дорогой, тонкий фаянс, обычная чашка из толстого фарфора, типа тех, что подают в кафе. Ну, вы представляете.
— Конечно.
— Так вот, попробовал я из этой чашки, и оказалось — такая же дрянь. А как-то через день сидел и писал отчет об аресте одного подонка и случайно смахнул эту долбаную чашку локтем. Упала и разбилась. Вы куда-нибудь торопитесь?
— Нет.
— Тогда, может, выйдем? Я знаю тут одно местечко за углом.
Глава 14