— В точку.
Анеля приняла их развод на удивление спокойно, даже лишних вопросов не задавала. А может, и не совсем спокойно, и сильно переживала внутри… Ездила вместе со свекровью к отцу, но ей особо не рассказывала, как он там живет. Да она и не спрашивала, в общем. Будто отрезала от себя прежнюю жизнь, хоть и чувствовала себя виноватой. Наверное, надо было сохранить хоть какое-то общение – кто знает? Ради Анели… Другие же общаются после развода, и ничего. И никакое чувство вины им не мешает.
— Ну да, вспомнила, ты хотел пойти в бар, но не с целью напиться.
Хотя и оно, это пресловутое чувство вины, прошло со временем, потому что не до него было, потому что жила от встречи до встречи с Димой. Вскоре и для него эти встречи переросли в нечто большее, она это прекрасно понимала. Тем более узнала от общих знакомых, что жена Димы намного старше его, на целых двенадцать лет! И стыдно было самой признаться, но появилась в душе некая надежда, некий посыл искусительный… На двенадцать лет старше, это же очень много! А она сама младше Димы на три года… Если рассматривать эти «старше и младше» в бессовестной совокупности, то получается аж пятнадцать лет окаянных! Получается, это ведь ее козырь – тоже бессовестный. Ну и пусть! Пусть бессовестный! Это же всего лишь надежда по большому счету! Не может любовь жить без надежды, не может… Дима – это все, что у нее в жизни есть. Ну, кроме Анели, разумеется…
— Я и не напился. Если быть предельно честным, за весь вечер я выпил одну-единственную рюмку виски.
Господи, ну почему, почему именно в сына Димы угораздило дочку влюбиться? Что же теперь будет, господи? Или это ей наказание такое судьба послала – за Ваню отомстить решила? За его несчастное одиночество?
Что же, что же теперь будет?..
— Значит, рано домой пришёл.
* * *
— Не угадала, — возразил я. — Из бара я пошёл не домой.
— Что? Боже правый, Берни, только не говори мне, что ты отправился на очередную вылазку! Это после куша, который мы сорвали… Ты что, сошёл с ума?
– Мам! Мне поговорить с тобой надо! Очень серьезно поговорить!
— Не шуми, — сказал я. — Я действительно отправился на вылазку. Но не по поводу денег.
Анна Антоновна удивленно глянула на сына – никогда она таких ноток в голосе у него не слышала. Таких настойчивых, таких решительных. И быстро подумала про себя – что-то слишком часто она это в последнее время произносит: никогда не слышала, никогда за ним такого не наблюдала… Изменился сынок, в одночасье вдруг изменился. И даже внешне стал выглядеть по-другому. Лицо осунувшееся, будто не спал всю ночь, а глаза горят медовым пламенем, таким ярким, что хоть зажмурься. Да, так и хочется отвернуть взгляд… Больше от страха, чем от удивления. Что это с ним такое, в самом деле? Это понятно, что влюбился… Но чтобы так вот…
— А зачем тогда… О, неужели?.. И как?
– Что с тобой, сынок? – все же спросила тихо. – Ты сам на себя не похож… Ты не заболел ли, часом, а? Давай температуру померяем? Вон у тебя глаза почти лихорадочные!
— Что «как»?
— Тебе повезло?
– Нет, я здоров, мам. Я совершенно здоров. Только ты не волнуйся, пожалуйста, и прими спокойно то, что я тебе скажу сейчас…
– Ой, не пугай меня! У тебя голос такой… Что случилось, Матвей? Говори!
— Разве можно спрашивать джентльмена о таких вещах? Да, повезло.
– Да я ж тебе говорю – не пугайся… И да, со мной случилось что-то. Такое счастливое… Будто это и не я уже, не Матвей Петровский, а другой кто-то… Совсем другой!
— Я её знаю?
– Ты хочешь сказать, что это любовь с тобой такие метаморфозы творит? Что успел по уши влюбиться в Анелю, да? За такой короткий срок?
— Почти.
– Да при чем здесь срок, мам… О чем ты…
— Почти? Что это значит, чёрт возьми?
– Понимаю, понимаю. Срок действительно ни при чем. Ну, в таком случае я рада за тебя, что ж… Анеля – она такая…
— Она работает в юридической фирме на углу Сорок пятой улицы и Мэдисон-авеню, но не в качестве помощника юриста, а самым настоящим юристом в той же фирме, что и твоя Тёлка.
— Как? Что? Не может быть!
– Да, мам. Я ее люблю. И это навсегда, я знаю. По-другому просто быть не может.
— Почему? Потому что в Нью-Йорке восемь миллионов жителей?
– Даже так?
– Да, так.
— Ничего себе совпадение! У меня свидание с одной девушкой, а ты в ту же ночь отправляешься в гости к другой, да ещё из той же самой фирмы!
– Ну, знаешь… Никогда не говори «никогда», и так же можно сказать – никогда не говори «навсегда»…
— Полагаю, фирма не маленькая, однако ты права. Чертовски интересное совпадение. Но есть и более интересное.
– А я знаю, что навсегда. Я это совершенно точно знаю. И даже более того, мам… Только ты сразу не пугайся, ладно? Прими спокойно то, что я тебе скажу сейчас?
— Какое?
— Девушка привела меня в свою квартиру… Но она и представить себе не могла, что я уже бывал там раньше.
– Ничего себе, не пугайся… Да ты меня уже испугал, Матвей! Говори уже быстрее, не томи, иначе я с ума сойду!
– Я жениться хочу, мам.
— Ты уже там бывал… Но как? Господи, Берн, неужели это… Нет, не говори!
— Хорошо, не буду.
– Что?! Что ты хочешь сделать?
— Ты что, с ума сошёл? Рассказывай мне ВСЁ и НЕМЕДЛЕННО!
– Ты же прекрасно все слышишь, мам, перестань. Да, я хочу жениться на Анеле. Мне надо всегда быть рядом с ней, чтобы…
– Погоди, Матвей! Погоди… Дай хоть отдышаться-то немного. Я не ослышалась, нет? Ты хочешь жениться? Ты, который еще несколько дней назад и знать не знал про Анелю? – распахивая от удивления глаза, спросила Анна Антоновна. – Ты что, с ума сошел, да? После такого короткого знакомства жениться?
Я рассказал Кэр всё позже, с глазу на глаз, но сначала позвонил в круглосуточный заказ цветов, правда, сразу повесил трубку. Ведь Барбара живёт в кирпичном доме без привратника, с ворчливым нижним соседом, так что цветы посылать ей можно, только удостоверившись, что хозяйка дома.
– Ну да… Какая разница, сколько дней прошло! Да пусть бы хоть один день… Это же не имеет значения, мам, когда все про себя понимаешь! И про нее понимаешь… Я точно знаю, что хочу быть с ней рядом. Всю жизнь… Чтобы и минуты лишней не пропустить…
– Ты в этом уверен, сынок?
Поэтому я сначала позвонил ей — как раз вовремя, поймал буквально на пороге. Она торопилась на свадьбу к подруге и уже опаздывала.
— Но я подумала, что это, наверное, ты звонишь, — сказала она. — Поэтому решила взять трубку.
– Да. Уверен. Это она, мам, она. Та самая… Которая одна на всю жизнь.
Видимо, Анна Антоновна что-то расслышала в его голосе, потому осела на кухонный стул, вздохнула, потерла пальцами виски. Да, услышала, но ведь надо как-то принять то, что услышала…
Я рассыпался в комплиментах по поводу прошлой ночи, она тоже в долгу не осталась, и тогда я предложил ей завтра поужинать вместе. Оказалось, что она заночует у подруги — на следующий день предполагается продолжение торжеств, но, если ей повезёт, кто-нибудь из гостей подбросит её вечером на машине, и тогда мы вполне сможем поужинать.
Помолчав еще немного, снова вздохнула, проговорила со слезой в голосе:
Так что я не стал заказывать букет. Какой смысл — всё равно цветы завянут до её возвращения!
– Я понимаю тебя, сынок… Да, понимаю… Так бывает, конечно. Но… Мне трудно это принять… Чтоб вот так, сразу… Да у меня даже горло перехватило, я плакать сейчас начну!
Ливень не прекращался, и я решил ехать до Кэролайн на такси, но, видимо, то же самое решили все остальные жители Манхэттена — за двадцать минут я не увидел ни одной свободной машины. Да и чёрт с ними! Я раскрыл зонтик и решительно зашагал в сторону метро.
– Мам, не надо… Я не хотел… – испуганно проговорил Матвей, бросаясь к матери. – Давай я тебе лекарство принесу, а?
– Да при чем тут лекарство… Я же не в том смысле… И вообще… Наверное, это обычная материнская реакция на такое вот сыновнее заявление. Просто я не ожидала, что так быстро события развернутся. Что ты решишь… Так быстро…
— Как странно, однако, что обе они работают в одном и том же месте, — проговорила Кэролайн. — Действительно, удивительное совпадение. Однако то, что ты пошёл к ней домой, вовсе не совпадение. Ты же искал её, верно?
— В принципе да. Но с тем же успехом я мог бы встретить там и его.
– Но почему, мам? Мне отец, к примеру, рассказывал, что он тоже в тебя сразу влюбился. Увидел и понял, что это ты. Разве не так было, скажи?
— Его? А, ты имеешь в виду маньяка-насильника? А как бы ты его узнал?
– Да, у него так и было. Он тоже мне предложение сделал на третий день знакомства. Сразу, как я после операции в себя пришла.
— По голосу, конечно. Мне показалось, что он заходил немного раньше, мы разминулись буквально на час, не больше.
– А ты? Ты тоже сразу поняла, что это он, да?
— А это ты откуда знаешь?
– Нет, не сразу… Мне трудно было это принять. Почти невозможно. У нас ведь разница в возрасте такая… Как мне тогда казалось, безысходная. И я не могла… Просто не смела поверить, что у него это все серьезно. Я ему тогда «нет» сказала. Думала, что так правильно будет.
— Просто показалось. Ладно, не важно. Господи, ну как же я ненавижу такие вот сопливые субботы.
– А отец, значит, все равно на своем настоял?
— Ага, а все остальные их обожают!
– Да. Причем довольно решительно. Действовал как ураган, как смерч, просто проходу мне не давал! Ну, я и сдалась… Хотя долго не могла поверить, что все это со мной происходит.
– Но ведь… Любила его, мам? Гнала от себя, но любила?
— Особенно эту субботу! Но я ненавидел бы её, даже если бы светило солнце. Я застрял у тебя — и все вокруг застряли!
— Где застряли?
– Конечно! Конечно любила! Сразу и полюбила, как его увидела… Только самой себе побоялась в этом признаться. Он это чувствовал, наверное, и потому решил действовать напролом!
– Молодец папа… Респект ему и уважуха! И я тоже так буду… Как ураган и смерч! Женюсь, потому что я так решил! И не надо меня отговаривать, мам, не надо упрекать, что я тороплюсь! Потому что я знаю, я точно знаю, что это у меня на всю жизнь… Как у тебя с отцом… Ведь он ни разу не пожалел, что так решительно действовал, что не думал, не выжидал, правда?
— Деньги застряли в твоей ванне, потому что банки не работают по субботам. Барбара застряла на чужой свадьбе где-то на Лонг-Айленде, даже Рэй Киршман и тот застрял чёрт-те где. Вот где он, спрашивается? Вроде бы говорил, что часто работает по выходным, так почему же он не отвечает? Я звонил в участок, мне сказали, что он сегодня выходной, позвонил этому гаду домой — не берёт трубку!
– Ну, я надеюсь, что не пожалел… А может, я ему слишком верю и даже мысли о каком-то его сожалении допустить не могу. Вернее, могу, но ужасно боюсь. Как только приходит такая мысль, у меня сразу паническая атака начинается, а потом и приступ…
— А зачем тебе Киршман понадобился?
– Ну, мам, ну что ты… Он ведь никаких поводов тебе не дает…
— Я подумал, что он мог вынюхать что-нибудь интересное, например имя толстяка или что уголовники искали у Лайлов. Он знает почти столько же, сколько и я, но у меня есть один важный козырь — я знаю, у кого оказался Джозеф Конрад, наш липовый Грааль.
— Но ты ведь не скажешь ему о том, что мы делали в доме Мейпса?
– Да, не дает. А может, старается изо всех сил не давать повода… Потому что боится, что у меня сразу приступ случится. Такой вот получается замкнутый круг нашей зависимости друг от друга, понимаешь? А это не есть хорошо, если мягко сказать… В общем, все не так просто, сынок, все не так просто. И потому я советую тебе – не торопись. Куда тебе торопиться, сам подумай? В конце концов, можно ведь просто вместе какое-то время пожить, необязательно сразу жениться… Посмотреть друг на друга, как оно, если вместе изо дня в день…
— Об этом не скажу, конечно, но почему бы не намекнуть, что Мейпс получил книгу? Если я кину Рэю кость, то в обмен смогу получить информацию и от него.
– Ой, мам… Ну о чем ты сейчас говоришь? Я понимаю, если бы речь шла не об Анеле… Но это же Анеля, мам! Да как я могу… Да само предложение просто пожить вместе в адрес Анели… Оно даже звучит оскорбительно! Нет, я хочу знать, что Анеля моя, навсегда моя…
— А с чего ты решил, что он что-то раскопал?
— Даже если сам не раскопал, я хочу попросить его раскопать кое-что для меня. Но не могу, чёрт возьми, потому что не знаю, где он шатается. Почему ты так смотришь на меня?
Анна Антоновна смотрела на сына во все глаза и снова удивлялась тихо. Да он ли это, ее беззаботный и беспечный сынок? Тот самый, который может встречаться с тремя девушками одновременно и менять их как перчатки? Да он ведь даже имена их не помнил, когда она спрашивать пыталась! Да как же с ним такая метаморфоза приключиться могла? Ай да Анеля, ай да тихоня синеглазая… Так взяла парня в оборот, что совсем пропал, и коготки увязли, и птичке конец! И ведь даже не знаешь, как к этому по-матерински относиться… То ли бояться, то ли радоваться за сына, то ли в самом деле к свадьбе готовиться… Так неожиданно все, так вдруг, будто обухом по голове!
— Вот уж не думала, что услышу от тебя такое.
– Ну что ты на меня так смотришь, мам… – улыбнулся ей Матвей и ласково дотронулся пальцами до ее лежащей на столе ладони. – Напугал я тебя, да?
– Да не то слово, сынок! Напугал, еще как напугал, скрывать не буду.
— Ненавижу выходные! — в сотый раз повторил я. — Кэр, слушай, у меня идея. Давай съездим куда-нибудь!
– А ты не бойся, мам. Ты просто верь мне. Я другой теперь… Хотя я и сам пока не могу привыкнуть к себе новому. Но я точно знаю одно – без Анели я просто жить дальше не смогу… Я люблю, и я женюсь, мам. Ну согласись, в этом же нет ничего страшного, правда? Наоборот… Будет у тебя невестка… Она ведь тебе нравится, правда? Ты ведь сразу выделила ее среди других?
— Куда ещё? В такую-то погоду?
– Да, нравится. Но я как-то не думала… Я как-то по-другому представляла себе твою жену…
— Давай съездим в Париж.
– Ну, что делать? Придется привыкать к такому вот представлению! Потому что я прямо сегодня собираюсь ей предложение сделать!
— На выходные?
– Ты думаешь, она согласится?
— Да! Полетим на «конкорде», закажем шикарный номер в «Георге Пятом», поужинаем у «Максима», прокатимся на кораблике по Сене, пройдёмся под ручку по Сен-Жермен и закажем un café au lait avec croissant
[10] на набережной, а потом снова прыгнем в самолёт и вернёмся домой. Ну как, идёт?
– Я думаю, да… Конечно… Иначе просто не может быть. Кстати, мам! А как это делается, а?
— Берни, это ведь будет стоить целое состояние!
– Что делается?
— Верно. Но у нас, как ты знаешь, и есть целое состояние. Давай совершим какое-нибудь безумство! Потратим пятнадцать-двадцать тысяч на билеты на «конкорд», ещё тысяча за номер, пятьсот за обед, уверяю тебя, мы вполне уложимся в пятьдесят тысяч.
— Знаешь, Берни, я тебя, конечно, очень люблю, но…
– Ну, предложение… Как делается?
Анна Антоновна засмеялась, откинув назад голову, и вдруг почувствовала, что от этого беззаботного смеха ей легче стало, будто лопнула внутри натянутая струна. Просмеявшись, глянула на сына хитро, произнесла с улыбкой:
— Но мы не сможем этого сделать, — закончил я. — Хотя бы потому, что «конкорды» больше не летают. И если кто-нибудь из нас попытался бы купить авиабилеты за наличку, тем более за тридцать тысяч баксов, он немедленно оказался бы в наручниках. Мы даже кеб до аэропорта не найдём в такой дождь. Так что поездка отменяется.
– Ну как, как… Как все делают! Припадаешь на одно колено, протягиваешь на вытянутой руке коробочку с колечком и говоришь…
— Не забудь, что завтра вечером ты идёшь на свиданку с Барбарой Крили.
– Да нет, мам, я ж не про это спрашиваю… – досадливо поморщился Матвей. – Вовсе не про это… Как и что сказать, я и сам разберусь…
— Да она не успеет вернуться до вечера с Лонг-Айленда, — уныло сказал я. — В такой дождь-то! Чёрт, ну как же я ненавижу выходные!
– А о чем ты спрашиваешь тогда, не поняла?
– Ну… Как будет правильно, чтобы мы в гости к Анеле пошли, или надо ее родителей к себе на обед приглашать? Как это вообще делается, мам?
Одно дело я всё-таки сделал, правда, пришлось немного помокнуть под дождём. Пока Кэролайн забирала вещи из химчистки, я залез в мешок и вытащил оттуда пачку денег. Можно было бы вытащить её и при Кэр, но мне не хотелось краснеть, отвечая на её вопросы. Я отложил в сторону Сэнфорда, оделся, вышел на улицу, допёхал до 14-й улицы и сел на автобус до Третьей авеню, а там пересел на другой автобус. Выйдя на 34-й улице, я прошёл немного вперёд и оказался у дома, где жила Барбара Крили.
– Даже не знаю, что тебе и сказать… Вроде мы первые должны, мы ж вроде как сватаемся… Как в таких случаях говорится? У вас товар, у нас купец?
Я поднялся наверх мимо квартиры Фельдмана и отпер два замка, вовремя вспомнив, что Барбара не запирает третий. Вся операция заняла у меня не более пяти минут. На улице я задумался: что же мне делать дальше? Куда деваться? Поехать назад к Кэролайн? Домой? В магазин?
– Хм, купец… Смешно, да. А что Анеля будет товаром, еще смешнее. А вдруг ее родители против будут, вдруг не захотят, чтобы мы приходили, тогда что делать?
Я дошёл до «Парсифаля» и нырнул внутрь, размышляя, что за люди собираются в баре в дождливую субботу. Как я и ожидал, там собралась дождливо-субботняя толпа. Есть что-то очень доброе, уютное и ласковое в тёплом, сухом баре, в который попадаешь с холодной мокрой улицы. И, только сев за столик, начинаешь чувствовать ауру уныния и безысходности, исходящую от молча напивающихся в баре людей.
– А ты хоть знаком с ее родителями, Матвей?
Да я и сам не лучше. За стойкой сегодня хозяйничала чернокожая копия Сигрид с курчавыми волосами, покрашенными в рыжий цвет. Она была так же высока, с такими же резкими скулами, выпуклыми глазами и виртуальной надписью на лбу: «Переспать со мной и умереть — вот мечта любого из вас, долбаные придурки! Ан не выйдет — на-ка, выкуси!»
– Нет… Не успел еще познакомиться.
Я заказал «Лафройг» и долго сидел над рюмкой, обсыхая и пуская пар. В этот раз дело быстро пошло на лад — после четвёртого глотка меня перестало тошнить, а к концу виски и вовсе показался мне превосходным.
Потягивая «Лафройг» крошечными глотками, я прорабатывал бар глазами, ни с кем не говорил, но оба уха держал открытыми. Однако никто из посетителей не выглядел как насильник и никто не говорил глубоким басом.
– Вот-вот! Я ж говорю, ты слишком торопишься! Кто ее родители, ты хоть знаешь?
– Ну, они в разводе, как я понял… Анеля с мамой живет, а отец у нее где-то за городом… Я даже не знаю, какие у них отношения. Могут ли они вместе нас принять…
Хотя я особо и не прислушивался. Я был занят. Думал. Тебе надо распутать это дело, говорил я себе, давай, Берни, напряги извилины! Такое количество совпадений подозрительно, но рано или поздно все они встанут на свои места, образуя связный, чёткий рисунок. Так я утешал себя, одновременно прокручивая в мозгу обрывки сведений, пытаясь совместить их как кусочки головоломки, в которой отсутствовало больше половины деталей. «Нет, так ничего не выйдет, вначале надо найти недостающие части, — сказал я себе. — Но не расстраивайся парень, по крайней мере, ты попытался».
– А я тебе о чем толкую? Не знаешь ничего, а жениться собрался! Говорю же тебе – не торопись! Познакомься с родителями, присмотрись, что за семья… Ну погоди хотя бы месяц-другой, в чем необходимость такой поспешности, не понимаю?
Я подошёл к таксофону в углу, бросил монету и набрал восемь цифр, последовательность которых запомнил, поскольку уже дважды набирал их сегодня. Телефон в квартире Рэя Киршмана звонил и звонил. У него что, нет автоответчика? Я ждал, пока не устал слушать гудки, затем повесил трубку и вернулся к стойке. В моей рюмке ещё оставалось два крошечных глотка, да и денег, которые я положил на стойку, было слишком много для чаевых, но барменша, чьё имя я не запомнил, видимо, решила, что я ушёл, и смахнула со стойки и то и другое.
– Нет, мам. Это вопрос решенный, больше не обсуждается. Я женюсь, и точка. И жить мы будем здесь, в этой квартире, в моей комнате. Я ж все равно не могу тебя без пригляда оставить, если отец все время на работе! Его и до позднего вечера нет дома, бывает!
Нет, я решительно не выношу выходные!
– Что ж, понятно… Значит, решил двух зайцев убить, да? И жениться, и за матерью приглядеть?
– Ну что ты опять смеешься, мам… Я ж серьезно… Я думаю, что вы прекрасно с Анелей поладите…
Глава 27
– Да поладить-то мы поладим, я думаю. Только вот из меня не надо делать немощную старушку, ладно? Иначе что такое получается? Твой отец за меня все время боится и тебя научил бояться…
Где-то после полуночи дождь кончился, но опять пошёл на рассвете, чтобы как следует испортить воскресенье. Я вышел позавтракать и вернулся домой с газетой. У меня так и не появилось экземпляра «Жертвы салата», но воскресный выпуск «Таймс» настолько толст, что его вполне хватило бы не на один дождливый день, а на целую неделю. Даже после того, как я очистил его от страниц рекламы и выбросил их в мусорное ведро, а затем добавил туда же разделы «Ищу работу» (я не ищу работу) и «Автомобили» (мне не нужен автомобиль), у меня в руках всё равно осталось столько испачканной чёрной краской бумаги, что в голову невольно полезли сомнения в целесообразности свободы печати.
– Но мы ж тебя любим, мам!
Я уселся на диван, разложив вокруг себя газету, и углубился в чтение, прерываясь только на то, чтобы время от времени набрать номер телефона Рэя Киршмана. Около одиннадцати утра ответила его жена — она только что вернулась из церкви. Нет, Рэя дома нет. Он на работе, какое-то срочное дело, даже не смог сходить вместе с ней на воскресную службу, не было времени. Я продиктовал ей своё имя и номер телефона на случай, если Рэй вернётся, но по её голосу понял: она не рассчитывает, что это случится в обозримом будущем.
– Да знаю. Я вас тоже люблю. И все равно…
– Мам! А если мы к себе пригласим родителей Анели, как это будет выглядеть? Ну, допустим, на обед. И я при них предложение Анеле сделаю… Давай, а?
Я ещё раз набрал номер участка, оставил Рэю сообщение, чтобы он срочно перезвонил мне, и вернулся к разделу «Недвижимость». Там я сразу же наткнулся на увлекательную историю о том, как семейная пара пыталась найти себе подходящее жилище, которое смогло бы удовлетворить увлечения, или, как они сами выражались, «области интересов» обоих. Дело в том, что он увлекался построением игрушечных железных дорог, а она коллекционировала флюгеры и старинное сельское оборудование, которое скупала у стариков-фермеров. Всего лишь за восемь миллионов долларов они приобрели заброшенный склад в Нолите («Нолита», как вы понимаете, не имеет ничего общего с набоковской «Лолитой» и мистером Гумбертом, это жаргон местных риелторов, обозначающий район к северу от Маленькой Италии). Поскольку денег у пары было немного (ха-ха-ха!), им пришлось очень сильно экономить, и восстанавливали они всё практически своими силами, поэтому ремонт им обошёлся всего лишь в четыре миллиона. Сложите эти суммы, и вы поймёте, какую выгодную сделку они заключили — теперь у него появилось достаточно места, чтобы проложить более пятидесяти миль железных дорог, которые она могла украшать флюгерами и старинными серпами XIX века.
– Хм, интересно ты рассуждаешь… Ты ведь даже с матерью Анели не знаком! Как ты себе это представляешь вообще? Здравствуйте, меня зовут Матвей, очень приятно познакомиться, я жених вашей дочери? Завтра же приглашаю вас к себе домой на обед? Представляю, как она к такому знакомству отнесется…
Я позвонил Кэролайн.
– Да нормально отнесется, я думаю. Я ж не только от своего имени приглашать буду, а еще и от вашего с отцом имени. Почему бы ей и не пойти на обед? И отцу Анели я могу позвонить и пригласить…
— Знаешь, что меня поражает больше всего? — спросил я. — Где они берут таких придурков?
– Ой, сынок! Не нравится мне твоя торопливость, очень не нравится. Даже не знаю, как это все у тебя получится.
— Берни? Ты о чём?
– Да нормально получится, мам! Так я приглашаю их, да?
— Страница четыре, раздел «Недвижимость».
– Ну что ж, приглашай…
— Я перезвоню, — коротко ответила Кэролайн. Минут через пятнадцать телефон зазвонил, и я схватил трубку.
– Тогда я поговорю сегодня с Анелей… То есть прямо сегодня предложение сделаю. И с мамой ее постараюсь тоже сегодня познакомиться… Ты не против, если я сегодня поздно вечером заявлюсь?
— Да, долго ты её мусолила. Скажи мне, после того, как мы закончим ремонт, предпочитаешь играть с вагончиками или косить траву на заднем дворе?
– Нет, я вовсе не против. Сегодня и папа обещал пораньше прийти… Вот я его обрадую неожиданной новостью, а? Наш сын Матвей женится, причем срочно! Представляю его реакцию…
Последовало тягучее молчание, а затем голос, совершенно не похожий на голос Кэр, недовольно произнёс:
– Да ладно! Папа меня поймет. Он ведь и сам когда-то поступил так же. И ни разу об этом не пожалел!
– Да уж… Надеюсь, не пожалел…
— Ничего я не мусолил, позвонил сразу же, как только получил твоё сообщение. А всё остальное ты, видимо, сказал на каком-нибудь гребаном британском диалекте — слова-то вроде знакомые, да только смысла не найдёшь.
* * *
— О, это ты, Рэй. А я думал, Кэролайн.
– Анель… Ты чего такая туманная? Опять улетела куда-то, что ли? Не боишься, что преподаватель заметит? У тебя такой вид… Очнись, Анель!
— Я на целый фут выше, чем она, гораздо тяжелее, и голос у меня не такой писклявый. Не говоря уже о том, что я, в отличие от Коротышки, мужчина. Обычно людям не составляет труда отличить меня от твоей коротконогой подружки. Ты мне звонил. У тебя что-то есть?
Оля Никитина ткнула ее локтем в бок, и Анеля и впрямь очнулась, заморгала испуганно. Да, Оля права, она так улетела в мысли, что забыла, где в данный момент находится.
— Может быть, — уклончиво ответил я.
– Что с тобой, Анель? Влюбилась в кого, что ли?
– Да… Да, я влюбилась… – тихим шепотом ответила Анеля.
— Нам пришлось повозиться, чтобы выяснить его имя, Берни. В карманах бабла столько, что можно костёр до небес сложить, но ни паспорта, ни водительских прав, ничего.
– В кого? Я его знаю? Как его зовут, скажи?
— Он не носил тайный пояс для денег?
— Разве что под кожей. Последний раз я видел его в морге совершенно голого — наш патана… патала… Ну, этот, как его, доктор по трупам вытаскивал из него пули. Конечно, мы взяли его пальчики, однако их не было.
– Матвеем его зовут…
— Чего не было? Отпечатков?
– А, поняла… Это тот самый, с кем твой парень дрался, да? Основательно так фейс ему раскрасил, я видела… Они потому и дрались, что ты решила ради этого Матвея своего парня кинуть, да?
— Не дури, Берни, конечно, отпечатки были, у всех есть отпечатки, кроме разве что пришельцев из твоих дурацких книжек, но они оказались совершенно чистыми, так что нам это немного дало.
– Егор вовсе не мой парень, Оль! С чего ты взяла?
– Да ладно! Столько раз он тебя из института встречал, и не твой парень? Ему что, больше делать нечего, чтобы чужую девчонку встречать? Еще скажи, что у тебя с этим Егором ничего не было…
Рэй одним махом отгрыз половину пончика и с шумом отхлебнул кофе. Он забрал меня из дома на стареньком «шевроле Монте-Карло» — наверное, конфисковал у какого-нибудь мелкого торговца наркотиками, — и теперь мы сидели в кафе недалеко от Вильямсбургского моста. Непонятно, по какой причине, но Рэй всё время туда ходит. Мы перенесли кофе с пончиками за стол, на который Рэй сейчас выкладывал свои карты.
– Нет, не было.
— Зацепиться нам было не за что, но в результате мы его всё равно опознали.
– Да ладно… Меня-то не обманывай! Он же так долго за тобой ходил… Примелькался уже. А ты, значит, его и за парня своего не считала? Да никогда не поверю, что у тебя с ним ничего не было!
— И как же?
– Да не верь, если хочешь… И не спрашивай меня тогда…
— У некоторых полицейских хорошие мозги, — скромно сказал Рэй. — Я ими раскинул и стал кумекать так: каким образом толстяк мог добраться до магазина? Явно не на метро. С таким количеством бабок в кармане? Только полный идиот на такое пойдёт.
– Не обижайся, Анель! Просто я тебя никак понять не могу… Ты и впрямь ненормальная или прикидываешься?
— А кстати, сколько у него было?
– Понимай, как хочешь, Оль. Чего ты ко мне пристала? Вон преподаватель уже в нашу сторону смотрит…
— Всего? Ну, сам он потянул бы фунтов на триста. Ах, ты бабки имеешь в виду? — Рэй поднял руку, расставив большой и указательный пальцы примерно на дюйм. — Вот такая толстая пачка, восемьдесят семь стодолларовых купюр, не говоря о евро. Мужик явно мог позволить себе такси, но я сразу понял, что он приехал не на такси.
— Почему ты так подумал?
Оля замолчала, сделала вид, что старательно слушает преподавателя. Глядела на него сосредоточенно, нахмурив бровки. Потом снова наклонилась к Анеле, спросила тихо-вкрадчиво:
— Ну, как бы он расплатиться сотенной купюрой? А меньше у него не было, ха-ха-ха! Так что я понял, что он приехал на машине. И назад он собирался уехать на машине. Конечно, мы проверили водителей, поспрашивали, не подвозил ли кто-нибудь толстого, хорошо прикинутого мужика до Одиннадцатой улицы в районе обеда. Пришлось соблюсти формальности, хотя я точно знал, что он приехал на своей машине.
– А этого… Которому фейс из-за тебя разукрасили… Ты его тоже собираешься продинамить, да? Установка у тебя такая? Развлекалово?
Анеля поморщилась и ничего отвечать не стала. Зачем отвечать на всякие глупости? И вообще, надо было сразу этот разговор прекратить… А сейчас получилось, будто она оправдываться за что-то должна.
— А может, он пришёл пешком?
Оля тоже обиделась, не услышав ответа. Так и просидели до конца лекции молча, и Анеля снова улетела в мысли, голос преподавателя слышала будто издалека.
— Да брось! Такой толстяк?
— Ну и что? У него была лёгкая походка.
— У толстяков и должна быть лёгкая походка, Берни, иначе они оттопчут себе ноги в один момент. Ладно, не дуйся, он мог и пешком прийти, да только не пришёл. Мы нашли его машину.
Наконец лекция закончилась, и все дружно рванули к выходу, радуясь долгожданной свободе. Оля тоже поднялась с места, тряхнув ее за плечо:
— Вот как!
– Эй, мечтательница влюбленная, вставай! Домой пора идти! Идем, нам с тобой по пути на автобусную остановку… Или тебя опять встречать будут? И драку нам покажут на бис?
Анеля молча поднялась с места, молча направилась к выходу. Оля поспешала за ней, бормоча на ходу торопливо:
— Он вышел из магазина и повернул на восток, так? А потом хотел перейти дорогу — тут-то его и накормили свинцом. Поэтому я и стал рыскать к юго-востоку от магазина, в том районе, и что же мы нашли?
— Что?
– Вот объясни мне, я не понимаю… Что в тебе такого особенного, а? Ты же серой мышью всегда выглядишь, даже не стараешься из толпы выделиться! А я вся такая на спорте, при модном прикиде, при макияже… В чем фишка, скажи? Почему из-за тебя дерутся-то? Только не надо сейчас втюхивать мне про внутреннее содержание, ерунда это все, старушечьи сказки! Мне мать тоже все время говорит, что надо в первую очередь личностью быть, а остальное, мол, все вторично! Мол, книжек надо больше читать, ты же не пэтэушница, ты ведь на журналистку учишься!
– Наверное, правильно твоя мама говорит, Оль…
— На Десятой улице между университетом и Пятой авеню мы нашли «бьюик», припаркованный прямо около пожарной колонки.
— Вам повезло, что вы нашли тачку раньше, чем дорожная инспекция, — они бы живо её эвакуировали.
– Ага, щас! И ты туда же! Можно подумать, все журналистки сейчас ужас какие начитанные! Сама ведь знаешь, что успех вовсе не зависит от того, читаешь ты или нет!
— Не вышло бы, Малыш. У него были дипломатические номера, такие автомобили не эвакуируют. Однако номера не защитили его от дырок в груди, верно? Возможно, мы и не имели права обыскивать машину, да только я вначале не заметил этих номеров, понятно? Заметил, лишь когда мы её уже обыскали.
– А от чего зависит успех, по-твоему?
— Как удобно!
– Ну, я не знаю… От смелости, от настойчивости. Да от внешнего вида, наконец! Ну кто станет слушать серую мышь, если она придет интервью взять, к примеру? Кто на нее внимание обратит? И вообще… Если я не накрашусь и не оденусь как надо, да на меня же вообще никогда и никто не посмотрит!
– А это так важно, чтобы на тебя кто-то смотрел?
— В бардачке — его паспорт и права да ещё какие-то верительные грамоты от латвийского консульства. Мужика звали Валдис Берзиньш, в посольстве сказали, что он работал представителем в ООН, но ничем серьёзным не занимался. Вот и всё, что мы о нём узнали, кроме адреса, конечно. Он снимал номер в отеле «Блантайр» в Ист-Сайде на Пятьдесят первой улице. Платил помесячно. Неплохой отель, ничего не могу сказать, но и не «Карлайл». В его номере мы нашли только подборку газетных вырезок, и теперь все в конторе запарены, ищут, кто бы перевёл им эту тарабарщину на человеческий язык.
— Простите мой латышский, — пробормотал я. — Так что, вырезки на латышском языке?
– Конечно… Конечно! Сейчас все друг друга только глазами воспринимают, это же очевидно! Сразу видят, кто на спорте, а кто нет… Кто в какие шмотки одет, с какой сумкой, да при каком айфоне, последней модели или так себе… Вот я и удивляюсь, почему на тебя вдруг такой спрос… А ты даже разговаривать со мной не хочешь…
— А чёрт их разберёт, есть и на русском, судя по буквам. У них такой странный алфавит, как греческий, только ещё хуже.
Оля еще что-то ей говорила, очень быстро и горячо что-то доказывала, но Анеля уже не слышала ни слова, будто враз оглохла. Слышала только звон в голове… Счастливый радостный звон! Потому что увидела – в вестибюле стоит Матвей и жадно вглядывается в толпу студентов, ищет ее глазами…
— Кириллица, — подсказал я.
– Матвей! Я здесь, Матвей! – крикнула так отчаянно, будто он мог исчезнуть из поля зрения. – Я здесь!
И бросилась к нему со всех ног, и он подхватил ее, обнял крепко. И застыли оба изваянием, не обращая внимания ни на кого, и толпа спешащих к выходу студентов обтекала их с двух сторон, как река обтекает остров. Кто-то поглядывал с пониманием, кто-то с усмешкой, а кто и с нескрываемой завистью. Оля даже покрутила пальцем у виска и фыркнула с презрением, проходя мимо. И обернулась, когда кто-то из парней проговорил за ее спиной насмешливо:
— Нет, я же говорю тебе — русский, не кирильский. А другие вырезки с нашими буквами, да только и их хрен поймёшь. Одна, правда, на английском, в ней говорится о некоем Чёрном Биче из Риги и что он может скрываться в Америке.
– Завидовать надо молча, Оль! А если так сильно завидуешь, то давай я тоже тебя обниму… Хочешь?
— Чёрный Бич из Риги. Интересно. А как его зовут на самом деле?
— Там написано, целая строчка букв, произнести невозможно. Он какой-то военный преступник.
– Да пошел ты, обнимальщик… знаешь куда? – сердито откликнулась Оля.
– Знаю, знаю…
— Господи, наверняка ещё один старик с трясущейся головой, который служил надсмотрщиком в концентрационном лагере. Полагаю, сейчас он всё равно не сможет вспомнить, какие преступления против человечества совершил. — Я немного подумал. — Кстати, а сколько лет было Лайлу?
— Не помню. А что?
Диалог Оли с «обнимальщиком» продолжился уже на улице, и вестибюль вскоре совсем опустел, а они все стояли, вжавшись друг в друга, и не было сил разомкнуть это объятие. Даже говорить не было сил. И о чем еще говорить – и так было все ясно…
Потом Матвей будто опомнился, проговорил деловито:
— Просто изначально его имя тоже, скорее всего, занимало целую строчку букв. Если этот Чёрный Бич из Риги действительно военный преступник, к концу войны, то есть к тысяча девятьсот сорок пятому году, ему должно было быть не меньше двадцати пяти лет, так? Значит, сейчас ему уже за восемьдесят.
— Ладно, забудь. Лайлу было не больше пятидесяти.
– Пойдем, Анель… Мне кое-что сказать тебе надо. Очень важное сказать. Пойдем…
— Рэй, между ними явно есть какая-то связь. Не с вырезкой о Чёрном Биче, но между Берзиньшем и Лайлом.
– Сейчас… Погоди еще минутку…
Наверное, это со стороны выглядело ужасно неприлично – так вцепиться в парня и не хотеть отпускать его от себя. Хотя… Плевать ей на эти приличия! Пусть будет еще одна минутка, да хоть полминутки еще…
— Ну да, они оба русские.
— Ты же сам сказал, что Берзиньш — латыш? Однако Латвия входила в состав ныне почившего Советского Союза. Вернее, после Второй мировой войны Советы присоединили её территорию к своей наряду с другими балтийскими странами. Слушай, Рэй, а могу ли я осмотреть квартиру Лайлов? Которая на Тридцать четвёртой улице?
Потом разжала руки с большим сожалением, вздохнула, глянула ему в лицо снизу вверх. И ответила тихим эхом:
— Ты что? Она же опечатана.
– Мне тоже… Надо тебе сказать… Я люблю тебя, Матвей. Я тебя очень люблю.
— Ах так!
– Да… Я тебя тоже люблю. Мне кажется, и говорить об этом не стоит, потому что… Потому что слова – это всего лишь слова. Я просто хочу всегда быть вместе с тобой, это уже необходимость такая… Всегда быть вместе, понимаешь? И я… Но давай все же на улицу выйдем, сядем где-нибудь! Тут недалеко кафе есть… Ты голодная, наверное?
– Нет… Я не знаю. Я меньше всего сейчас думаю о том, голодная я или нет! – со смехом ответила Анеля, идя за ним к выходу. И даже чуть пританцовывая.
— А что?
— Мне хотелось там всё осмотреть.
Да, да! Появились в ней вдруг уверенность какая-то, бесшабашная и веселая, и легкая грация, зовущая к танцу! Росла и росла внутри эта уверенность, а вместе с ней росло ощущение счастья, и впрямь ужасно хотелось танцевать, петь, смеяться, кричать… Да, всего и сразу хотелось! А еще она знала, о чем с ней хочет Матвей поговорить. Да, уже знала! И потому даже не удивилась, когда они уселись за столик в кафе и он проговорил довольно серьезно:
– Анеля, выходи за меня замуж! Ты ведь понимаешь, что мы должны быть всегда вместе, правда?
— Ну да, проще некуда, почему бы не попросить ребят из убойного отдела: «Друзья, знакомьтесь, наш друг, закоренелый вор Берни, которого мы вначале подозревали в убийстве, хочет осмотреть место преступления. Надеюсь, вы ничего не имеете против?»
— Я подумал, может, мы с тобой смотаемся туда в частном порядке?
– Конечно… Конечно, что ты… А как может быть иначе? Конечно, всегда вместе…
— То есть ты предлагаешь мне провести тебя тайком. А для чего?
– Значит, ты согласна, да?
— В этой квартире убили двух человек, — сказал я. — Довольно жестоко убили, заметь. Да ещё и привратника замочили, упокой Господи его душу. И всех их положили по одной причине: кто-то что-то там искал.
– Ну, зачем ты спрашиваешь… Конечно, я согласна. Нет, не так… Я счастлива, что мы всегда будем вместе… Ты мой муж, а я твоя жена. Как может быть иначе, Матвей?
— Но ведь мы не знаем, что именно!
– Да, иначе быть не может, конечно. Я уже и маме об этом сказал.
Нет, но в голове у меня начинала созревать пока ещё смутная идея.
– Анне Антоновне?! И что она ответила? Наверное, сказала, что мы торопимся, да?
— Мы знаем одно: они не получили то, что искали.
– Ну, вроде того… Но в конце концов она меня поняла. У меня очень умная мама, ты же знаешь.