— Да. Так она произносит мое имя. И знаешь что? Я ненавижу, когда меня отвергают.

— Оригинально.

— Нет, серьезно, я просто этого не выношу! Она вела себя очень вежливо и мило, но все равно я чувствовал себя полным болваном.

— И ни разу больше не пытался?

— Конечно, пытался, несколько дней спустя. И во второй раз почувствовал себя полным болваном. А потом, в субботу, после кино, заметил, что вечер выдался чудесный, не мешало бы прогуляться.

— И?..

— И мы прогулялись по Бродвею, до Восемьдесят шестой. А потом повернули и вновь направились к центру, но уже по другой стороне улицы, а потом вдруг остановились и слились, как ты выражаешься, в экстазе.

— Что, обнимались и целовались?

— Обнимались и целовались, а потом дошли до площади Колумба и там снова поцеловались, после чего она отстранилась, заглянула мне в глаза и попросила поймать ей такси.

— И не пригласила тебя с собой?

— Нет. «Пока ищщо не время, Бирнаард».

— Господи, вот уж не думала, что у нее такой сильный акцент.

— Это когда она дрожит от страсти.

— И этот порыв страсти унес ее прямиком…

— Прямо в такси.

— Ну и как ты это объяснишь, Берн? Она что, тебя динамит?

— Не думаю.

— Или же просто использует, пытаясь выжать из тебя все?

— Ну, слишком много из меня не выжмешь, — заметил я. — Во всяком случае, за свой билет она платит сама и за такси — тоже.

— А кто платит за кофе?

— По очереди.

— А попкорн?

— Попкорн я покупаю сам.

— Ну вот, так и знала! Выходит, она проделывает все это ради попкорна. Послушай-ка, Берн, а может, она немножко замужем? Ты об этом не думал?

— Еще как думал, — ответил я. — Но потом сказал себе: ну разве замужняя женщина станет каждый день пропадать из дома на целых три часа.

— Но она могла сказать мужу, что ходит куда-нибудь в Нью-Скул на курсы макраме.

— По семь раз на неделе?

— Ну и что тут такого? А может, ей вообще не пришлось ему ничего объяснять, может, он работает вечерами, с семи до двенадцати, на каком-нибудь эфэм-радио. «Итак, друзья, сегодня темой нашего разговора будут Жены, Которые Никогда Не обманывают Мужей, и Мужчины, С Которыми Они Их Не Обманывают»! — Кэролайн нахмурилась. — Весь фокус в том, — продолжала она, — что эта ведет себя несколько странно для замужней дамы. Те, кого я знала, предпочитали поскорей запрыгнуть в койку. И последнее, чего им хотелось, так это шляться по улице и лизаться на каждом углу у всех на глазах.

— Я не думаю, что она замужем.

— Ну а о своей личной жизни она хоть что-нибудь говорила?

— Ничего особенного. В смысле, она вообще не слишком рвется рассказывать. Мы успели встретиться раз пять, прежде чем она объяснила, откуда родом.

— Да, помню. До этого ты только и твердил: «Ах, она у нас из Европы!»

— И знаешь, не то чтобы я не спрашивал. Ведь спросить: а откуда вы родом, это ведь не считается неприличным, верно? Совсем другое дело, если бы я спросил, большие ли она платит налоги или удачно ли у нее сложилась половая жизнь. Я прав или нет?

— Но, может, у них, в этой самой Анатрурии, задавать такие вопросы считается неприличным?

— Может, и так.

— А знаешь что, Берн? Я никогда прежде не слышала об этой Анатрурии.

— Не расстраивайся. О ней почти никто никогда не слышал. Вся штука в том, что настоящей страной она никогда не была. И сейчас не является. Я-то, правда, слышал, но только благодаря тому, что в детстве собирал марки.

— Никогда не была страной, и все равно там выпускали марки?

— Примерно в конце Первой мировой, — объяснил я. — Когда распались Австро-Венгерская и Оттоманская империи. Тогда множество стран объявили о своей независимости — на каких-то минут пятнадцать, не больше, и некоторые из них стали выпускать марки и даже собственную валюту, так сказать, для самоутверждения. И первые анатрурийские марки представляли собой турецкие, только с надпечаткой. Они довольно редкие, но не слишком ценятся, потому что марки с надпечаткой всегда легко подделать. Затем вышла серия настоящих анатрурийских марок, зимой в конце двадцатого или начала двадцать первого года, с портретом Влада Первого в маленьком кружке в правом верхнем углу и разными видами на каждой. Церкви, государственные учреждения, пейзажи — ну, знаешь, все те обычные штуки, которые изображают на марках. Гравировали и печатали их в Будапеште.

— Погоди минутку. Разве Будапешт в Анатрурии?

— Нет, в Венгрии.

— Так я и думала.

— Эти марки не добрались до Анатрурии, — объяснил я. — Случилось так, что единственным правительством независимой Анатрурии стало правительство в изгнании. Просто небольшая группа патриотов, рассеянных по всей Восточной Европе. Они провозгласили независимость Анатрурии. Они даже пытались подбить Лигу Наций на признание, но ничего у них не вышло. А потом поместили на одну из марок портрет Вудро Вильсона, но и это не помогло.

— Почему именно Вудро Вильсона? У него что, были родственники в Анатрурии?

— Нет, просто он был помешан на самоопределении наций. А как раз к тому времени, как эти марки напечатали, президентом стал Уоррен Хардинг. Сомневаюсь, чтоб анатрурийцы что-либо о нем слышали, и готов поклясться, что и он в свою очередь знать ничего не знал об Анатрурии.

— Я тоже. А где она все-таки находится?

— Ты представляешь, где граничат между собой Болгария, Румыния и Югославия?

— Ну, приблизительно. Только никакой Югославии больше нет, Берн. Теперь там пять разных стран.

— Так вот, часть одной из них входит в состав Анатрурии. И еще кусочек Болгарии и Румынии. Короче, именно там родилась Илона, но на родине практически не жила. Год-другой прожила в Будапеште или, кажется, в Бухаресте.

— А может, и там и там?

— Может. И еще жила в Праге, которая раньше была в Чехословакии.

— Раньше? А куда же она подевалась?

— Просто никакой Чехословакии больше нет. Вместо нее теперь Словакия и Чешская Республика.

— Ах, ну да, конечно! И знаешь, в чем главный парадокс? Все это происходит в то время, когда Европа решила стать одной большой страной. А Югославия решила, видите ли, разделиться на пять маленьких. И что мы теперь имеем? Бывшую Югославию, бывший Советский Союз, бывшую Чехословакию. Все это очень напоминает историю с «Бывшим Джоем». Помнишь «Бывшего Джоя»?

— Еще бы!

— Это там, где нам не понравилась еда, помнишь? Многие люди наверняка придерживались того же мнения, а потому долго он не продержался. Был между Западной Четвертой и Западной Десятой ресторан под названием «Джой», просуществовал долгие годы. А потом вдруг бац! И закрылся. И тоже на долгие годы. И пустует.

— Знаю.

— Ну и когда там наконец устроили новый ресторан, то назвали его «Бывший Джой». А теперь там опять ничего нет, и если вдруг кто-нибудь снова откроет там ресторан, как же, интересно, его назовут? «Бывший Бывший Джой», что ли?

— Или «Два парня из Анатрурии».

— Как знать, что им в голову взбредет… А ты сегодня с ней видишься, Берн?

— Да.

— И снова на фильм Богарта?

— Угу.

— Как долго еще продлится этот фестиваль?

— Еще дней десять-двенадцать.

— Шутишь? — Она взглянула на меня. — Нет, не шутишь. Так слушай, в скольких же фильмах успел сняться этот парень?

— В семидесяти пяти. Просто они не смогли собрать их все.

— Позор! И как только ты все это выдерживаешь, Берн?

— Не знаю, — ответил я. — Мне даже нравится. Первую неделю еще удивлялся, что это я здесь делаю, но знаешь, потом привык и даже начал испытывать некое удовольствие от того, что каждый вечер можно на несколько часов погрузиться в какой-то совершенно иной волшебный мир. — Я пожал печами. — В конечном счете Богарт есть Богарт. На него всегда интересно смотреть, пусть даже сам фильм и полная чушь собачья и ты никогда его прежде не видел. А уж если это картина, которую видел добрый десяток раз… Ну, может, скажи, надоесть «Касабланка» или «Мальтийский сокол»? С каждым разом они нравятся все больше.

— А что сегодня?

— «Мятеж на „Каине“», — ответил я. — И «Свингуй свою даму».

— «Мятеж на „Каине“» помню. О, как же он там хорош, когда играет этими шариками!

— Думаю, все же подшипниками.

— Наверное, ты прав. А тот, другой? «Свингуй своего партнера»?

— «Свою даму».

— Первый раз слышу.

— Об этой картине вообще никто никогда не слышал. Там Богарт играет организатора поединков по борьбе. Где-то на плато Озарк.

— Это ты выдумал, сознайся!

— Ничего я не выдумал! И еще, если верить программе, там в маленькой роли снялся Рейган.

— Рейган? Рональд Рейган?

— Именно.

— Хорошо хоть в маленькой. Надо же, спортивная борьба в Озарке. И еще там, наверное, танцы. Иначе зачем бы называть фильм «Свингуй свою даму»?

— Возможно, ты права.

— Борьба, танцы и Рональд Рэйган… А знаешь что, Берн? Я уверена, сегодня тебе наконец повезет. Любая женщина, заставившая мужчину пройти через все это, просто обязана его вознаградить. Ты как считаешь?

— Не знаю, Кэролайн.

— А я знаю, — сказала она. — Так что пакуй свою зубную щетку, Берни. Сегодня тебе наверняка повезет.



И вот после того, как Богарт создал сперва совершенно сногсшибательный образ капитана Квега, а затем бродячего организатора поединков Эда Хэтча, и после того, как этот самый организатор, сам потрясающий борец, оставил бизнес и спорт, чтоб жениться на женщине-кузнеце и провести весь остаток жизни, подковывая лошадей, мы вышли на улицу, быстро выпили по чашке кофе, немного подержались за руки, обменялись долгими вздохами. А потом снова вышли на улицу, и я взмахом руки остановил такси и придержал для нее дверцу, а она упала в мои объятия и подставила губы для поцелуя.

— Бирнаард, — пролепетала она. — Едем со мной.

— С тобой?

— Да, со мной. Ко мне. Сейчас.

— О!.. — ответил я, судорожно пытаясь придумать какое-нибудь удобоваримое оправдание, но тут на выручку мне пришли пятнадцать вечеров, проведенных в обществе Богарта. — Только не сегодня, дорогая… — протянул я. — Сегодня, к сожалению, у меня одно важное дело. Но приглашение оставляем в силе. — И я легонько чмокнул ее в губы, а потом подсадил в машину и смотрел, как она уезжает.

И это называется «повезло».

Глава 6

Я проснулся с на удивление ясной головой, но не стал доискиваться причины, а просто вышел на улицу и поспел как раз к десяти, к открытию лавки. Накормил Раффлса, сменил ему воду в миске, вынес на улицу столик с книгами по три штуки на доллар — и занял место за прилавком с Уиллом Дьюрантом в руках. Мир, по его мнению, всегда был довольно омерзительным местом. Как ни странно, но эта мысль почему-то утешила меня.

Утро выдалось прохладное, и я притворил дверь, а потому слышал звон колокольчика всякий раз, как она открывалась. Обслужил пару ранних пташек, каких-то юнцов, пробил два чека по нескольку долларов каждый и стал просматривать книги, которые принес мне Маугли.

Это довольно странный тип, выглядит так, словно его и вправду воспитали волки, — изможденный, с ввалившимися глазами, копной спутанных волос на голове и общипанной бороденкой. «Спид» и «кислота» прожгли изрядные дырки в его мозгу, он забросил свою докторскую по английскому в Колумбийском университете и вел теперь кочевой образ жизни, переезжая из одного заброшенного дома в другой, как диктовали обстоятельства.

Еще в бытность свою студентом он начал собирать библиотеку, но затем, опускаясь все ниже по социальной лестнице, постепенно распродавал книги. Ко времени, когда он отыскал тропу в «Барнегат Букс», хорошего у него осталось мало, но мне все же удалось приобрести несколько книг, в том числе полное собрание сочинений Киплинга в прекрасном состоянии. Потом он куда-то исчез, почти что на год, — как я догадывался, начал смолить крэк и утратил всякую связь с окружающим миром, а затем вдруг снова объявился в прежнем своем обличье — вылитый бродяга. Правда, теперь он ограничил свои химические изыскания вполне невинной травкой с примесью натурального мескалина и поддерживал бренное свое существование, покупая книги на уличных развалах, в лавках вторсырья и на блошиных рынках и затем перепродавая разным людям, в том числе и мне.

Я отобрал несколько штук, а остальные не стал. Там был, среди прочего, неплохой нуар 50-х годов Дэвида Гудиса и Питера Рейба, но вряд ли мои покупатели станут платить коллекционные цены за такого рода издания.

— Вообще-то, — заметил он, — меня навел на них Джон из «Сообщников». И я подумал, что тебе подойдет. Ну смотри, разве не чудные обложки?

Я признал, что обложки действительно замечательные.

А выбрал биографию Томаса Вульфа, Синклера Льюиса пера Марка Шорера, а также еще парочку книг, а потом мы стали торговаться как бешеные, пока не сошлись на приемлемой для обоих цене. В конце я задал ему вопрос, который обычно задаю всем своим регулярным поставщикам:

— А они случайно не краденые, а, Маугли?

— Какие же еще! «Всякая собственность есть продукт кражи». Ты знаешь, кто это сказал, Берн?

— Прудон.

— Молодец. Именно что Прудон. Вообще-то Иоанн Златоуст высказался примерно в том же духе. Что, не ожидал от него, а?

Мы немного порассуждали на эту тему, а затем он заметил:

— Ну что тебе сказать, Берни? Лично я ни одной из них не воровал, если только купить Дэвида Гудиса в магазине Армии спасения за пару баксов, когда знаешь, что можешь свободно загнать его за полтинник, не считается воровством. Ну скажи, воровство это или нет?

— Если да, — ответил я, — то всех нас ждут нешуточные неприятности.

Затем колокольчик зазвонил снова, на сей раз явились два свидетеля Иеговы, которым приспичило со мной поговорить. Мы очень мило побеседовали, причем в этой беседе ни разу не фигурировал ни Прудон, ни Иоанн Златоуст. Правда, мне пришлось самому оборвать разговор, иначе бы они все говорили и говорили, но тем не менее ушли свидетели вполне довольными и счастливыми, а я снова взялся за Уилла Дьюранта. Через несколько минут снова звякнул колокольчик, и на этот раз я не поднял глаз от книги, пока не услышал знакомый голос.

— Так, так, так… — произнес лучший в мире полицейский, какого можно только купить за деньги. — Бернард, сынок миссис Роденбарр, собственной персоной! Всякий раз, когда я его вижу, торчит, уткнувшись носом в книжку. Что более или менее объясняет, зачем молодому парню просиживать задницу в книжной лавке.

— Привет, Рэй.

— «Привет, Рэй»… Тебе следовало бы вложить в это больше энтузиазма, Берни. Иначе я вовсе не уверен, что ты рад меня видеть.

— Привет, Рэй!

— Вот так-то уже лучше… — подавшись вперед, он оперся локтями о прилавок. — Но ты всегда почему-то нервничаешь, когда я заглядываю к тебе в гости. Словно подвоха какого ждешь. Отчего это, а, Берни?

— Сам не пойму, Рэй.

— Я хочу сказать, ну какой тебе смысл нервничать? Респектабельный джентльмен, сроду не нарушал закона. Да ты должен прямо от счастья трепетать, когда твой закадычный друг полицейский заглядывает к тебе на работу.

— Закадычный… — пробормотал я.

— А что, Берн?

— Мне очень нравится это словосочетание, закадычный друг-полицейский. Нет, ей-богу, в нем что-то есть.

— Рад, что угодил, Берни. Можешь использовать всякий раз, как приспичит, дарю. А теперь ответь-ка мне на один вопросик.

— Если смогу.

— Видел когда-нибудь раньше эту штуку?

Он что-то держал под прилавком — что именно, я не видел.

— Еще бы, — ответил я. — Много раз. Это мой атташе-кейс. Но откуда ты знаешь Хьюго и с каких это пор у него на посылках?

— Ты это о чем, черт побери? Какие еще посылки?

— Просто не в силах подобрать другого слова. Я же говорил ему, что отдавать вовсе не к спеху, — я протянул было к кейсу руку, но Рэй отдернул свою. Я в недоумении уставился на него. — В чем, собственно, дело? — спросил я. — Ты отдаешь мне этот чертов кейс или нет?

— Еще не знаю. — Он положил кейс на прилавок и опустил пальцы на маленькие замки. — Как считаешь, что там внутри?

— Эмпайр-стейт-билдинг.

— Чего?

— Ребенок Линдберга.[12] Откуда мне знать? Я понятия не имею, что там лежит, Рэй. Когда Хьюго Кэндлмас заглядывал тут ко мне на днях, он сунул туда раскрашенные вручную гравюры, не хотел, чтобы помялись, ну и еще пару каких-то пакетиков, что были у него с собой.

— Не знал, что ты торгуешь еще и картинками, Берни.

— Я не торгую, — ответил я. — И не спрашивай меня, где он их раздобыл. Все, что я продал ему, — это томик стихов. За пять баксов с наценкой.

— И положил в кейс? Очень благородно с твоей стороны.

— Я просто одолжил ему этот кейс, Рэй. Приличный пожилой джентльмен, мой постоянный покупатель. Правда, с таких особо не разживешься, но поболтать с ним всегда приятно. Ну а потом он обязательно купит что-нибудь, так, по мелочи. Почему бы и нет. И все же к чему ты гнешь, а, Рэй? Ума не приложу.

Он щелкнул замками и открыл кейс.

— Ой, смотри-ка, а он, похоже, пустой!.. — протянул я. — Отличный фокус, Рэй, правда, немного устарел.

— Он только выглядит пустым, — сказал Рэй. — Но на деле это не так.

— Потому что в нем воздух, да? Это что ж у нас тут, урок физики, что ли?

— Вот сейчас задам тебе физику! — проворчал он. — Тут полно твоих отпечатков, Берни.

— Отпечатков с гравюр? — Я, щурясь, заглянул в кейс. — Что-то я их не вижу. Должно быть, стали прозрачными.

— Да не оттисков. Я хотел сказать, отпечатков пальцев!

— Моих пальцев?

— Полный набор!

— Очень мило, — ответил я. — Но не шибко удивительно. Это же мой кейс. Я ведь только что тебе сказал.

— Да, Берни, сказал. Это и удивительно, что ты признал данный факт.

— А почему бы мне его не признать? Чего тут стыдиться? Вещь, конечно, не от Луи Виттона, но, с другой стороны, вполне приличная. А если ты собираешься заявить мне, что она краденая, то все сроки уже давным-давно истекли. Этот кейс принадлежит мне вот уже лет восемь.

Он принял позу, имеющую отдаленное сходство с роденовским «Мыслителем», и долго, испытующе смотрел на меня.

— Ну и скользкий же ты тип, что твой лед на тротуаре, — заметил он после паузы. — Я-то думал, ты хоть чуточку дрогнешь, когда я покажу тебе эту штуку, однако ничего подобного. Это ты звонил или нет?

— О чем ты?

— Не придуривайся. Честно скажу, как только мы обнаружили отпечатки и они оказались твоими, я ждал только одного: твоих объяснений. На тему того, как это они оказались на кейсе, принадлежавшем тому парню, Кэндлмасу. И знал, что легенда будет выдающаяся. Но ты превзошел все мои ожидания. Имеешь наглость утверждать, что это твой кейс! Да, мне нравится это, Берни. Ты молодец, смекалки тебе не занимать.

— Но это чистая правда.

— Правда, — кисло повторил он. — Какая, к дьяволу, правда?

— Ты не первый представитель закона, который задает мне тот же вопрос, — парировал я. — Что произошло с Кэндлмасом?

— А кто сказал, что с ним что-то произошло?

— Ой, ради бога, — фыркнул я. — К чему тогда обследовать совершенно пустой кейс на предмет обнаружения отпечатков? Ты нашел кейс в его квартире, и он сам мог бы объяснить, как он туда попал. Так что напрашивается один вывод: Кэндлмас ничего не сказал. Или его там просто не было, или же он был не в состоянии говорить вообще. Так что из двух?

Он смерил меня долгим пристальным взглядом.

— Не вижу причин скрывать от тебя, — наконец вымолвил он. — В любом случае через пару часов ты все равно узнал бы об этом из газет.

— Так он мертв?

— Если и нет, то очень ловко притворяется.

— Кто его убил?

— Не знаю, Берн. Думал даже, что это твоя работа.

— Не болтай ерунды, Рэй. Ты прекрасно знаешь, что это никак не мог быть я. Я не убийца. Это не в моем стиле.

— Знаю, — кивнул он. — Все те годы, что мы знакомы, всегда знал, что ты на такие штуки не способен. С другой стороны, всякое может случиться. К примеру, когда парня застают врасплох, грабящим чужую квартиру… Только не вешай мне лапшу на уши, что все дни и ночи напролет ты только и знаешь, что продавать книжки. Ты закоренелый вор, Берни. Ты найдешь что взломать, даже когда тебя закопают на шесть футов…

— Радужная перспектива. Ладно, расскажи мне о Кэндлмасе, — сказал я. — Как его убили?

— Какая разница? Убили и убили.

— Но почему ты так уверен, что это было убийство? Он же не мальчик. Может, это была естественная смерть.

— Ага. Или самоубийство. Напоролся на нож несколько раз подряд, а потом, видно, проглотил его, чтобы сбить полицию с толку.

— Так его ножом? Колотые раны?

— Во всяком случае, так говорит док. Обширное внутреннее кровоизлияние. И наружное тоже, — добавил он. — Весь ковер залит кровью.

Я поморщился. Мне стало страшно жаль Хьюго Кэндлмаса, но еще больше — того чудесного обюссонского ковра. И я выразил надежду, что покойный не слишком мучился.

— Еще как мучился, — заметил он. — Если его только предварительно не усыпили. Ну сам подумай: кто-то втыкает в тебя ножик, и не раз, а два-три. Как тут не мучиться, — он задумчиво нахмурился. — Правда, говорят, что после первого удара ножом наступает шок и остальных человек уже не чувствует, но кто его знает… Специалистам, конечно, видней. Однако не хотел бы испытать на собственной шкуре.

— Я тоже. И орудие убийства не найдено?

Он покачал головой.

— Нет, убийца унес с собой. Вот закончатся лабораторные исследования, тогда узнаем размер и форму лезвия вместе с именем и домашним телефоном парня, который произвел это оружие. Единственное, что я пока знаю наверняка, убили его точно ножом. По всей вероятности, длинным и тонким, но это всего лишь мои догадки.

— А как к тебе попало это дело, Рэй?

— Кто-то позвонил в участок около часа ночи. Приехали двое патрульных, видят: дверь заперта на целых три замка, а ключей у управляющего было всего два. Это целиком твоя вина, Берни.

— При чем тут я?

— Если б не ребята вроде тебя, люди не стали бы навешивать на двери по целых три замка. Да по всему городу расхаживают люди с карманами, битком набитыми ключами, таскают больше, чем могут унести, а причиной всему наши нью-йоркские воры. Как-то раз встретил женщину, так у нее в двери было целых шесть замков! Шесть! И когда утром она уходила, так пока запрет на все, глядишь, а время уже возвращаться. — Он удрученно покачал головой.

Я спросил:

— Так что они сделали? Высадили дверь?

— Да нет, не было оснований. Все, что они имели, — это анонимный звонок с сообщением, что кто-то слышал на четвертом этаже звуки борьбы. Случись такое в Нижнем Ист-Сайде, тогда, может, еще и высадили бы, сам знаешь, что это за райончик. Нет, они вызвали слесаря.

— Шутишь?

— А что тут такого? Слесаря — это тебе не врачи, они на посту по двадцать четыре часа в сутки. И принимают вызовы на дом.

— Разумная идея. Правда, тащить к ним дверь малость затруднительно.

— Или же насовать в замочную скважину аспирина, а уж утром вызывать… Короче, вызвали парня. Но то ли замок оказался крепок, то ли парень хиловат. В общем, они провозились с ним добрых полчаса.

— Полчаса? Надо было позвонить мне, Рэй.

— Будь я там, так бы и поступил. Но я не появился на сцене, пока они не проникли в квартиру и не обнаружили труп. Только тогда и позвонили, ну и я приехал и как раз осматривал покойного, когда раздался звонок. Это ты звонил?

— Не пойму, о чем ты…

— Ладно, не рассказывай сказки. Два звонка с интервалом минут в пять. Оба раза подходил я, и оба раза там молчали… Только не говори мне, что это был не ты, Берни. Напрасная трата времени. Я узнал твой голос.

— Интересно, как это? Ты же сказал, что там молчали.

— Да, но молчать можно по-разному, и это был твой стиль. И не пытайся убедить меня в обратном.

— Тебе видней, Рэй.

— Я сразу тебя узнал. Ну, и должен признаться, с самого начала подумал на тебя. Ты знаешь, где лежал труп?

— Откуда мне знать? Я ведь там не был.

— Помнишь такой маленький круглый столик, а на нем лампа, похожая на букет лилий?

Это была настольная лампа Тиффани в стиле модерн, почти наверняка копия. Она стояла на столике с ножками в стиле кабриоль.

— Не знаю никакой лампы, — пробурчал я. — Сроду не бывал у него в квартире. Знаю, что он жил где-то в Верхнем Ист-Сайде, кажется, у меня даже записан его адрес, но точно не помню. И никогда у него не был.

— Конечно… — протянул Рэй. — Никогда не был, однако твой кейс почему-то… — тут он забарабанил пальцами по прилавку, — навестил этого господина. Знаешь, это даже я не скушаю, Берни, ни под каким соусом. Я уверен, что ты там побывал, возможно даже прошлой ночью. Правда, когда ты звонил, я еще не знал, что это твой кейс. Но видел чек на пять баксов на том самом круглом столике. А на чеке черным по белому значилось: «Барнегат Букс», а также стояла дата покупки — позавчера.

— Я же говорил тебе, Рэй. Он купил у меня томик стихов.

— И назывались они, — он сверился с записью в блокноте, — «Пред».

— Это имя поэта. Уинтроп Макуорт Пред.

Он небрежно отмахнулся, давая понять, как относится к человеку с таким именем.

— И этот Пред, конечно, помер.

— О, уже давно.

— Как большинство других поэтов. Ладно, ну его к дьяволу. Пред не убивал, как бы ни хотелось мне привязать его к этому делу. Знаю, что и ты тоже не убивал. Ну к чему тебе убивать этого Кэндлмаса?

— Совершенно ни к чему, — согласился я. — Он был хорошим покупателем и довольно приятным человеком. Так мне, во всяком случае, показалось.

— А что ты вообще знаешь о нем, а, Берни?

— Не слишком много. Франт, любит принарядиться. Тебе это что-то дает?

— Ему тоже ничего не дало. Ему следовало бы носить под рубашкой жилет из кевлара.[13] Может, тогда что-то и дало бы. Так ты говоришь, франт? Да, похоже на то, потому как какой человек будет торчать у себя дома в костюме? Обычно приходишь домой и первым делом срываешь галстук, вешаешь пиджак на спинку стула. Лично я поступаю именно так.

— Охотно верю.

— Да? А какие еще варианты? Самое милое дело… И знаешь что еще, Берн? Благодари бога за то, что твое имя не Кей Фобб.

— Чего нет, того нет, — согласился я. — И никогда не было. О чем это ты?

— Кей Фобб… Это тебе о чем-нибудь говорит?

— Нет. А кто она такая, эта Кей Фобб?

— Ты считаешь, это женщина? Не знаю, может, я произношу неправильно, Берни… Вот, взгляни-ка сам и скажи, с чем прикажете это кушать?

Он снова приподнял кейс и повернул его ко мне боком. На светло-бежевом фоне крупными печатными ржаво-коричневыми буквами было выведено: «Caphob». Это слово можно было также прочитать как «Кэпхоб» или «Кэфоб».

Глава 7

В «Тупике» Богарт играет Мартина по прозвищу Детское Личико, который из сентиментальных побуждений посещает дом своего детства в Нижнем Ист-Сайде. Конец картины трагический: сперва ему влепляет пощечину матушка, Марджори Лейн, затем на пожарной лестнице он получает пулю от Джоэла Маккри. Вообще в фильме занято целое созвездие замечательных актеров, в том числе Клэр Тревор, Сильвия Сидни и Уорд Бонд, а также Ханц Холл и Лео Горси. Сценарий Лилиан Хелман, режиссер — Уильям Уайлер. Но больше всего мне понравились костюмы, художником по которым был некто по имени Омар Хайям.

Во время эпизода гибели Богги Илона взяла меня за руку.

И так и продержала до конца фильма, а выйдя во время перерыва из туалета, взяла уже обе руки.

— Бирнаард, — протянула она.

— Илона…

— Я так боялась, что ты сегодня не придешь. Весь день боялась.

— И что это тебе в голову взбрело?

— Сама не знаю. Когда я уезжала вчера в такси, ужас так и сжал сердце. И я подумала: «Я его больше никогда не увижу».

— Ну, как видишь, я здесь.

— О, я так рада, Бирнаард.

Я легонько стиснул ее ладонь в своей. Вторым шла «Левая рука Бога», один из последних фильмов Богарта. Там он играет американского летчика в Китае во время войны, который работает на Ли Джея Кобба, ярого китайского милитариста и злодея. Люди Кобба убивают священника, а сам Богарт спасается, переодевшись в его сутану, и продолжает выполнять задание, но уже под видом священника и против злодея, что немножко напомнило мне Эдварда Г. Робинсона в «Брате Орхидее».

И все, разумеется, кончается хорошо.



Мы перешли через улицу, выпили по чашке капучино и съели один эклер на двоих. Она долго молчала, затем сказала:

— Я так волновалась, Бирнаард…

— Правда? А я с самого начала был уверен, что у него с этой медсестрой все будет о’кей. Правда, я думал, что он прикончит этого Ли Кобба прямо на месте, но они сперва метнули кости. И знаешь, так даже лучше. Изящная деталь.

— Нет, я не о фильме.

— О…

— Я думала, что потеряла тебя. Мне показалось, что ты едешь к другой женщине.

— Разве я не говорил, что еду по важному делу?

— Но ты ничего не объяснил… А если бы и объяснил… — опустив глаза, она начала разглядывать свои пальцы. — А знаешь, я бы поняла, если бы ты завел другую. Я… была слишком… сдержанна. Но эти последние недели мне приходилось очень трудно. Я ощущала, что живу, только когда мы сидели рядом с тобой в кинотеатре. А все остальное время… почти задыхалась.

— А что случилось, Илона?

Она покачала головой.

— Я не могу об этом говорить.

— Можешь.

— Не сейчас. В другой раз. — Она отпила глоток капучино. — Расскажи мне об этом важном деле. Или это тайна?

— Просто один человек хотел показать мне свою библиотеку, — ответил я. — Обычно такого рода встречи я назначаю на конец рабочего дня, но мы с тобой каждый вечер ходим в кино, и потому пришлось назначать на более позднее время.

— И еще я никогда тебя не приглашала, да?

— Ну…

— Хочешь посмотреть еще одну библиотеку, Бирнаард?

— Нет.

— У меня есть несколько книг. Не думаю, что слишком ценные, но, может, ты все же взглянешь?.. — Протянув руку, она провела указательным пальцем по моему подбородку, затем коснулась губ. — Но, может, у тебя сегодня снова деловая встреча и мне придется ехать домой одной?



Выяснилось, что живет она на Двадцать пятой улице, между Второй и Третьей авеню, на пятом этаже без лифта, в доме, нижний этаж которого занимал магазин под названием «Нехитрые забавы». Тут продавались магические кристаллы, фимиам, карты Таро, а в витрине висела реклама, гласившая, что здесь вы можете приобрести все необходимое для колдовства и приворота.

Ступеньки были пологие, но их оказалось страшно много. Я вспомнил капитана Хобермана: каково бы ему, бедняге, пришлось?

Она занимала одну из угловых квартир, из одной комнаты и с единственным окном, из которого открывался вид на вентиляционную шахту и глухую стену высокого здания напротив, на Двадцать шестой. Сперва она включила голую лампочку, висевшую под потолком, затем латунную под зеленым абажуром, студенческого вида, стоявшую на письменном столике с единственным выдвижным ящиком, и погасила верхний свет. А потом зажгла три свечи на сундучке, похожем на солдатский, в дальнем конце комнаты и погасила настольную. Неверное пламя свечей озарило маленький домашний алтарь. Там были фотографии в рамках и без. Икона Мадонны с Младенцем, другая икона, изображающая какого-то святого с бородой и запавшими глазами, а также целая коллекция разных мелких предметов, в том числе и кристалл кварца — возможно, из магазина внизу.

В остальном квартира была вполне безликой. Вся библиотека поместилась в двух пластиковых ящиках из-под молока; а вязаный тряпичный коврик, замызганный и вытертый, покрывал примерно половину облезлого паркета. Кровать и туалетный столик, похоже, достались ей вместе с квартирой или же были куплены в лавке старьевщика. Стены — абсолютно голые, если не считать висевшего на гвоздике календаря «Птицы мира» и прилепленной скотчем карты Восточной Европы, вырванной из «Нэшнл джиографик». В сумрачном свете детали было различить невозможно, но я все же заметил на ней небольшой кусочек, обведенный жирным красным фломастером.

— А это, должно быть, Анатрурия? — спросил я.

Она подошла поближе.

— Моя родина, — ответила она, и в хрипловатом голосе звучала ирония. — Центр вселенной.

— Ты ошибаешься, — возразил я. — Центр вселенной здесь.

— В Нью-Йорке?

— Нет. В этой комнате.

— О, ты так романтичен…

— А ты — такая красавица.

— О Бирнаард…

И тут, с вашего позволения, я, будучи человеком старомодным, опускаю занавес. Мы обнялись, и разделись, и улеглись на кровать — детали можете представить сами. Ничего такого, что бы не показывали по ящику на ночном канале — если вы, конечно, подключены к кабельному телевидению и ложитесь поздно, — мы, смею вас заверить, не проделывали.



— Бирнаард? Знаешь, иногда после любви мне хочется подымить.

— Охотно верю, — откликнулся я. — О, ты имеешь в виду сигарету?

— Да. Не возражаешь?

— Нет, конечно нет.