Ривердейл долго рассматривал карту. Она была действительно подробной, и он, Майлс Ривердейл, помаленьку распознавал отображенные на ней места. И ручьи с долинами, и холмы.
— Гм-м, вот — Кедровый Утес, а здесь — Безумная Скала… — Ривердейл осекся, подозрительно взглянув на индейца. Потом вновь, уже молча, занялся изучением карты, запоминая ориентиры. Не хватало в этой тщательно выписанной женской рукой карте главного. Крестика, либо звездочки, либо любого иного указателя точного места захоронения сокровищ. Ривердейл мысленно снял перед мексиканкой шляпу, а вслух промолвил:
— Весьма предусмотрительно и разумно, сеньорита.
Стройная красавица слегка улыбнулась.
— Простая страховка, мистер Ривердейл. Это копия. Оригинал стал пеплом. Его не видел даже Луис.
Ривердейл взглянул на мексиканца и успел уловить проблеск недовольства на его тонком, в чем-то неискреннем лице.
— Я всего лишь жених Кончиты, мистер Ривердейл, — попытался отшутиться тот.
— «Плохое лицедейство, сеньор Дельгадо, — подумал северянин. — Осторожность невесты тебе явно не по вкусу».
— Стало быть, точное место у вас в голове? — спросил он у девушки, сунув карту в карман.
Мексиканка утвердительно кивнула.
— В конце пути я покажу вам его… Ну, мистер Ривердейл, каким будет ваш ответ?
— Кажется, я готов Вам помочь. Но…
— Цена ваших услуг? — быстро сообразила девушка. — Думается, пятьдесят тысяч американских долларов — неплохое вознаграждение?
В груди у Ривердейла екнуло сердце.
— Договорились, сеньорита… Теперь о Килкенни. Он мой друг и хороший стрелок. Я бы хотел, чтобы он стал участником этого похода.
— Я уже думала об ирландце и не против того, чтобы он поехал с нами. И, заверяю, его также ждет вознаграждение.
— Какое?
— Двадцать пять тысяч долларов.
— Будьте уверены, Патрик с радостью согласится, — с оптимизмом заявил Ривердейл.
Он снова посмотрел на угрюмого индейца, сидевшего в углу.
— Ваши планы насчет этого дикаря.
— До нашего возвращения он посидит у шерифа за решеткой, — сказала девушка. — А после мы его обменяем на отца. Никакого выкупа дикарям, если такая важная персона в моих руках!
В этот момент в коридоре послышались громкие шаги, а чуть позже дверь сотряслась от могучего удара.
— Бродяга Майлс! — пробасили снаружи. — Ты, оказывается, уже полдня торчишь в Дир-Сити, не уделив мне и капли внимания!
Широкая улыбка раздвинула губы Ривердейла, и он, встав на ноги, отворил дверь.
У порога, расставив массивные ноги и уперев в бока похожие на дышла руки, стоял крупный верзила. Его квадратные челюсти ходили ходуном, перемалывая какую-то пищу. В то время как черные кустистые брови человека изображали гнев, в его небольших зеленых глазах плясали озорные огоньки.
— Патрик, ты, ленивый и толстый сукин сын! — с теплотой проговорил Ривердейл, окинув большого ирландца веселым взглядом.
Раскинув руки, приятели заключили друг друга в крепкие объятия.
— Фу! — отстранился Ривердейл с гримасой на лице. — Ну и запах! Прямо как из бочки, в которой заночевал скунс.
— Не будь привередой, Майлс, — загремел ирландец. — Просто вчера я слегка расслабился. Пропустил внутрь всего две литровых бутылки «Тарантул Джюс».
Ривердейл покатился со смеху, стуча кулаком в грудь истинного сына Зеленого Эрина. Мексиканцы смеялись не менее заразительно. Килкенни самодовольно ухмылялся, удовлетворенный тем, что его шутливое объяснение пришлось по вкусу. И вдруг его глаза полезли на лоб. Он встрепенулся, оттолкнул Ривердейла в сторону и с необыкновенной для своей внушительной фигуры резвостью выхватил из кобуры револьвер. Прозвучал быстрый выстрел. Одновременно с свистом пули, отколовшей с подоконника кусок щепы, Килкенни прорычал:
— Ушел, чертово отродье!
Пока он рвался к окну, переворачивая по пути кресла, все увидели, что стало причиной переполоха. Краснокожий исчез! В том углу, где он сидел, валялись лишь его путы.
Ривердейл метнулся за ирландцем и выглянул из распахнутого окна на улицу. Индеец уже был верхом на лошади, и она несла его прочь от салуна, поднимая клубы пыли. Черноухий породистый скакун стрелой летел по Дир-Сити, а прохожие в испуге жались к домам.
— За ним! — рявкнул Килкенни, поворачиваясь к двери.
— Окороти, Патрик! — Ривердейл схватил ирландца за рукав. — Боевое Копье не догонит ни одна лошадь по эту сторону Миссисипи. Тем более твоя пегая, если она все еще носит тебя.
— Так это — Хоан Тоа?! — поразился Килкенни. — Ах ты, краснокожий ублюдок! Вскочил на лучшего в прериях коня!.. Но как же ему удалось избавиться от веревок?
Ривердейл подошел к углу, где сидел пленник, и осмотрел его. Среди веревок лежали осколки разбитой стеклянной пепельницы и темнели капли крови.
— Пепельниц было две, — с вздохом произнесла девушка. — Видимо, когда мы с Луисом спустились в салун, кайова не терял времени даром… Жаль, очень жаль.
— Не то слово, сеньорита! — поправил ее северянин. — Нас будут ждать большие неприятности, если Красный Волк хоть что-то смыслит в английском.
— Наши разговоры, — кивнула мексиканка разочарованно. — Он их слышал.
— Будем надеяться, что бывший пленник, как и большинство кайова, знает только испанский язык, — проговорил Ривердейл, тяжело опускаясь в кресло.
Глава 3
Утром они были уже в пути. Ривердейл правил вороным конем, купленным в одной из конюшен Дир-Сити. Мексиканцы сидели на холеных гнедых, которые верой и правдой служили им еще в Соноре. Могучий ирландец давил своим богатырским весом пегую невзрачную кобылу с хрупким крупом. Кроме гиганта-седока, опухшего с похмелья, этот «вороний корм» — как «ласково» называл своего Росинанта Килкенни — вез громоздкий тюк с провизией и выпивкой.
Ривердейл был хорошо знаком и с седоком и с пегой, и едва улыбнулся, когда эта пара собралась в дальнюю дорогу, а вот мексиканцы, те долго веселились. Им еще не доводилось видеть такого смехотворного зрелища.
— Лошадке не дотянуть и до ближайшего привала, — хохотнул Луис. — Больно уж худа.
— Э-э, амиго, — протянул ирландец басом, — тут нечего волноваться. Взгляните на ноги моей верховой. Это ее главное достоинство!
Упомянутое достоинство пегой было на редкость несуразным. Ее мосластые крупные ноги никак не гармонировали с остальными тщедушными частями тела. Похоже, конечностями она пошла в какого-нибудь предка — тяжеловоза.
Пока мексиканцы подшучивали над ирландцем, Ривердейл думал о своем. И, большей частью, это были не те мысли, какие полнят сердце воодушевлением и радостью.
Вчерашним вечером, обговорив все дела с Кончитой, Ривердейл с Килкенни отправились в номер последнего и отметили встречу достойным возлиянием. В ходе воспоминаний, расспросов и дружеской беседы, ирландец, услыхав об инциденте с Фистом, вдруг обмолвился об одном малоприятном факте, имевшем место еще до того, как ему увидеться с Ривердейлом. Выйдя из своего номера за очередной бутылкой., Килкенни видел в коридоре гостиницы одного из дружков Фиста.
— Эта обезображенная обезьяна, — сказал ирландец, — почему-то торчала не у своих номеров, а в другом конце коридора, неподалеку от двери мексиканцев. И припоминаю, что Джонсон производил впечатление человека, застигнутого за неблаговидными делишками. Когда кто-нибудь натянуто улыбается и бегает глазами, того и гляди, что он подложит кому-то свинью. Тогда я не придал этому значения, мне было наплевать на все, скорей бы залить в пылающее нутро виски.
Ривердейл хмурил брови, приноравливаясь к повадкам новой лошади. Похоже, нас подслушивали, размышлял он. Какого рожна нужно было Джонсону в другом конце гостиницы? Фист явно надумал что-то. Южанин, чувствуется, — хитрая бестия и держит нос по ветру. Но почему же банда вчера слиняла из городка? Может, Джонсон ничего и не услышал! Мы не праздновали День Благодарения и говорили тихо. И мне показалось, что дверь у мексиканцев была основательной и плотно закрыта… Черт, ничего не может быть хуже подвешенного состояния!.. Еще этот сбежавший кайова! Не дай бог, чтобы и с той стороны нас ждали сюрпризы. Северянин вздохнул, мысленно произнес:
— На все воля Божья! — и улыбнулся, вспомнив преподобного Фитцпатрика.
Увидев методиста в номере Килкенни, он впервые в своей жизни чуть было не рассмеялся в присутствии священнослужителя. Мало того, что ирландский пастор внешностью походил на складной метр, так у него еще вдобавок и голос был чудным. Нараспев читая «Евангелие», методист блеял овцой. Его просветленное Христовым учением лицо с широко расставленными влажными глазами, большим носом и длинной челюстью сильно смахивало на лошадиную морду. С виду ему было лет пятьдесят. Заметив вошедших, он отложил «Евангелие», вытянулся во весь свой огромный рост и, глядя на Ривердейла, проблеял:
— Да снизойдет Божья благодать на друга Патрика и да продлятся его дни.
Пока северянин благодарил методиста и жал ему руку, Килкенни поставил на стол бутылку с виски и разложил мясные закуски. Обернувшись к столу, Фитцпатрик принял озабоченный вид.
— Патрик, сын мой, чревоугодие и спиртное тешат беса, но не Господа.
Могучий ирландец огласил комнату своим громким раскатистым смехом, чем-то напоминавшим работу крупнокалиберного карабина.
— Бог ты мой, я не прогадал, когда познакомился с этим нравоучителем… Он меня уморил! Поливает душеспасительными фразами, как заведенный.
— Не упоминай имя Господне всуе, сын мой, — сказал Фитцпатрик. — Если же погрязший в невежестве сделал это, то ему надлежит усердно молиться, а не надрывать глотку гоготом полоумного.
— Вот-вот, Майлс, — давился от смеха Килкенни. — Мой соотечественник — ходячий апостол. Честное слово, мне с ним весело и мне его будет недоставать, когда мы отправимся за…. гм-м… за городок.
Подобное общение разухабистого богохульника с набожным методистом продлилось еще какое-то время, а затем Килкенни бесцеремонно выпроводил его за дверь, сказав, что за бутылкой виски и едой от проповедей соотечественника у него бывает несварение желудка.
— Большую часть жизни Фитцпатрик бродил по Западу, проповедуя переселенцам, — сказал Килкенни после ухода проповедника. — Даже бывал в лагерях команчей и кайова с одним «Евангелие» в руках. И те не тронули его, почувствовав в нем ту силу, какой наделены индейские святые старцы… Теперь вот обосновался в Дир-Сити и спит и видит, как бы возвести методистский храм в этом медвежьем углу… Вообще-то его есть за что уважать, но уж больно нудный, чертов земляк! Я-то с ним сошелся только, чтобы повспоминать об Ирландии, а он взял меня в оборот и давай наставлять на путь истинный. Не пей дьявольское зелье, говорит, не ешь до отвала, не богохульствуй, смиренно поклонись в ножки законной жене и плоди чад. Просто-таки, одолел! Я сначала было развесил уши, вместо виски стал пить лимонад, бобы заменили мне мясо, начал зубрить молитвы. Но дьявол меня разбери, если Патрик Килкенни родился для такого! Уже спустя два дня я набрался в стельку и послал методиста ко всем чертям. А ему все ни почем. Это, говорит, бывает. В гору всегда тяжелей идти, чем скатываться вниз… Короче, Майлс, если честно, то я уже по горло сыт его проповедями. Так оно и шло до твоего приезда: он спасал мою душу, а я тем временем губил ее по всем статьям.
Ривердейла вернуло к действительности громкое чавканье поравнявшегося с ним товарища. Килкенни с удовольствием поглощал куски жареного окорока. К горлу северянина подступила тошнота, и он потратил много усилий, чтобы справиться с ней. Его всегда поражала способность ирландца есть жирную пищу с любого похмелья. Сам Ривердейл в таком состоянии боялся и подумать о еде.
— Патрик, сукин ты сын! — взъярился он. — Что, специально решил угробить меня?
— Дружище Майлс! — охнул Килкенни, разворачивая пегую. — Совсем забыл, олух, что у тебя девичье нутро.
Когда Ривердейл вновь увидел подле себя ирландца, тот щелкал языком, выковыривая спичкой застрявшие между зубов остатки пищи и полоскал рот виски. Ривердейл с вздохом покачал головой.
— Патрик, сколько я тебя знаю, ты либо набиваешь пузо жратвой и выпивкой, либо ковыряешься в зубах. И, похоже, семейная жизнь никак не повлияла на эти привычки.
— Ты о Бесс? — улыбнулся невозмутимый ирландец. — Неплохая, к слову, женщина. Небольшого росточка, стройная, с роскошными рыжими кудрями. Все бы ничего, но она меня достала своими порядками… Видишь ли, Майлс, если человеку придет охота промочить горло спиртным и сытно покушать, он просто садится и утоляет голод и жажду. Эта же рыжеволосая пума вставала у меня на пути с кочергой в руках.
— «Мы договаривались, муженек, — этак мелодично звенела она, — что всему в этом доме свое время? На сон, еду и прочее. Ты теперь добропорядочный семьянин и будешь придерживаться определенных правил». И так изо дня в день. Мне подводит живот, глотка суше ореховой скорлупы, а эта мегера с кочережкой тут как тут. И не дай бог, если я стану настаивать на своем, или прикоснусь к ней пальцем. Она сначала испепеляла меня взглядом, а потом визжала, как тысяча ошпаренных кипятком кошек. И еще ей не нравились мои посиделки в салуне. Она аж тряслась от злости, когда я под хмельком возвращался домой. Проходила тряска, начиналось нудное нытье. Ох, и умаялся я от всего этого! Не таким я представлял супружество. И, однажды, потаскав ее за рыжие кудри и обозвав ядовитой змеей, я вновь стал свободным мужчиной.
— Не жалеешь? — спросил Ривердейл.
— Чего жалеть-то?.. Уж ежели приспичит жениться, то только на той женщине, какая будет похожа на меня.
«Вот это будет пара! — про себя усмехнулся северянин. — Два необъятных живота и не знающие отдыха проспиртованные челюсти».
— Патрик, еще вчера хотел узнать вот о чем, — вслух произнес он. — Каким образом мексиканцы вышли на тебя?
— Забавная история, Майлс, — сделав смачную отрыжку, сказал ирландец. — Они появились в Дир-Сити словно для того, чтобы я не окочурился с голодухи… Минуло, наверное, недели две, как я бросил свою рыжую мегеру. Сижу я в «Одиноком Волке», скучаю. Вся наличность осталась под присмотром Бесс, и в моих карманах было так же пусто, как и в желудке. Уилоугби, надо отдать ему должное, первое время кормил меня в долг, а тут отказал наотрез. Торчи, говорит, в салуне сколько влезет, но не получишь больше ни крошки.
Сижу, как уже сказал, в уголке за пустым столом и слушаю бурчание изголодавшихся внутренностей. Было утро, посетителей никого, и вдруг вижу: в салун заходят наши мексиканцы в своих расшитых национальных костюмах. Они были уставшими, в пыли, от них несло лошадиным потом, но мой наметанный глаз сразу приметил блеск драгоценностей на их руках. Э-э, думаю, вот кто мне поможет! Они к стойке — я за ними. Они заказали холодного лимонада, а я незаметно бросил свою шляпу им под ноги и потеснил их к ней. Глядь — мексиканец наступил на нее.
— Эй, омбре, — возмутился я, отталкивая его и поднимая шляпу. — Что это вы топчетесь на моем головном уборе? — Мексиканцы в два голоса начали извиняться А я им: — Шляпа ни на что не похожа! Куда я теперь в ней?
Мексиканец принялся рыться в карманах. Уилоугби, смотрю, красный от восторга. Я же со сведенными бровями — воплощение праведного гнева. Кончилось тем, что перетрусивший сеньор Дельгадо с испугу дал столько денег, что мне стало стыдно.
— Ке ма да, — сказал я примирительно, возвращая деньги. — Это уже чересчур. Просто угостите меня выпивкой.
Поднял я шляпу, стряхнул с нее пыль и вернулся к столу. Через десять минут в компании с мексиканцами я ел горячие бифштексы, обильно политые соусом, и запивал их хорошим вином. Пошли всякие разговоры, тогда и выяснилось, что Кончите позарез нужен такой человек, как ты, Майлс.
— Ох и пройдоха! — усмехнувшись, сказал Ривердейл. — Ох и прохиндей!
— Может быть, — согласился ирландец. — Однако кто скажет теперь, что мы не на пути к богатству?
Вместо ответа Ривердейл хлопнул друга по плечу и крепко пожал ему руку. Но мысли о бандитах не шли у него из головы. В конце концов он поделился своими опасениями с мексиканкой.
— Спаси и сохрани нас, Господи! — взмолилась девушка. — Эти убийцы способны на все.
Глава 4
К полудню они переправились через обмелевшую Ред-Ривер и углубились в бесконечную прерию, иссеченную оврагами и балками к юго-западу от гор Уичита. Ближе к сумеркам была сделана остановка на ночевку на берегу одного из многочисленных ручьев, впадавших в Красную реку.
Пока Килкенни с мексиканцами поили лошадей и привязывали их к ивам, Ривердейл соорудил небольшой костер для готовки незамысловатого ужина.
Спустя полчаса путешественники, усевшись в кружок, пили горячий крепкий кофе и ели галеты с ветчиной и окороком. Вернее, кофе пили трое. Четвертый, набив рот пищей, то и дело прикладывался к литровой бутылке «Тарантул Джюс».
— М-м, — промычал ирландец, протягивая спиртное спутникам.
Мексиканцы завертели головами, а к горлу Ривердейла опять подступила тошнота. Он еще не отошел от вчерашнего.
— Патрик! — скривило северянина. — Больше не делай этого. Хоть залейся, но не суй мне под нос виски.
— Ну и зря! — ухмыльнулся Килкенни. — Вы все еще пожалеете, когда вас проймет ночной холод.
И тут, совершенно неожиданно, в тишине летней южной ночи прозвучал тонкий блеющий голосок:
— Патрик, сын мой, ты и в дороге продолжаешь тешить дьявола.
Путешественники уставились в ту сторону, откуда исходил голос. Там, в неясном сумеречном свете, стояла высоченная нескладная фигура, державшая лошадь под уздцы.
— Тысяча чертей! — рявкнул ирландец, поперхнувшись. — Преподобный Фитцпатрик! — Он вскочил на ноги с выпученными глазами. — Чего ты здесь забыл, окаянный святоша?.. Ха, а я-то думал, что избавился от этого зануды!..
Ривердейл с мексиканцами хранили молчание, Килкенни бранился в том же духе, а внезапно объявившийся методист, оставив лошадь на привязи, вежливо спросил разрешения присесть к костру.
— Нет, это уже не смешно, — гнул свое ирландец, когда методисту подали кофе. — Чего это на тебя нашла блажь шпионить за нами, а, преподобный?.. Ты уже было принялся за сбор пожертвований на методистскую церковь… Та-а-к! Промочишь свою длинную глотку и катись отсюда!
— Во злобе и ненависти, сын мой, — спокойно парировал Фитцпатрик, отхлебывая горячий кофе, — не может человек постичь душу ближнего. Обуздай страсти, смиренно помолись Господу и садись пить кофе, как и подобает истинному христианину.
Возмущенный Килкенни открыл рот, чтобы исторгнуть нечто нелицеприятное, но слово взял Ривердейл.
— Довольно, Патрик… Кажется, тут нужно кое в чем разобраться без всякой суеты. — Он взглянул на методиста. — Итак, преподобный, Вы — среди нас, однако это не входило в наши планы. Постарайтесь объяснить, что позвало вас в дорогу вслед за нами?
— Что позвало меня в дорогу?.. Как всегда, желание служить Богу.
— Нам не нужны проповеди в пути. Говорите конкретней.
— А если конкретно, сын мой, то я намереваюсь вернуться из этой поездки с деньгами, на которые взведется храм в Дир-Сити. Чтобы осуществить это богоугодное дело, одних пожертвований не хватит. Люди прижимисты, больше думают о сиюминутной выгоде, чем о спасении своих душ… Братья во Христе! — возвысил голос методист. — Не уподобляйтесь сребролюбцам! Покажите себя с лучшей стороны, возьмите меня с собой и уделите хоть малую толику того золота, что спрятано в горах Уичита.
Путешественники удивленно переглядывались, а методист в волнении продолжал:
— Господу богу было угодно, чтобы мне, его смиренному слуге, открылись ваши планы. Патрик во сне проговорился о них, когда я в благочестивом порыве читал «Евангелие» у него в номере.
Преподобный Фитцпатрик умолк, его влажные глаза излучали надежду. Остальные молчали, даже Килкенни перестал жевать, поглаживая квадратный, поросший щетиной подбородок.
Первой нарушила тишину мексиканка:
— Ну, наверное, я должна сказать что-то… Коль золото принадлежит мне, то здесь решаю я… И, может быть, мистер Ривердейл, как руководитель этой экспедиции. — Она оглядела методиста внимательным взглядом. — Падре, все не так просто… Нет, я не о том, что мне будет жалко расстаться с каким-то количеством золота. Дело в том, что мы отправились в опасное путешествие и, как мне кажется, священнику в нем не место. Я — о трудностях пути, об индейской угрозе. Может случиться, что никто из нас не увидит этого золота.
— Дочь моя, — проникновенно заговорил Фитцпатрик, — трудности пути и всякие опасности никогда не страшили странствующих евангелистов. А что касается краснокожих язычников, то тут может статься, что я сослужу вам добрую службу. Кайова и команчи принимали меня в своих лагерях и не сделали никакого зла. Они оставят и вас в покое, если я буду с вами.
При последних словах Фитцпатрика в красивых карих глазах Кончиты Нарваэс появилась заинтересованность. Изогнув дугой темную длинную бровь, она посмотрела на северянина.
— Мое мнение? — спросил тот.
Мексиканка кивнула.
— Что ж. — задумчиво промолвил Ривердейл. — Что-то мне подсказывает, что на этот раз краснокожие окажут преподобному менее радушную встречу… Хотя, я могу и ошибаться… в конце концов, сеньорита, — Майлс поглядел на мексиканку, — нельзя отказываться даже от такого призрачного шанса.
Кончита тепло улыбнулась методисту и сказала:
— Решено, Падре. Вы едете с нами.
Длинное лицо Фитцпатрика приняло умильное выражение.
— Вы сама доброта, дочь моя. Храни Вас Господь!
Стало совсем темно. Свет от костра освещал лишь стволы ближних деревьев, кроны же растворились во мраке. Где-то вдали заунывно плакал койот, совсем рядом, на поверхности ручья, слышно было, как плещется мелкая рыбешка.
— Тихая ночка, — заметил Ривердейл. — Она даст возможность крепко выспаться сеньорите и Фитцпатрику.
Мексиканка недоуменно пожала плечами.
— Только ему и мне?
— Я, Луис и Килкенни, сеньорита, конечно же поспим, но меньше вашего. Нас троих попеременно будет ждать ночное дежурство.
— Это несправедливо! — заявила красавица.
— Сын мой, — поддержал ее проповедник, — ночное бдение должны разделить все.
Вслед за этим прозвучал еще один голос. Однако он не принадлежал ни к кому из тех, кто сидел у костра. Он был резок и насмешлив — в одно и то же время.
— Я освобождаю вас от этих забот, странники! Руки вверх, и ни единого движения.
Джон Фист, самый отъявленный головорез южнее Ред-Ривер, материализовался из темноты с двумя кольтами в руках и хищной ухмылкой на лице. Мгновение — и пятерка его дружков ступила в круг света, полукольцом окружив путешественников. Они стояли с ружьями на изготовку, жилистые руки сжимали их угрожающе крепко.
Дух смерти повис надо берегами безымянного ручья, несшего свои скудные воды в могучую Ред-Ривер. Его чувствовали мексиканцы, его ощущали ирландцы, исподлобья глядевшие на бандитов, от него перехватило дыхание и у обычно невозмутимого северянина.
Майлс Ривердейл слышал, как встревоженное сердце бьет прямо по левому нагрудному карману, в котором лежало нечто такое, от чего необходимо было срочно избавиться. Казалось, это «нечто» прожигает одежду, вонзается раскаленным лезвием в живую плоть. Назревала кульминация, и первой опомнилась Кончита Нарваэс.
— Мистер Фист, — сказала она твердо. — Вижу, вы готовы убить всех моих спутников. Но знайте, я ни под какими пытками не проговорюсь о золоте.
Потом пришел в себя Ривердейл.
— Послушай, Фист, — начал он быстро, с поднятыми руками, — если ты задумал прикончить нас, то это станет твоими самым опрометчивым поступком в жизни. Карты уже нет. Пойми, карты к золоту семьи Нарваэс больше не существует.
Ривердейл с удовлетворением увидел, как вытягивается лицо южанина, как дула его револьверов, дернувшись, стали клониться к земле.
— Соображаешь, что теперь тебе придется считаться с нами? — продолжал северянин уверенней. — Путь к золоту в моей, по твоим словам, упрямой башке…
Заметив тут, что южанин вновь напружинился и предчувствуя, что с его губ должно вот-вот сорваться «обыскать!», Ривердейл громко рассмеялся.
— Я пошутил, Фист. — Его правая рука нырнула вниз к карману. — Карта у меня.
Клочок бумаги сверкнул в воздухе прежде, чем Фист или кто-либо другой из его компании успел выстрелить. Он полетел в костер и тут же воспламенился.
В это короткое мгновение все действующие лица ночной сцены глазели в гробовом молчании на то, как «золотая» карта, обуглившись, вознеслась темным пеплом к небу.
Ривердейл был на волосок от гибели. А всему виной явилась самая настоящая беспечность. Впервые увидев карту, Ривердейл запомнил ее навсегда. Дальше не имело смысла сохранять карту, и он решил уничтожить ее при первой возможности. Но, машинально уложив клочок бумаги в нагрудный карман, Ривердейл начисто позабыл о нем. Выпивка с другом и последующее похмелье, естественно, не есть факторы, которые обостряют память, А когда грянул гром, Майлс Ривердейл моментально вспомнил о том, что допустил грубейший просчет. Ведь расклад был прост: попади карта к Фисту — его и Килкенни услуги оказались бы совершенно излишними. Бандиты, по слухам, любили скрываться от кавалерии в горах Уичита и, наверное, знали на зубок дословный перевод каждой индейской тропки. В результате Ривердейла с Килкенни пустили бы в расход прямо у костра.
К счастью, этого не произошло и Ривердейл мог теперь вздохнуть свободнее. Как, впрочем, — и его спутники. Правда, свободно дышать под прицелом у недругов, начавших разговоры о подлом поступке и дальнейшей судьбе северянина, получалось не совсем здорово.
— Отстрелить башку этой северной скотине! — громко произнес кузен главаря, Том Гардинг, черноволосый недоросток с суетливыми движениями и ехидным, подпорченным оспой лицом. — А его толстого дружка заставить станцевать джигу под пулями!
— Подвесить северянина над костром и, как это делают кайова, поджарить на манер бизоньего окорока! — прорычал смуглый коренастый Питер Финч, В его широком лице не было ничего, кроме звериной жестокости.
Еще двое, Сэм Карлтон и Эд Сеймур, похоже, всегда больше слушали, чем говорили. Они угрюмо стояли и ждали, что будет дальше.
— Пусть заткнутся, Гардинг и Финч, босс! — досадливо поморщился Джонсон. — Если Бог не дал умишка, то и нечего разевать пасть!
— Полегче, ты! — обозлился Гардинг, в его суетливых движениях появилась угроза. — Чертов умник!
— Ты уже давно напрашиваешься на хорошую взбучку, Меченый! — сквозь зубы прошипел Финч с еще большей жестокостью на лице.
— Молчать — вы оба! — наконец подал голос Фист. — Сказали свое, и будет! Лучше разоружите путников, пока мы держим их на мушке. Да не забудьте о зачехленных ружьях на тех лошадях.
Справившись с поручением, Финч вернулся на место, а Гардинг, обезоружив Ривердейла, не преминул поиздеваться над ним.
— Встать, северная рвань! — Его визгливый голос был омерзителен.
Высокорослый, стройный Ривердейл поднялся на ноги спокойно, без какой-либо боязни. Бандит-недомерок рядом с таким атлетом выглядел по меньшей мере смешно. Но его крысиное, в оспинах, лицо рдело от высокомерия и самоуверенности. Как многие недоростки, он питал особую злобу к тем, кто выше ростом.
— Для тебя настали плохие времена, — пролаял он истошно и дважды ударил северянина в живот, под ложечку. Ривердейл даже не покачнулся, а когда разгорячившийся бандит попытался ногой попасть ему в пах, он ушел в сторону и ответил молниеносным ударом правой. Гардинг с расквашенным лицом мешком повалился вниз и не шелохнулся. Дернулись другие бандиты, но их предводитель мгновенно их урезонил:
— Довольно, чертовы ослы! Если еще кто-то из вас без моего приказа сунется к этим, я смешаю того с землей!
Он подошел к костру, вытащил тлеющую хворостину, раскурил сигару и сел напротив Ривердейла.
— Выходит, северянин, мы-таки усыпили твою бдительность, сгинув из городка, — сказал он, глубоко затянувшись. — Ладно, присаживайся и потолкуем.
Ривердейл опустился на землю, поглядывая на Фиста. Обезоруженные путешественники с опаской смотрели то на него, то на остальных бандитов, стоявших по-прежнему с оружием на изготовку.
— А потолковать есть о чем, — промурлыкал Фист с сигарой в зубах, — тем более, что я люблю беседовать по делу… Значит, так. Карты, вроде, легли таким образом, что ты, северянин, вы, дорогая сеньорита, я и мои друзья — теперь одна компания.
Дельгадо при этих словах побледнел и съежился, Килкенни шмыгнул носом, сведя брови, Фитцпатрик, возведя очи к небу, зашевелил губами в тихой молитве.
— Только вы двое, — продолжал Фист мурлыкающим тоном. — Ведь лишние люди в таком деле — они и есть лишние, не так ли, северянин?
Ривердейл сжал зубы так, что под кожей заходили желваки.
— Ну вот что, Фист. Похоже, с самого начала ты собираешься все испортить. Поверь ни я, ни сеньорита Кончита не сделаем отсюда и шагу, если пострадают наши люди. Луис Дельгадо — жених Кончиты. Килкенни — мой лучший друг. А преподобный в лагерях краснокожих свой человек. Так что здесь никто не лишний. Пожелаешь — поедем все вместе, нет — можешь подвергнуть нас с сеньоритой пытке, но о золоте в горах Уичита можешь забыть.
Фист издал короткий смешок, затем, прищурившись, в упор посмотрел на Дельгадо. Под этим ледяным взглядом оробевший мексиканец съежился еще больше.
— Меченый! — позвал Фист Джонсона.
— Да, босс.
— Иди-ка сюда, приятель.
Джонсон подошел к костру и склонился над главарем.
— Te6e не кажется, Меченый, — проговорил Фист с южной растяжкой, — что северянин слишком много на себя берет? Мы ведь все же можем обойтись и без него. Ты же слышал, как сеньорита говорила, что ее жених видел копию карты.
— Точно, босс. Это-то я хорошо слышал.
Фист привстал, шагнул через костер и одним мощным рывком за шиворот поднял мексиканца на ноги.
— Говори, мексикашка, ты видел эту карту?
От бесконечного ужаса серые глаза Дельгадо вылезли из орбит.
— Я… йя… йя… видел ее, — выдавил он кое-как.
— Что за путь к золоту? Какие на нем вехи?
Кончита Нарваэс вскочила на ноги и умоляюще посмотрела на своего бледного, как воск, жениха.
— Молчи, Луис. Он просто пугает тебя.
Но трусость Дельгадо затмила ему рассудок.
— Первая веха — Алхин Доха, — заныл он, и слезы ручьем хлынули из его перепуганных глаз. — Вторая — Адалкаи Доха…
— Так, — энергично заговорил Фист. — Кедровый Утес, Безумная Скала… Дальше!
— Третья… — мямлил мексиканец. — Третья… Я ее не помню! Я больше ничего не помню!
Умытого слезами Дельгадо Фист с презрением швырнул на землю. Он вернулся на место и с ухмылкой поглядел в сторону Ривердейла.
— Тебе повезло, северянин. Ты остаешься в нашей милой компании.
— Спасибо, — поблагодарил Ривердейл громко и добавил тише: — Учтивейший сучий выродок, помесь кабана и гремучей змеи.
Он не мог знать, что слух у Фиста был таким же тонким, как и его знаменитое чутье. Бандитский кулак мелькнул в воздухе, и Ривердейл залился кровью.
— Про себя, — ощерился Фист, подав корпус вперед. — Советую отныне величать меня про себя… Карлтон и Сеймур — стоять на страже! Всем другим, — он кивнул на распластанную фигуру Гардинга, — желаю такого же крепкого сна. Впереди у нас непростая дорога.
Ривердейл лег, натянул к плечам одеяло и стал зализывать рассеченную верхнюю губу. Действительно, дорога обещала быть непредсказуемо опасной в этой «милой» компании отъявленных головорезов. Случиться могло все, что угодно. А пока можно было перевести дух. Пока.
— Кончита, — послышался жалобный голос Дельгадо. — Я не хотел…
Звонкая пощечина оборвала речь мексиканца.
— Подонок! — заклеймила его девушка. — Не смей больше соваться ко мне.
Чуть позже Ривердейл ощутил на своей руке легкое прикосновение женских пальцев и услышал тихий шепот:
— Мистер Ривердейл… Луис… он оказался таким мерзавцем. Я угадывала в нем робость, но докатиться до подобной трусости!..
— Что мне сказать?.. Ведь он Ваш жених.
После короткого молчания в шепоте Кончиты Нарваэс преобладали ледяные тона.
— Выйти замуж за труса?!.. Никогда!
Глава 5
— Извините, лейтенант. Но когда же, черт возьми, кончится этот беспредел? Вам, военным, давно уже пора, засучив рукава, взяться за эту проклятую банду. Люди запуганы, шерифы только горазды бить себя в грудь, когда опасность за три-девять земель от них. А мне, добропорядочному коммерсанту, одни убытки. Сходите на двор и вы увидите гору расстрелянных бутылок! Посмотрите на эти стены — они похожи на решето! Загляните в кладовую: припасов — кот наплакал! Еще один визит Фиста — и я пойду по миру с протянутой рукой.
Том Уилоугби хмурил брови, судорожно водя полотенцем по отполированной стойке бара. Его лысина блестела от пота, водянистые зеленые глаза светились недовольством.
Тот, к кому были обращены эти слова, лейтенант Челси из форта Силл, молча пил свой лимонад. Его точеное орлиное лицо с синими глазами не выражало никаких чувств. Он устал от этого бесконечного нытья. Везде одно и то же: испуганные взгляды горожан и ворчливые претензии владельцев гостиниц и салунов.
— По-вашему, Уилоугби, выходит, что мы задарма едим армейский хлеб. — Лейтенант кивнул на своих десять кавалеристов, сидевших в салуне за военными пайками. — Что нам до одури нравится целыми днями болтаться в седлах… Да взгляните на солдат! На их исхудалые лица и оборванную форму! Понюхайте, чем пахнет мой офицерский мундир! — Он снял широкополую шляпу и протянул ее салунщику. — Попробуйте на вес этот головной убор. От пота, грязи и пыли он оттянет вам руку.
Когда Уилоугби отказался принять шляпу, офицер в раздражении метнул ее на стойку. Наступило молчание. Постепенно лицо салунщика прояснилось. Он отошел к полкам и вернулся с бутылкой виски.
— Ладно, лейтенант, всем нам, наверное, тяжело по-своему. Выпейте лучше стаканчик «Олд Джо Кларк».
Военный одним глотком опустошил стакан.
— Спасибо, — буркнул он, передернувшись.
— Еще?
— Хватит… Значит, Фист убрался отсюда вчера?
— Эх, лейтенант, вам бы приехать сюда днем раньше!
— Фист — хитрая зверюга, Уилоугби. У него и звериное чутье. Нам не было бы так трудно, если бы мы имели дело с обыкновенным бандитом. Я охочусь за ним давно, но он всякий раз показывает мне хвост… Думаю, однако, его везению приходит конец.
— Откуда такая уверенность? — спросил салунщик заинтересованно.
Лейтенант глазами показал на сидевшего в углу индейца.
— Это Уичита Джо. Лучший из всех знакомых мне следопытов. Примкнул к нам третьего дня, а я уже самого высокого о нем мнения. Читает следы, как мы — свежую газету.
— Приятно слышать лейтенант. За все последние дни это самая добрая новость… Послушайте, Челси, а не сходить ли нам на кухню? Вашу ораву мне, конечно, не накормить, а для вас кое-что вкусное найдется.
Лейтенант устало, с едва заметной улыбкой, покачал головой.
— Благодарю за приглашение, Уилоугби. Я сам выбрал себе профессию, и солдатский скудный паек — моя постоянная походная еда.
Салунщик с уважением взглянул на военного.
— Извините, Челси, за мое брюзжание. Вы достойный армейский человек… И когда вы тронетесь дальше?
— Завтра. Нужно дать хороший отдых и людям и лошадям.
Челси прошел через полупустой зал к своим солдатам и присел за отдельный столик, на котором капрал уже разложил для него закуску: сухие галеты, копченое сало, кусочек оленины и кое-какую зелень.
Минуты через две он увидел, как двое подручных салунщика поставили на солдатский стол ящик с лимонадом.
— Холодный напиток — для сухих военных глоток! — выкрикнул Уилоугби из-за стойки.
Лейтенант улыбнулся, слушая грубоватые благодарности своих подчиненных. Чем был доволен он на сей момент, так это тем, что под его началом служила десятка выносливых, крепких, отважных кавалеристов, готовых по первому зову броситься за ним в огонь и в воду. «Ну, кроме одного», — подумалось ему, когда его взгляд упал на угрюмое лицо рядового Рейнольдса. Тот был коренным южанином — из Джорджии, и этого было достаточно, чтобы с ним возникали разные проблемы. Характера он был злобного, часто норовил нагрубить капралу. Другие солдаты сторонились его, называя за глаза «недобитой южной голытьбой» за то, что он был уверен в реванше Конфедерации. Дважды капрал Соммерсби пытался ввязаться с ним в драку, но оба раза Челси охлаждал его пыл.
— «Может быть, и зря, — думал Челси. — Надо было дать здоровяку-капралу намять бока паршивой овце, портящей все стадо. Эти его вечные слова о тщетности наших усилий! Капля за каплей они в конце концов расхолодят и самого покладистого солдата».
Лицезреть угрюмую физиономию Рейнольдса лейтенанту никогда не нравилось и он бегло осмотрел остальных подчиненных. Да, несколько испитые лица, усталые позы, грязная одежда. Но это были настоящие бойцы, прошедшие с ним не одну сотню миль. Дай Бог, чтобы они всегда оставались верными присяге и своему командиру! Верится, у них есть для этого все данные.
— Рейнольдс! — послышался грубый окрик Соммерсби.
Лейтенант взглянул на выходца из Джорджии. Тот, вытянув руку с бутылкой, поливал пол прохладительным напитком.
— На кой черт мне это пойло! — прошипел он брезгливо. — Налил же салунщик виски лейтенанту. Пусть и нас облагодетельствует, а, ребята?
Солдаты молчали, устало взирая на очередную выходку сослуживца. Капрал Соммерсби с раздувающимися ноздрями на крупном мясистом лице поднялся с места и встал перед Рейнольдсом.
— Ступай к мистеру Уилоугби и извинись, — требовательно проговорил он.
— Да катись к дьяволу, боров! — был ответ конфедерата.
Верхняя губа капрала затряслась, как в лихорадке. Он схватил Рейнольдса за плечи и швырнул в сторону от стола. В воздухе мелькнули ноги бунтаря, а секундой позже его тело рухнуло на пол. Он вскочил на ноги быстро, приготовившись к драке, в которой у себя на Родине и в войсках слыл за неплохого боксера. Но драки не вышло. Соммерсби, со своими медвежьими ухватками, сгреб Рейнольдса в кучу и начал мять с таким остервенением, что у того затрещали кости.
— Хватит, капрал! — дико взвыл он, перестав дергаться.
— Ну что, сволочь! — проскрежетал Соммерсби, поднимая за шиворот соперника на ноги, — пойдешь извиняться?
— Иду!.. Иду!..
Помятый Рейнольдс поплелся к стойке и что-то пробурчал салунщику. Вернувшись на место, он остался сидеть с поникшей головой.
Лейтенант Челси за время потасовки не проронил ни слова.
— Думается, Соммерсби, теперь, — сказал он, — этот наглец больше не станет чесать своим длинным языком. Поделом ему!
Лучше бы он промолчал. До сих пор Рейнольдс таил обиду лишь на капрала Соммерсби, в частном, так сказать, порядке. Отныне же в нем поселилась лютая ненависть ко всему, что было связано с экспедицией спецотряда из форта Силл.
Весь следующий день отряд был в пути. Проводник Уичита сразу обнаружил, что банда Фиста преследовала какую-то группу из пятерых верховых людей.
— Уверен, — сказал Челси Соммерсби, — этим путникам уже не поздоровилось.
— Похоже на то, — согласился капрал. — Уичита Джо выяснил, что Фист по ходу движения держал их в поле зрения.
Меднокожий проводник, сплошь татуированный племенной «енотовой» раскраской, четко проговорил на хорошем английском:
— Техасец ждал ночи. Он нанес удар, когда белые путники остановились на ночлег.
Челси взглянул на индейца и вновь поздравил себя с тем, что ему встретился такой замечательный следопыт. Это было большой удачей. Лейтенант начал ему симпатизировать почти с первого взгляда. И не только за его мастерство в следопытском деле. Уичита внешне был очень примечательным человеком. Высокий, стройный с орлиными чертами и броской татуировкой он, как две капли воды, походил на чеканный силуэт вождя на дарственных правительственных медалях. Своим малым крапчатым пони он правил с необыкновенной грацией и красотой, приковывая одобрительные взгляды опытных кавалеристов-наездников.
— Почему Уичита Джо странствует по прериям, а не живет со своим народом? — поинтересовался у него Челси между прочим.
— Уичита Джо родился не для того, чтобы гнить в резервации, — гордо ответил индеец. — Он любит свободу и передвижения.
— Так ты что, совсем не бываешь в резервации?
— Иногда. Повидаться с родственниками.
— Ну и как им там живется?
— Плохо. Народ голодает, пьет огненную воду,
— Что, все увлекаются спиртным?
— Многие. Индейский дух слабеет, если нет кочевок, охоты и войны. — Индеец устремил свой орлиный взгляд вдаль. — Когда-то уичита были великим народом. Они всегда были готовы постоять за себя. Их боялись не только какие-нибудь бидаи, аранавы или понка — команчи и апачи не смели поднять Топор Войны на союзные племена уичита — тавакона, вако, тавехаши и юскани. Мы были великим народом еще во времена Коронадо, когда он побывал на нашей Родине и назвал ее страной Кивира.
— И как же уичита растеряли свою славу? — спросил Соммерсби. — Теперь твое племя — на удивление мирные люди.
— В 1759 году этого не могли сказать испанские солдаты, пришедшие на Ред-Ривер для усмирения союзных племен, а получившие такой отпор, что больше их никогда не видели… Эти «мирные люди» храбро сражались не так давно с независимым Техасом… Техасцы! Это они подлостью и вероломством сломали хребет моему народу.
— Хм-м, так вот что заставило Уичиту Джо примкнуть к нам — ненависть к техасцам!
— Это — главная причина, — согласился краснокожий. — И поэтому я поехал бы с вами и без вознаграждения.
— Уичита Джо, — улыбнулся лейтенант, — его все равно получит. И пару армейских лошадей, и новый карабин, и боеприпасы.
— Никогда не заглядывай вперед, бледнолицый вождь, — нахмурился индеец. — Все в руках Великого Духа, он может прогневаться.
— Хорошо, Уичита, — посерьезнел Челси. — И у моего народа заглядывать в будущее — плохая примета.
Отряд продолжал ехать на северо-запад, к горам Уичита под белым раскаленным солнцем, источавшим нестерпимый зной.
Глава 6
Джон Фист, не смотря на утреннюю прохладу, пробудился от сна в холодном липком поту. Кошмар, который часто донимал его. на этот раз был особенно отчетлив. Решительное лицо неугомонного лейтенанта Челси стояло перед его взором и исчезло только тогда, когда он встряхнул головой и протер испуганные глаза. Военный из форта Силл крепко держал Фиста за горло во сне, и тот с дрожью в пальцах коснулся шеи.
— Дьявольщина: — шепнули бескровные губы бандита.
Он достал длинную сигару и раскурил ее. Прохаживающийся возле Сеймур, дежуривший в утренние часы, присел к костру и раскурил сигарету.
— Неважный у тебя вид, босс, — сказал он, поглядывая на Фиста.
— Дурные сны, Эд… Как дежурство?
— Нормально… Карлтон сказал, что братишка, очухавшись, взялся было за нож. И что?
— Успокоился, когда Сэм передал ему твои слова.
— Чертов недоумок!.. Ни росту, ни мозгов!
— А что привиделось-то, босс?
Состроив недовольную гримасу, главарь сплюнул в костер.
— Опять Челси!.. Чует сердце — он быстро следует за нами.