Настройки шрифта

| |

Фон

| | | |

 

Лоуренс Блок

Шпион в тигровой шкуре

Глава первая

Наш самолет вылетел из аэропорта имени Кеннеди в 8:25 вечером невероятно паскудного вторника крайне пакостного августа. В течение последних двух недель люди, которые по долгу службы должны хоть что-то кумекать в погодных делах, упорно прогнозировали ливневые дожди с последующим спадом жары. Но ливень все откладывался и откладывался, а жара стояла несусветная, так что впору было заподозрить работников городского бюро погоды в командной игре на метеорологической рулетке, где сколько ни удваивай ставки на «Дождь» и «Прохладно», выигрыш все равно выпадает на «Жару» и «Ясно». Если бы так продолжалось еще дня три, эти бедолаги рисковали продуть все свои фишки. Потому-то мы и решили дунуть из Нью-Йорка.

То есть не в буквальном смысле дунуть. Улететь. Правда, после того, как мы расположились в огромном «Боинге-727», пристегнулись ремнями безопасности и выслушали иллюстрированную живыми картинами проповедь о правилах пользования спасательными жилетами и кислородными масками, оказалось, что наш самолет вовсе и не собирается лететь из Нью-Йорка в Монреаль. Скорее создавалось впечатление, что мы туда поедем.

Мы колесили по рулежной дорожке взад-вперед, наматывая милю за милей, а наш лайнер и не думал отрываться от земли. Минна сжала мое запястье. Я взглянул на нее: она обиженно надула губки.

— Ты обещал, что мы полетим, — с упреком заявила девочка.

— Обязательно полетим. Потерпи.

— Это и вправду самолет?

— Конечно!

— Что-то не похоже!

Минна летала только один раз в жизни — на русском экспериментальном истребителе-бомбардировщике, который мы угнали с ракетной базы в Эстонии. В тот раз мы взлетели вертикально, и я прекрасно понимал, что наш променад по взлетной полосе Минна воспринимает как форменное надувательство. Но я уверял ее, что наш 727-ой — самый настоящий самолет и что очень скоро он будет вести себя как и подобает летательному аппарату. Вряд ли она мне поверила.

Поездив по летному полю еще минут пятнадцать, командир корабля виноватым голосом обратился по бортовому радио к пассажирам. Я уж решил: ну, сейчас он нам сообщит, что на борту обнаружена бомба или что Монреаль не принимает до конца лета. Но он довольно флегматично, как мне показалось, известил пассажиров, что перед нами дожидаются разрешения на вылет еще шесть бортов и скоро нам дадут отмашку, а напоследок поблагодарил всех за терпение.

Минна произнесла по-литовски нечто совершенно невозможное в детских устах.

— Следи за языком! — одернул я ее.

— Но меня же никто тут не понимает, Ивен!

— В том-то и дело! — Я похлопал ее по ладошке. — Пока мы не въехали в Канаду, говори только по-английски. Не забудь: ты американская гражданка, родилась в Нью-Йорке, тебя зовут Минна Таннер. И говоришь ты только на английском языке.

— Ладно. А летчик…

— На приличном английском языке!

— …здоровский!

Она вовсе не американская гражданка, и родилась не в Нью-Йорке, и зовут ее не Минна Таннер. И я даже толком не знаю, сколькими языками владеет эта девочка. Минна свободно изъясняется на литовском, латышском, английском и пуэрториканском варианте испанского. А еще она нахваталась массу слов и выражений на десятках других языков — из книг и пластинок, а также от случайных гостей квартиры, где я обитаю, а она царствует. Минна — единственный живой потомок Миндаугаса, или Миндовга, который в свою очередь семь столетий тому назад был первым и последним королем независимой Литвы.

Когда мы познакомились, эта девочка жила в унылой подвальной комнатушке в Литовской Советской Социалистической Республике, под присмотром двух полоумных тетушек, упрямо дожидавшихся дня, когда Минну провозгласят королевой Литвы. Я увез ее оттуда, и теперь она корчит из себя королеву в моей отнюдь не унылой манхеттенской квартире на Западной 107-й улице. Иногда я угрожаю отослать ее в школу или отдать на воспитание милой паре бездетных пенсионеров, с которыми она будет жить в миленьком домике в миленьком пригородном поселке. Конечно, мы оба понимаем, что до этого никогда не дойдет: ведь нам с ней так весело! А с тех пор, как бабушка Китти Базерян научила Минну варить кофе по-армянски, эта литовская девчушка стала неотъемлемым частью моей повседневной жизни.

— И сколько мы будем торчать в этом самолете, Ивен?

— Полет длится час. Если мы, конечно, когда-нибудь взлетим.

— И тогда мы окажемся в Монреале?

— Да. А наш багаж в Буэнос-Айресе.

— Почему в Буэнос-Айресе?

— Потому что я не доверяю авиакомпаниям. Шутка. Когда самолет приземлится, мы окажемся в Монреале. Точно.

— А мы сможем вечером сходить на «Экспо»2?

— Будет уже очень поздно.

— Я не устала, Ивен.

— Когда мы доберемся до отеля, ты наверняка устанешь.

— Не устану. Я вообще почти никогда не устаю, Ивен. Как и тебе, мне нужно спать только самую чуточку. Или вообще не спать.

Я бросил на нее сердитый взгляд. Минна в среднем спит по десять часов в сутки, что вообще-то является нормой для здорового ребенка ее возраста. Я же не сплю вообще: я навсегда утратил способность ко сну после того, как осколок северокорейского снаряда произвел случайную трепанацию моего черепа и удалил маленькую штуковину, называемую сонным центром. С того самого злосчастного дня я и не сплю. Моя пенсия по инвалидности составляет сто двенадцать долларов в месяц, из которой мне не приходится тратить ни цента на новую пижаму.

— Если бы сегодня вечером мы сходили на «Экспо», — осторожно начала Минна, — я бы завтра поспала побольше. Мне бы не хотелось, чтобы ты из-за меня откладывал посещение выставки. Я могу сегодня лечь попозже, зато завтра поспать подольше.

— Очень разумное и великодушное решение.

— Ну что ты!

— В прошлую субботу, помнится, ты проявила такой же альтруизм, когда вызвалась сопровождать Соню в детский зоосад.

— Она мечтала сходить в детский зоосад, Ивен! Ведь взрослых туда не пускают без сопровождения детей! Мне просто захотелось сделать ей приятное…

Минна ломала комедию с детским зоосадом со всеми женщинами, которые временно поселялись у меня в квартире.

— Ну если хочешь, мы могли бы сходить на «Экспо» сегодня вечером.

— Просто я не хочу быть тебе в тягость! Ой, кажется, это и вправду самолет!

И ведь верно. Наконец нам дали добро на взлет, гигантская алюминиевая сигара с ревом понеслась по взлетной полосе и прыгнула в небо. Я откинулся на спинку кресла, а Минна прижалась личиком к иллюминатору, наблюдая, как стремительно падает вниз земля.

Оказавшись в родной стихии, лайнер продемонстрировал свои лучшие качества. Я заказал виски, а Минна — стакан молока. Когда мы отставили пустые стаканы на откидной столик, в динамиках снова раздался голос командира корабля. Он напомнил о необходимости пристегнуть ремни безопасности и сообщил, что мы готовимся совершить посадку в монреальском аэропорту Дюваль. А мы и не отстегивались — так что его напоминание нас не касалось. Посадку он произвел бережно. Самолет вырулил на стоянку, и мы покинули салон.

Устремившись за толпой пассажиров в здание аэровокзала, мы встали в очередь за багажом. На движущуюся по кругу резиновую ленту посыпались сумки и чемоданы. Я проморгал наш чемодан, когда он проехал мимо в первый раз, и дождался, когда он вынырнет из багажного отделения во второй раз. Потом мы встали в другую очередь, к столику, за которым стоял сотрудник аэропорта и, обращаясь к пассажирам нью-йоркского рейса с сильным французским акцентом, направлял канадцев налево, а американцев направо. Мы, понятное дело, отправились направо. Там нас ждали еще три очереди, и я выбрал самый короткий хвост.

Наши паспорта лежали у меня во внутреннем кармане пиджака. Чтобы въехать в Канаду из Штатов или вернуться из Канады обратно в Штаты, паспорт не требуется, но когда я покупал билеты, клерк посоветовал мне на всякий случай прихватить документы, подтверждающие наше гражданство. Да и я сам не люблю путешествовать без паспорта.

Мой паспорт был искусной подделкой, но эта синяя книжица уже столько раз проходила паспортный контроль на границах разных стран, что я уже больше не беспокоился. Некоторое время назад, после того как чешские власти конфисковали мой настоящий паспорт, этот фальшак изготовил для меня в Афинах милый старичок-армянин. В нем имелись все необходимые записи, в том числе и номер настоящего паспорта, так что проблем с ним у меня не возникало. Паспорт же Минны был самым что ни на есть натуральным изделием. Чтобы получить его, нам нужно было только запастись выданным в Нью-Йорке свидетельством о рождении, каковое мне и сварганил в моем присутствии один хорватский националист на Норфолк-стрит — причем совершенно бесплатно. Дело в том, что как-то я оказал парню одну неоценимую услугу.

— Твое имя Минна Таннер. Ты родилась в Нью-Йорке, — напомнил я.

— Да знаю, знаю!

— Я твой папа.

— Знаю!

Очередь продвигалась, и скоро мы оказались у цели. У таможенного инспектора были волнистые черные волосы и тонкий нос. Он улыбнулся и спросил наши имена.

— Ивен Майкл Таннер, — сказал я.

— Минна Таннер, — представилась наследница литовского престола.

— Вы граждане Соединенных Штатов?

— Да.

— Да.

— Вы родились…

— Да! — бодро заявила Минна.

Я невольно вздрогнул, а таможенник с улыбкой уточнил:

— Где вы родились?

— В Нью-Йорке.

— В Нью-Йорке.

— Так, — кивнул таможенник. — Цель вашего приезда в Монреаль, мистер…

— Таннер. Посмотреть выставку.

— Посмотреть выставку. Как долго вы предполагаете тут пробыть?

— Около недели.

— Около недели. Так… — Он хотел еще что-то добавить, а потом осекся, на мгновение нахмурился и уставился на меня с таким видом, точно впервые увидел. — Ивен Таннер. Ивен Таннер. Простите, мистер Таннер, у вас есть какое-нибудь удостоверение личности?

Тон его посуровел, и французский акцент стал более явным. Я отдал ему оба наших паспорта. Он полистал их, внимательно рассмотрел мою фотографию и фотографию Минны, снова полистал, беззвучно присвистнул и встал из-за стола.

— Извините, я на минутку, — с этими словами таможенник исчез.

Минна бросила на меня удивленный взгляд.

— Что-то не так?

— Похоже на то.

— А что?

— Не знаю.

— Ему не понравились наши паспорта?

— Понятия не имею!

— Ты же говорил, что въехать в Канаду — пара пустяков! Что это совсем не похоже на то, когда едешь из одной страны в другую.

— Говорил.

— Тогда я ничего не понимаю.

— И я не понимаю.

— Куда ушел этот дядька?

Я пожал плечами. Возможно, они получили ориентировку на какого-то беглого преступника с похожей фамилией. Может быть, какой-то шутник по имени Айвен Маннер стырил триста тысяч долларов из Крексфекспекского национального банка. Мне в голову не приходило никакого объяснения, что бы могло возбудить подозрения у этого канадца.

Наконец таможенник вернулся, но не один, а в компании пожилого господина с проседью на висках и небольшими усиками.

— Пройдемте со мной, пожалуйста, — сказал пожилой.

— Пройдите с ним, пожалуйста, — эхом отозвался молодой.

Мы повиновались. Пожилой повел нас по длинному коридору и скоро мы оказались в небольшой комнатушке с вооруженным охранником перед дверью. Минна вцепилась мне в руку и, похоже, проглотила язык от страха.

В комнатушке обнаружился единственный стул — грубое изделие из кое-как обструганного дерева — перед массивным письменным столом. Господин с проседью опустился на стул, а мы остались стоять перед столом, глядя на него сверху вниз. Он разложил перед собой наши паспорта и кипу каких-то бумаг, которыми сразу зашуршал.

— Я что-то не понимаю, — подал я голос. — В чем дело?

— Ивен Таннер, — произнес он с расстановкой.

— Да.

— Ивен Майкл Таннер из Нью-Йорка.

— Да. Я не…

Он прищурился.

— Может быть, вы соблаговолите мне объяснить, мистер Таннер, почему вы так настойчиво добиваетесь отделения провинции Квебек от Канады?

— Ах это…

— Именно! — Он потряс в воздухе пачкой бумаг. — Вы не канадец. Вы не француз. Вы никогда не жили в Квебеке. У вас тут нет родственников. И тем не менее вы, насколько я понимаю, являетесь членом самой радикальной сепаратистской организации в нашей стране — Национального движения Квебека. Почему, позвольте спросить?

— Потому что различия в языке и культуре обуславливают различия в национальной принадлежности, — услыхал я свой голос. — Потому что Квебек всегда был французским и останется французским, даже невзирая на победу «Торонто мейпл лифз» над «Монреаль канадиенс». Потому что два века британского колониального владычества на могут изменить тот непреложный факт, что французская Канада и британская Канада не имеют ничего общего. Потому что дом, разъединенный изнутри, не устоит3. Потому что…

— Прошу вас, мистер Таннер! — Он сжал пальцами свои седые виски. — Прошу вас!

Я не собирался держать эту речь. У меня и в мыслях не было ничего подобного. Просто как-то само собой вырвалось…

— Я не требую, мистер Таннер, чтобы вы излагали мне свою политическую философию. В наши дни любой желающий может ознакомиться с этой экстремистской чепухой. Любой желающий может прочитать километры подобной чуши в сепаратистских газетенках. Слыхал я все эти доводы и давно убедился, что все это по большей части полная ерунда. Я поражаюсь, как можно кормить этой лживой жвачкой настоящих франкоканадцев, хотя нельзя пройти мимо того факта, что какой-то микроскопической части франкоканадского населения эта жвачка и впрямь по вкусу. Но в любом обществе есть свои городские сумасшедшие. — Он покачал головой, всем своим видом сокрушаясь по поводу существования этих городских сумасшедших. — Но вы-то не канадец и не француз. Повторяю: вам-то что за дело? Почему вы лезете в движение, с которым вам не по пути?

— Я сочувствую их идеалам.

— Идеалам, которые к вам не имеют никакого отношения?

Спорить с ним было бессмысленно. Ты или причисляешь себя к скудной армии политических маргиналов, или считаешь их всех городскими сумасшедшими, ты или сочувствуешь борьбе за безнадежное дело, или сокрушаешься по поводу его безнадежности. Третьего не дано. Можно было бы поведать этому тупоголовому чиновнику, что еще я состою в Лиге за восстановление Киликийской Армении, в Панэллинском обществе дружбы, в Ирландском республиканском братстве, в Македонской революционной организации, и в Обществе плоскоземцев — я бы мог много чего ему порассказать о себе, но какой смысл усугублять его скорбь? Вот это уж точно дело безнадежное, а мне в жизни безнадежных дел и так хватало.

— Зачем вы приехали в Монреаль, мистер Таннер?

— Осмотреть «Экспо».

— Вы же не думаете, что я вам поверю!

— Пожалуй, что нет.

— Не соблаговолите ли сказать мне правду?

— Уже сказал. Но вы правы: я не думаю, что вы мне поверите.

Он свирепо отъехал на стуле назад и, вскочив на ноги, прошелся к дальней стене комнатушки, сцепив руки за спиной. Я поглядел на Минну. Вид у нее был далеко не радостный.

— Мистер Таннер!

— Да?

— Вы планируете организовать в Монреале уличные беспорядки? Новые террористические акции?

— Я планирую осмотреть всемирную выставку. И более ничего.

— Мы удостоены великой чести: как вам должно быть известно, ее величество английская королева собирается нанести визит в нашу страну. Скажите, ваша поездка имеет какое-то отношение к этому событию?

— Я даже не знаком с упомянутой дамой!

Его пальцы собрались в кулаки. Он зажмурился и словно одеревенел на мгновение. В это самое мгновение у меня затеплилась надежда, что его сейчас хватит удар. Но он быстро успокоился и вернулся к своему стулу.

— Я не намерен терять с вами время, — заявил он. — Это ваше НДК — просто сборище шутов, они абсолютно безвредны. Эти горлопаны не заслуживают нашего внимания. С вашей стороны было глупо пытаться проникнуть в Канаду — и гадко, что вы, выполняя свою миссию, взяли с собой ребенка. Разумеется, вы можете вернуться в Соединенные Штаты первым же рейсом. В этой стране вы — persona non grata. Был бы вам весьма признателен, если бы вы озаботились американскими проблемами, а канадские проблемы оставили канадцам. — Он сверился с одним из документов. — Ближайший рейс в Штаты через час двадцать минут. Вы с дочкой можете улететь этим рейсом. Больше вы никогда не сможете въехать в Канаду. Вам ясно?

— Значит, мы не сможем сходить на «Экспо», Ивен? — жалобно протянула Минна.

— Так решил этот джентльмен.

Джентльмен перегнулся через стол и улыбнулся Минне. Имея дело с детишками, самые отъявленные мерзавцы всегда стараются казаться добренькими дядями.

— Я бы с радостью сам сводил тебя на выставку, но твоему папе нельзя находиться в нашей стране.

— А твоя мама, — произнесла Минна по-армянски, — вшивая шлюха, которая путается с самыми погаными ублюдками в самых грязных подворотнях!

Он бросил на меня удивленный взгляд.

— Это что еще за язык?

— Французский!



Нас продержали в этой комнатушке до того момента, как началась посадка на наш рейс, а когда Минне захотелось в туалет, ее отвела туда тетка в полицейской форме. Нас под охраной завели в самолет и только здесь мне вернули наши паспорта. На этот раз самолет недолго ждал своей очереди на взлетной полосе. Обратный полет в Нью-Йорк был таким же приятно скучным, как и полет в Монреаль. Я выпил два стакана виски, а Минна — свою порцию молока, после чего мы приземлились в аэропорту имени Кеннеди. Был почти час ночи. Минна спала на ходу, а я был готов заложить бомбу под здание канадского посольства.

Мне довелось нелегально въезжать почти во все страны мира. Я пересекал государственные границы пешком, в кибитках, в багажниках, в общем, всеми мыслимыми и немыслимыми способами. Я тайно въезжал в балканские страны и в республики Советского Союза. Я пересек демилитаризованную зону между Северным и Южным Вьетнамом в кабине советского танка.

И не смог въехать в Канаду.

Глава вторая

Канада…

Да, честно сказать, не больно-то хотелось туда ехать. Ничего против Канады я не имею, я несколько раз был в Монреале и мне там понравилось, но в мире полно городов, куда более симпатичных. Всемирная выставка «Экспо-1967» планировалась стать грандиозным событием для Канады, я рад, что она открылась, но моя радость по поводу того, что солнышко висит в небе, вовсе не подвигает меня мечтать о путешествии в космос. Я был на последней Всемирной выставке в Нью-Йорке. Весь день я провел в длиннющих очередях и вернулся домой с твердым ощущением, что любая страна мира может устраивать какие угодно выставки, но только мне на них делать нечего!

Минна заводила разговор про монреальскую «Экспо» примерно в том самом тоне, в котором она обычно обсуждала походы в детский зоосад в Центральном парке. Я убедил ее, что мы не поедем, и она сдалась. Начало лета было многообещающим. В моей квартире поселилась украинская девушка Соня. Как обычно, шесть дней в неделю мне приходилось пропускать через себя нескончаемый поток корреспонденции. Мне предстояло прочитать ворох книг, рекламных брошюр и журналов, усовершенствовать свои познания в языке банту с помощью учебного курса в пластинках, принять участие в работе разнообразных конференций и дискуссионных клубов, а также, исключительно в меркантильных интересах, написать очередную диссертацию. На улице стояла чудовищная жара, но у меня в квартире есть кондиционер, а прогноз погоды каждое утро обещал отступление жары.

А потом все полетело к черту.

Сначала полетел кондиционер. Жара, как я уже упоминал, день от дня крепчала, а метеожулики продолжали беззастенчиво лгать, и мой кондиционер просто-напросто не выдержал. Он уснул вечным сном. Только дня через два пришел мастер взглянуть на сдохший прибор, взял с меня десятку за вызов на дом и через десять минут объявил, что аппарат ремонту не подлежит.

Кондиционер оказался устаревшей конструкции, что было еще полбеды. Полной катастрофой было то, что этому ископаемому оказалось невозможно найти замену. Пик августовской жары — не самое подходящее время для приобретения кондиционера. Самое подходящее время для этого, как я догадываюсь, февраль, когда ни у кого не возникает даже мысли о подобной покупке. Я обзвонил все магазины города и натер на кончиках пальцев мозоли, листая нью-йоркские «желтые страницы». Самое лучшее предложение, которое я получил, — доставка искомого электробытового прибора в трехнедельный срок.

После того, как сдох кондиционер, Соня съехала, хотя я не уверен, что между его смертью и ее отъездом существовала определенная причинно-следственная связь. Когда столбик уличного термометра подскакивал с тридцати семи до тридцати девяти, физические преимущества ее присутствия все равно мало ощущались, хотя мне очень жаль, что наши отношения прервались весьма нелепым образом. Она бросила в яичницу слишком много укропа, я высказался на сей счет не слишком дипломатично, и дело кончилось криком. В иных, нормальных обстоятельствах мы бы просто расцеловались и помирились в койке, но при такой жаре подобный исход был просто невозможен. Легче оказалось продолжить ссору. Она швырнула яичницу в меня, потом подбежала к холодильнику, вынула оттуда оставшиеся яйца и начала метать их во что ни попадя. Одно яйцо попало в проигрыватель, что обнаружилось только на следующий день: пока я прослушивал пластинку аудиокурса бантусского языка, яйцо там испеклось.

Но и вне квартиры дела обстояли не лучше. Город медленно, но верно превращался в ад кромешный. В Бруклине, в микрорайоне Бедфорд-Стайвезант, вспыхнули уличные беспорядки, продолжавшиеся три дня. Какой-то брокер спятил от жары и поверг Уолл-Стрит в шок, затеяв стрельбу из пневматического пистолета. Полицейские избили каких-то хиппи в парке у Томкинс-сквер. Таксисты грозили забастовкой. Социальные работники грозили забастовкой. Мусорщики тоже грозили забастовкой.

Я литрами поглощал холодный чай и пытался сосредоточиться на докторской диссертации о последствиях Тильзитского мирного договора для внешней политики стран Центральной Европы. Меня крайне заинтересовала эта тема, и я не без удовольствия штудировал исторические источники. Когда я на семьдесят пять процентов был уже готов к написанию текста, мне позвонил Роджер Кэрмоди и сказал, что диссертация ему ни к чему, потому что он провалился на устных экзаменах и решил плюнуть на все и пойти в армию.

Я предварительно оценил эту диссертацию в 1750 долларов, что по-моему вполне приемлемо для такой серьезной работы. Половину этой суммы я получил с него в счет задатка, и теперь, когда моя работа пошла насмарку, можно было удержать эти деньги в качестве неустойки, но Роджер Кэрмоди — классный мужик, и из-за всей этой затеи с написанием для него диссертации за деньги я чувствовал себя последним дураком. Поэтому я просто вернул ему задаток, после чего почувствовал себя еще большим дураком. Когда-нибудь надо будет все же закончить эту чертову диссертацию, найти для нее покупателя и получить-таки свою упущенную выгоду. Между тем остаток на моем банковском счете оставлял желать лучшего.

Уж коли не везет, так не везет: как говорится, беда не приходит одна. Выяснилось, что в Македонии девушка по имени Анналия, мать моего сына Тодора, ожидает нового ребенка. Но больше никаких подробностей я не смог узнать. Мои европейские друзья, которые поддерживают тесные связи с македонцами, тоже ничего не сумели выяснить. А тут еще другие мои друзья уехали в Африку оказать помощь сепаратистскому движению в одной из недавно обретших независимость стран и бесследно исчезли. Никто из наших общих знакомых понятия не имел, что с ними стряслось, и поскольку в последний раз их видели на территории, населенной племенами каннибалов, вполне вероятно, что их там попросту съели.

А потом я получил от моего идиота-домовладельца уведомление о выселении.

Разумеется, грозное письмо пришло ко мне по ошибке. Мой домовладелец нанял новую секретаршу, и либо она была патологически глупа, либо он был патологически неспособен обучить ее стандартным бюрократическим процедурам, потому что она разослала уведомления о выселении всем жителям полудюжины доходных домов, находящихся в его собственности. В моем случае, все кончилось телефонным звонком с извинениями, но с прочими своими квартиросъемщиками ему не так повезло. Они и впрямь задолжали ему квартплату и давно уже привыкли к подобным уведомлениям, поэтому на сей раз они попросту съехали. Раз — и все как по команде сгинули, так что этот старый болван остался на бобах: мало того что треть его квартир опустели, так он еще и навсегда лишился возможности получить долги по квартплате.

Наверное, он уволил ту девчонку. Наверное, она пришла домой и наорала на мать или швырнула туфлей в своего котенка. Наверное, котенок в испуге сбежал на улицу и оцарапал какого-нибудь прохожего. Вот такое стояло в тот год лето в Нью-Йорке, и каждый последующий день был хуже предыдущего.

Наконец я понял, что жара и не думает спадать. Я перестал слушать прогнозы погоды и прислушался к своему внутреннему голосу, который мне сказал: жара будет продолжаться до тех пор, пока ты не купишь новый кондиционер. Уж в чем — в чем, а в этом можно было не сомневаться. Все летело к чертям. Цивилизация рушилась. Я сидел запершись у себя в квартире, читал книгу пророка Иеремии и ожидал конца света.

Ну и, само собой, получил послание от Шефа.



Пора мне рассказать вам про Шефа. Я не слишком много о нем знаю, но ведь никто не знает и больше. Он возглавляет одно из суперсекретных правительственных агентств. Я не знаю его официального названия, как, между прочим, не знаю настоящего имени Шефа. Насколько я могу судить, его контора занимается операциями, в которых задействованы агенты-одиночки, действующие сугубо по личной инициативе и под глубоким прикрытием. Если Центральное разведывательное управление, к примеру, использует разветвленные агентурные сети, то люди Шефа даже не знакомы друг с другом. Они не составляют официальных рапортов, им даже запрещено вступать в контакт с центром, так что они в основном планируют и осуществляют свои операции самостоятельно.

Шеф считает, что я один из его агентов.

Может быть, так оно и есть. Трудно сказать. Однажды он вырвал меня из застенков ЦРУ в мрачных подземельях Вашингтона и с тех пор он время от времени вызывает меня и дает новые задания. Лучше бы он этого не делал! Но Шеф твердо убежден, что я один из его лучших оперативников, и мне до сих пор не удавалось его в этом разубедить. Кроме того должен добавить еще кое о чем в этой связи. То есть чтобы вы поняли, что моя жизнь не сахар. Я нахожусь под практически постоянным наблюдением ЦРУ, которое уверено, что я чей-то — неважно чей — секретный агент, и ФБР, которое уверено, что я — особо опасный подрывной элемент, подпадающий под шесть категорий неблагонадежности. Знаете, когда твой телефон круглосуточно прослушивают, а твои письма регулярно читают, единственным успокоением остается мысль, что хотя бы одно государственное учреждение считает (справедливо или ошибочно, это другой вопрос) тебя своим.

Сообщение от Шефа я получил с утренней почтой в четверг накануне нашего с Минной неудачного полета в Монреаль. По-видимому, он счел, что раз фэбээровские цензоры читают мою корреспонденцию, то избежать их недреманного ока может письмо, опущенное непосредственно в мой почтовый ящик. Во всяком случае, принеся домой ворох писем, я обнаружил среди них конверт со своим именем и фамилией, но без марки и без обратного адреса… В конверт была вложена фирменный коробок спичек в виде картонной книжечки из какого-то бара «Гекторз-лаундж» в Хелене, штат Монтана. Я открыл клапан и заглянул внутрь, надеясь найти там какую-то записку. Не нашел.

Но я понял, что это весточка от Шефа. Ни один член многочисленных экстремистских движений, в которых я состою, никогда бы не додумался до чего-нибудь столь же хитроумного. Я вертел картонку со спичками в руках. Ведь это же послание мне — но что оно гласит? Картонка не давала ответа.

Я вышел из дома и по дикой жаре поплелся к аптечному универсаму на Бродвее. Войдя в телефонную будку, я набрал код Хелены в штате Монтана — 406, если вам интересно. Потом набрал семь цифр телефона «Гекторз лаундж». На другом конце провода послышались гудки, потом к линии подключилась телефонистка, поинтересовалась, какой номер я набираю, и сообщила, что в Хелене, штата Монтана, не существует ни такого телефонного номера, ни бара «Гекторз лаундж».

Я выпил кока-колы у прилавка. Если кому-то взбредет в голову причинить мне зло, подумал я, достаточно просто озадачить меня до смерти. Достаточно просто оставлять мне в почтовом ящике загадочные, абсолютно бессмысленные послания, и я с ног собьюсь, названивая по несуществующим телефонным номерам или иным образом выставляя себя полным идиотом. А может быть, подумал я, надо опустить картонные спички в воду? Я попросил у бармена стакан воды, бросил туда картонку со спичками и стал ждать, старательно избегая его изумленного взгляда. Произошло то, что и должно было произойти: картон размок, и красноватая сера сошла с кончиков спичек.

Я вернулся в телефонную будку, набрал код Вашингтона 202 и затем семь цифр. Я позвонил в министерство здравоохранения и образования, попал на какого-то чиновника, которому не смог объяснить, что мне нужно, а я и сам не знал, что, и отнял у него, да и у себя кучу времени, пока наконец не выяснил, что он никогда не слыхал о «Гекторз лаундж»…

Тогда я стал листать телефонную книгу и быстро наткнулся на бар «Гекторз лаундж», расположенный на Манхеттене, на Шестой авеню в районе Сороковых улиц. Вот только его номер не совпадал с тем, который фигурировал на спичечной картонке. Я семь раз крутанул диск, но мне никто не ответил.

Тогда я набрал номер из спичечной картонки, но без междугородного кода. Оказалось, в том и состояла задумка Шефа. Может быть, мне сразу так и следовало поступить, не знаю. Может быть, так бы поступил любой другой на моем месте. Может быть, для того и надо было все так усложнить, чтобы любой дурак смог найти способ облапошить конкурирующую контору.

Итак, я набрал номер, и на первом же звонке трубку сняла женщина.

— Да?

Я спросил, правильно ли набрал номер «Гекторз лаундж».

— Правильно, — ответила она.

— Могу я поговорить с Гектором?

— А кто его спрашивает?

— Хелена, — сказал я.

Она продиктовала мне адрес — квартира на втором этаже в заброшенном фабричном корпусе на Ганзвурт-стрит, в трущобах Вест-Виллидж. Я доехал на метро до Шеридан-сквер и долго там проплутал, пока не нашел искомое здание. В помещении на втором этаже стоял тяжелый запах сырой кожи, повсюду валялись тюки со шкурами. Стояла адская жарища. Древний вентилятор на стальной треноге с тарахтением гнал мне в лицо душный воздух.

Все мои прежние встречи с Шефом проходили в комфортабельных номерах шикарных отелей. А сегодня, именно в такой вот день, он умудрился выбрать одно и немногих в Нью-Йорке помещений (не считая моей душной квартиры) без кондиционера. Он сидел в кожаном кресле, при моем появлении вскочил на ноги и резво пересек бывший цех, чтобы пожать мне руку. Его серый с искрой костюм весь уже покрылся темными пятнами от пота, и вид у него был несчастный. Ну, а что же вы хотите…

— Э-э, Таннер, — виновато обратился он ко мне. — Я прошу прощения за духоту и за весь этот бардак.

Шеф снова упал в единственное в этом помещении кресло. Он неопределенно мотнул головой на тюк со шкурами, куда я и уселся. Он достал бутылку и пару стаканов.

— Скотч?

— И побольше льда!

— Боюсь, льда нет.

Мы потягивали теплый виски и болтали о том о сем. Я поинтересовался, не слыхал ли он чего о моих друзьях, пропавших в Африке. А он ответил, что по его сведениям, их съели. Я уже и сам пришел к аналогичному выводу, но мне просто хотелось узнать кое-какие поточнее об их гибели. Можно свыкнуться с трагической гибелью друзей пускай даже при столь варварских обстоятельствах, но пребывать в полном неведении об их судьбе — это невыносимо. Лучше уж ужасный факт, нежели ужасная неизвестность.

— Куба, — вдруг ни с того ни с его произнес Шеф. — Ты поддерживаешь контакты с кубинцами, Таннер?

— Нельзя сказать, чтобы очень…

— С общиной кубинских беженцев… Я это имею в виду.

— А как же!

Да половина Флориды принадлежит той или иной общине кубинских беженцев, и у меня есть добрые знакомые во всех этих группах. Моя любимая — это пиратская бригада в Карибском море, чьи катера топят направляющиеся в Гавану корабли. Фидель смотрит на их деятельность сквозь пальцы, но правительство США сильно усложняет им жизнь, и как мне кажется, их поддерживают самые разные силы в регионе.

— Да, — кивнул я, — у меня есть знакомые, поддерживающие контакты с этими группами.

— Я так и думал. Ты, кажется, был связан с какой-то легальной «крышей», не так ли? «За честную игру с Фиделем» — так она вроде бы называлась.

— «За честную игру с Кубой».

— А ну да, она самая!

— Это организация не была в полном смысле слова легальной «крышей», — возразил я, — ее поддерживало кубинское правительство, конечно, но в свое время это был не просто пропагандистский рупор режима Кастро. Первую скрипку там играли леваки, это точно. В эту организацию входили люди, сильно обеспокоенные тем, что Соединенные Штаты вмешиваются во внутренние дела Кубы.

— Ммм…

— На что у них были все основания, конечно. Помните заварушку в заливе Свиней?4

— А что там было?

Он бросил на меня неопределенный взгляд, но что именно этот взгляд выражал, я так и не понял, потом глубоко вздохнул и протянул мне бутылку виски. Но я истекал потом и был не в состоянии пить что-либо безо льда, тем более виски. Тогда он плеснул себе в стакан и залпом выпил.

— Так на чем мы остановились?

— На Кубе.

— Ах да. Как ты сам понимаешь, не наша зона ответственности. За этим уголком Западного полушария обычно приглядывают цээрушные бойскауты.

— Все еще присматривают?

— Да, даже сейчас. Человеку свойственно ошибаться — такова их официальная линия. И они, естественно, ее придерживаются, сам понимаешь. Похоже, бойскауты просто пытаются улучшить свой показатели на том направлении.

— Это будет нетрудно.

— Совсем не трудно. — Он поставил пустой стакан, уронил пухлые ручки на колени и сцепил пальцы. Я ждал, что он сейчас прикажет мне отправляться в Гавану, переодевшись рубщиком сахарного тростника, прокрасться в спальню к Фиделю и сбрить ему бороду во сне. Гаване в августе — это то еще удовольствие! Навскидку могу сказать, что это единственный на земле город помимо Нью-Йорка, где в августе еще жарче. Плохо, если я получу задание настолько же опасное, насколько глупое и аморальное. Я ожидал получить от Шефа именно такое вот задание — с бытовыми неудобствами в придачу.

— Я отправлю тебя, Таннер, на охоту вслепую.

— Да?

— Я как только услыхал об этом задании, чуть было не отфутболил его обратно. Чуть было не сказал, чтобы его перекинули бойскаутам. У них штаты и так раздуты, так что они могут себе позволить роскошь угробить десяток-другой людей, они могут давать своим людям всякие дурацкие поручения, потому что ведь их личный состав по большому счету ни на что другое и не годен. Представляешь, Таннер, чуть было не спихнул задание на сторону! Но потом вспомнил про тебя!

Я не стал говорить ему всего того, что я о нем в эту минуту подумал.

— Мне пришло в голову, что ты-то как раз с этим делом и справишься. Если это дело вообще стоит усилий, не говоря уж о том, стоит оно свеч или нет. Но учитывая твой опыт, твои обширные контакты, знание языков и особые таланты, я подумал: чем черт не шутит, а вдруг это дело в твоем вкусе!

— Понятно, — солгал я.

— Можешь отказаться, если хочешь.

— Даже так?

— Да.

Он опять вздохнул, поднял было бутылку с намерением наполнить стакан, но потом отставил ее. Я никогда не видел Шефа поддатым, но с другой стороны, я никогда не видел его и без бутылки. Возможно, он вообще не просыхает, вот только со стороны это не заметно. Я набрал полные легкие воздуху и стал придумывать разные оправдания для своего отказа ехать в Гавану. Но в голову ничего путного не лезло. Наверное, меня отвлекал сильный запах необработанной кожи. Мне всегда нравилось, как пахнет кожа.

— Я хочу отправить тебя в…

— Гавану? — вырвалось у меня.

— Почему в Гавану? — Он смутился. — Да нет, какая Гавана! На кой черт тебе ехать в Гавану? Я хочу отправить тебя Монреаль.



— Меня интересует кубинский павильон, — продолжал Шеф. — Ты ведь в курсе, что в этом году в Монреале проводится Всемирная выставка. «Экспо-1967» — так она называется. «Человек и его мир» — это тема выставки. Сильно облегчает задачу для участников выставки, не правда ли? Я даже не могу придумать ничего такого, что бы не соответствовало теме «Человек и его мир». Даже Салли Рэнд5 и та подходит, а? Так вот, Куба входит в число стран-участниц. Тема их павильона — революция или «человек и его революция», уж не знаю точно. Как я слышал, от этой кубинской экспозиции все в шоке. Все страны выставили миленькие экспозиции ремесел и народных промыслов, достижений промышленности и сельского хозяйства, а посетителей кубинского павильона встречают агитационные плакаты и автоматы, в общем самая что ни на есть махровая пропаганда. Посетители, значит, глазеют на эти устрашающие плакаты, потом заходят в кафешку, где им предлагают стаканчик рому и гаванскую сигарку. Вот чем они там торгуют — ромом, сигарами и революцией.

— И что, их пропаганда пользуется успехом?.

— Возможно, не очень. Подозреваю, что туда в основном заглядывают семейные группы, осматривают всю эту фигню и говорят: «Что ж, мило, а теперь пойдемте-ка покатаемся на монорельсовой дороге!» Трудно измерить степень эффективности такой тонкой материи, как агитпроп.

Я был несколько озадачен. Я все еще никак не мог свыкнуться с мыслью, что он посылает меня не в Гавану, а в Монреаль. Монреаль, рассуждал я, расположен в четырехстах милях к северу от Нью-Йорка. К северу! То есть в Монреале будет явно прохладнее. И Минна мне уже всю плешь проела, упрашивая ее туда свозить. В Монреале нет уличных беспорядков на расовой почве, нет забастовок таксистов, нет забастовок мусорщиков, и моего домовладельца там тоже нет, и…

— Разрешите мне кое-что уточнить, — начал я. — Вы же не хотите, чтобы я взорвал кубинский павильон?

— Господи, да нет, конечно!

— Или устроил около него пикет или что-нибудь в этом духе?

— Нет.

— Тогда что? То есть, я хочу сказать, что Гавана тратит три четверти своего бюджета на проведение разного рода пропагандистских кампаний по дискредитации Америки. Этот павильон, по всей видимости, — один из наименее удачных примеров кубинской пропаганды, поскольку девяносто пять процентов людей, на которых она нацелена, — это американцы или канадцы. Я не совсем…

— Кубинская пропаганда тут не при чем, Таннер.

— Тогда что же?

Шеф на мгновение зажмурился и, снова открыв глаза, тихо сказал:

— Хотел бы я сам знать, что, черт побери! — Он откашлялся. — По правде сказать, в последнее время у меня что-то с головой… А все из-за этой проклятой жары. Тут у вас в Нью-Йорке жарища такая же, как в Вашингтоне.

— А в Вашингтоне так же мерзко?

— Хуже, гораздо хуже. — Он снова откашлялся. — Кубинский павильон. В последнее время мы стали получать довольно странные рапорты по поводу этого павильона. Похоже, кубинцы используют этот павильон как плацдарм для какой-то секретной операции. Есть информация, что они собираются использовать этот павильон как «окно» для своих агентов, которые под видом американских туристов въедут в Штаты. По другой информации, они планируют усилить свое влияние в негритянских и пуэрториканских гетто с тем, чтобы спровоцировать в наших городах серьезные уличные беспорядки. Звучит слишком уж неправдоподобно, как, по-твоему? С другой стороны, ты же помнишь, зачинщиков недавних расовых волнений искали где угодно, хотя, на мой взгляд, за ними стоял один человек — Фидель. Словом, смысл вот в чем: все эти бредовые рапорты давно следует отправить в мусорную корзинку. Дело на сегодняшний день обстоит следующим образом: мы получили слишком много мусора. Но просто отмахнуться от этой ерунды тоже нельзя. Кубинцы что-то замышляют под крышей своего монреальского павильона, и мы не знаем, что именно, но нам очень хочется это узнать, — он опять смежил веки. — Я понятно излагаю?

— Да, сэр.

— Я спрашиваю исключительно потому, что и мне самому очень трудно отнестись к данному факту с той долей серьезности, какой он, вероятно, заслуживает. Теперь ты понимаешь, Таннер, к чему сводится твое задание? Я хочу, чтобы ты заглянул в кубинский павильон. Сходи туда, посмотри, послушай, понюхай там все, постарайся разобраться, что там у них происходит… Возможно, тебе удастся наладить там контакт с кем-нибудь из их сотрудников, втереться в доверие, ну, сам понимаешь… Ты же говоришь по-испански…

— Это вряд ли поможет!

— Но и не помешает. Твои политические связи тоже пригодятся. Ты мог бы попытаться… черт, не хочу учить тебя уму-разуму, ты ведь, бог свидетель, в таких делах большой мастер. Уж если кто и способен отделить факт от фикции — так это ты, Таннер. Но в то же время мне бы не хотелось заставлять тебя зря терять время на дело, которое не стоит выеденного яйца. Может быть, у тебя сейчас есть на примете что-то более интересное? Что-нибудь по-настоящему многообещающее?

А вот и повод увильнуть от задания! Шеф чуть ли не намекнул мне, что я могу отказаться.

— В данный момент ничего, сэр.

— А в ближайшее время ничего не может всплыть?

— Да нет.

— Гмм. Ну тогда, может, попробуешь?

Какая мне разница, что происходит в кубинском павильоне? Никакой. Хочется ли мне съездить осмотреть монреальскую выставку? Нет. Хочется ли мне свалить из расплавленного жарой Нью-Йорка? Еще как!

— Попробую! — твердо сказал я.



Он настоял, чтобы я взял у него деньги на авиабилеты, с усмешкой заметив, что после выполнения заданий я никогда не предъявляю ему ресторанных чеков и билетов для возмещения моих расходов. На это я сказал, что обычно стараюсь сам возмещать свои расходы во время заданий, а он опять усмехнулся и пробурчал что-то насчет того, как же удобно иметь состоятельных оперативников, действующих по собственной инициативе.

— Вряд ли эта поездка принесет тебе лично какую-то выгоду, Таннер, — ведь ты всего-навсего летишь в Канаду.

Я сообщил Шефу, что возьму с собой в Монреаль свою дочурку. Он похвалил меня, заметив, что Минна послужит для меня хорошим прикрытием. И дал мне еще денег на детский билет. Честно говоря, мне в голову даже не приходила мысль использовать Минну как прикрытие. Я просто подумал, что ей не помешает выбраться из раскаленной печки под названием Нью-Йорк, да еще и побывать на этой дурацкой выставке.

Я оставил Шефа наедине с вонючей кожей. На 42-й улице я купил авиабилеты на ближайший рейс до Монреаля — на вечер вторника. Все более ранние были уже выкуплены. Клерк авиакассы посоветовал мне захватить с собой в Монреаль удостоверение личности. У меня уже имелся паспорт Минны: мне хватило ума озаботиться его оформлением задолго до того момента, когда он мог бы ей реально понадобиться. Любой, у кого в ящике письменного стола не лежит заготовленный на всякий случай паспорт, — просто болван. Потому что никто не гарантирован от того, что в один прекрасный день у него вдруг не возникнет острейшей необходимости по-быстрому слинять из страны.

Я поймал такси и вернулся домой. В машине работал кондиционер, и мне не хотелось оттуда вылезать. Я поднялся пешком на четвертый этаж. Теплый воздух имеет свойство подниматься снизу вверх, и чем выше я взбирался по лестнице, тем жарче становилось. Я вошел в квартиру и обнаружил Минну около радиоприемника с пачкой ксерокопий приказов командования Латвийской армии в изгнании.

— Ты бы лучше освежила в памяти французский. Во вторник вечером мы летим в Монреаль.

— В Монреаль!

— Если, конечно, у тебя нет других планов…

— О, Ивен! Мы едем на «Экспо»?

— Мы едем на «Экспо».



Но теперь, похоже, наша поездка сорвалась.

Глава третья

Мы приземлились в аэропорту имени Кеннеди, и я на руках вынес Минну из самолета. Один из пассажиров, глядя на нее, скорчил умильную улыбку. Минна спала и, к счастью, не видела его рожу.

— Какая симпатяшка! — сказал он. — Наверно, она замерзла?

— Наверно.

— Наверно, утомилась на выставке? Детям там раздолье! Видели ли бы вы моих чертенят. Долго там пробыли?

— Не очень, — смиренно ответил я.

Минна проснулась, когда я уже стоял в зале выдачи багажа. Она спросонья не сразу поняла, где мы, и я сказал, что в Нью-Йорке. Это известие заставило ее погрузиться в задумчивое молчание. А потом Минна спросила, впервые за все время, почему нас не пустили на выставку. Потом что они дураки, объяснил я, и не захотели пускать нас в Канаду.

— Мы совершили что-то нехорошее?

— Нет.

— Это потому, что я тебе не настоящая дочка?

— Нет. Дело во мне.

— Не пойму.

— Не важно, — я подхватил чемодан, который вроде бы в полете малость потяжелел. — Ты устала?

— Сколько времени?

— Почти час ночи.

— «Экспо» уже закрылась до утра?

— Скорее всего, да.

Она обдумала мой ответ.

— Куда мы теперь?

— А ты куда хочешь?

— В туалет.

Я подождал Минну под дверью дамской комнаты. Она вышла с глубокомысленным выражением на лице.