Но прежде, чем окончательно решить эту замысловатую задачу, я должен найти шкатулку. Для этого надо открыть стол, а я еще не приступил к делу. Мне хотелось сначала почувствовать дух дома. Некоторым взломщикам, вроде горе-любовников, только одно и нужно: попасть внутрь и потом быстро смотаться. Другие, осмотрев жилье, пытаются представить себе характер людей, которых они грабят. Дом много говорит о своих обитателях. Я же поступаю иначе. У меня уже выработалась привычка придумывать себе жизнь в соответствии с той обстановкой, куда я попадаю.

Я огляделся и мысленно передал квартиру из владения некоего Дж. Фрэнсиса Флэксфорда в собственность вашего покорного слуги Бернарда Граймса Роденбарра. Я опустился в глубокое, обитое темно-зеленой кожей массивное кресло с подголовником, закинул ноги на оттоманку из того же комплекта, что и кресло, и принялся созерцать мое новое обиталище.

Картины старинной работы по стенам в золоченых рамах. Вот небольшой пейзаж маслом, написанный в духе Тернера, но куда менее талантливой кистью. Вот два потемневших от времени портрета в одинаковых овальных окантовках: мужчина и женщина смотрят друг на друга поверх небольшого камина, в котором нет и следа золы. Кто эти люди — предки Флэксфорда? Вероятно, нет. Интересно, выдает ли он их за своих родственников?

Не важно. Они будут моими предками. И в камине будет играть пламя, отбрасывая теплый отсвет на стены и ковры. Я буду сидеть в этом кресле с книгой и бокалом вина. У моих ног — собака, большая старая собака, не склонная тявкать понапрасну и вообще делать лишние движения. Может быть, в целях спокойствия лучше всего купить хорошее чучело... Книги. Стена за креслом была заставлена книжными стеллажами. Несколько десятков книг помещалось на вращающейся этажерке рядом с креслом. По другую его сторону стоял торшер, и лампочка находилась на удобной для чтения высоте. Тут же был низенький столик с серебряным блюдом, полным сигарет, и тяжелая хрустальная пепельница. Отлично! Тут я буду читать, много читать, причем серьезную литературу, а не современную макулатуру. Не знаю, может быть, у Ф.Ф. собрания сочинений в кожаных переплетах расставлены для показухи, может, в них и страницы-то не разрезаны? Нет, у меня все было бы натурально, живи я здесь. Рядом на столике поставлю графин с хорошим бренди. Нет, два графина, пару добрых графинов с толстым донышком, ну, такие еще на кораблях бывают: один — с бренди, другой — с выдержанным портвейном. Как раз поместятся, если убрать блюдо с сигаретами. А пепельница пусть остается. Хорошая пепельница, и форма, и размеры подходящие, глядишь, и выкурю иной раз трубку. Прежде всегда обжигал губы, когда пробовал раскурить трубку. Но может быть, я все-таки овладею древним искусством курения табака, и тогда только представьте: сижу я себе с книжкой, ноги на подушке, портвейн и бренди под рукой, от камина теплые волны...

Я пофантазировал еще немного о моем житье-бытье в квартире мистера Флэксфорда. Наверное, это глупое, детское занятие и — уж точно — пустая трата времени. Но полезно оно в одном отношении: помогает немного снять напряжение. Страшно нервничаю, когда забираюсь в чужую квартиру. Благодаря этому фантазированию квартира делается знакомой, обжитой, как бы даже моей. Тогда я чувствую себя спокойнее, и работа спорится. Как я пришел к этому — не знаю.

Впрочем, времени потрачено не так уж много. Прежде чем натянуть перчатки, я взглянул на часы. Было только семнадцать минут десятого. Обычно я использую простые резиновые перчатки — наподобие тех, что надевают медики, но предварительно вырезаю на ладони и на тыльной ее стороне отверстия, чтобы руки меньше потели. Как и в случае применения других плотно прилегающих резиновых изделий, чувствительность снижается ненамного, зато у тебя прибавляется спокойствия.

Стол, как выяснилось, запирался на два замка. Один отпирал крышку, а другой, врезанный в верхний правый ящик, все ящики сразу. Я наверняка нашел бы ключи от обоих замков: люди, как правило, хранят их где-нибудь поблизости от стола, — но мне было проще отпереть оба замка собственным инструментом. Не встречал еще ни одного письменного стола, чей замок не открылся бы при одном прикосновении.

Этот стол не был исключением. Я поднял крышку и стал разглядывать бесконечное множество внутренних ящичков, отделений, перегородок, полочек. Наши предки почему-то считали, что наилучший способ хранить нужные бумаги и вещи — это раскладывать их по разным местам. Мне же, напротив, кажется, что такая система имеет массу неудобств. Мозги сломаешь, пока припомнишь, в какой потайной уголок положил то или другое. По мне куда удобнее держать все это барахло в дорожном кофре и мигом его перетрясти, когда что-нибудь понадобится. Так нет же, многие просто помешаны на том, чтобы каждая вещь лежала на своем месте и чтобы каждое место предназначалось для какой-либо вещи. Такие люди выстраивают обувь в шкафу строго по ранжиру, каждые три месяца переставляют шины на своем автомобиле и отводят один день в неделю для того, чтобы постричь ногти. А куда они девают обрезки? Прячут в потайное отделение?

Синей шкатулки под крышкой стола не оказалось. Не могло ее быть и ни в одном из внутренних ящичков и закрытых отделений — не поместится. Человек-груша, мой клиент, ясно показал мне ее размеры. Пришлось повернуть второй замок, отпирающий все ящики стола сразу. Начал я с правого верхнего. Не знаю почему, но именно в правом верхнем ящике хранят наиболее ценные вещи. Потом по очереди осмотрел содержимое других ящиков. Шкатулки нигде не было.

Ящики я обыскал быстро, хотя и без излишней спешки. Не следует задерживаться в чужой квартире дольше, чем это явно необходимо, но глупо пропустить что-нибудь стоящее. Многие держат дома деньги, другие — дорожные аккредитивы, у третьих, бывает, наткнешься на коллекцию старинных монет, или на ювелирные изделия, которые можно затем обратить в наличность, или на какие-либо другие интересные предметы, легко помещающиеся в фирменные сумки торговой компании «Блумингдейл». Я хотел не только получить у клиента причитающиеся мне по вручении синей шкатулки четыре тысячи долларов, хотя мне было приятно чувствовать, как оттопыривается от тысячедолларового аванса задний карман брюк, но и поживиться чем-нибудь еще. Сейчас я был в квартире человека, которому не надо беспокоиться о завтрашнем дне, и в случае удачи мог превратить гарантированные мне пять тысяч в сумму, достаточную для того, чтобы кормить себя целый год, а то и два.

Дело в том, что я не люблю работать больше, чем это необходимо. Работа у меня хорошая, спору нет, но чем дальше, тем меньше шансов выйти сухим из воды. Рано или поздно все равно застукают. Тебя сажают раз, другой, и вот наступает время, когда следующий арест уже невмоготу. Несколько лет назад, когда я старался что-то доказать себе и миру, рассуждалось иначе. Что ж, век живи — век учись!.. Жизнь — она хороший учитель.

Я перетряхнул все ящики сверху донизу по правую руку и снизу доверху — по левую. Чего тут только не было! Старые бумаги, фотоальбомы, расходные книги, связки старых ключей, корочка с трехцентовыми марками (помните, были такие?), одна лайковая перчатка на меху и одна из свиной кожи без всякой подкладки, порванные шерстяные наушники, которые заставляла надевать мама, вечный календарь, выпущенный в 1949 году Морской трастовой компанией в Буффало, штат Нью-Йорк, Библия короля Джеймса форматом с карточную колоду, карточная колода с изображениями на охотничью тему и размером не больше упомянутой Библии, целая куча использованных конвертов, некоторые с письмами, которых я не собирался читать, пачки оплаченных чеков, перетянутые высохшими резинками, и такое количество бумажных скрепок, что хватило бы сделать спасательную веревку для ребенка, а может быть, и для взрослого, открытка от Уоткинса Глена, несколько авторучек и несколько шариковых ручек, бесчисленное множество карандашей, все с поломанными концами...

И никакой тебе коллекции монет, ни дорожных аккредитивов, или облигаций, или биржевых сертификатов, ни колец, ни часов и ни одного драгоценного камешка, обработанного или в натуральном виде (хотя в каком-то углу завалялся симпатичный кусок окаменелого дерева с подклеенным снизу фетром, предназначенный для использования в качестве пресс-папье), ни слитков золота, ни брусков серебра и никаких почтовых марок, помимо тех, трехцентовых в корочке, и — клянусь всеми святыми! — ни кожаной, ни деревянной синей шкатулки.

Вот черт!

Не хочу утверждать, что результаты поисков обрадовали меня, но и сдаваться я не собирался. Я выпрямился, вздохнул, спросил сам себя, где старина Флэксфорд держит бренди, и тут же сообразил, что не пью на работе, подумал о сигаретах на серебряном блюде и вспомнил, что избавился от вредной привычки много лет назад. Я снова вздохнул, приготовившись заново осмотреть ящики. Когда копаешься в куче хлама, легко пропустить даже такой заметный предмет, как коробка из-под сигар. Часы показывали девять двадцати три, и я подумал, что до десяти, самое позднее до половины одиннадцатого надо очистить помещение. Итак, вторичная проверка ящиков бюро, затем, если понадобится, осмотр других мест в комнате, где по логике вещей могла быть спрятана шкатулка, далее — обход остальных комнат, сколько бы их здесь ни было, и, наконец, адье, наше вам. Пальцы в резине начали потеть, и я подул на них, хотя это и было бесполезно. Я вздохнул еще раз. Вдруг в замочной скважине входной двери послышалось лязганье. Я замер.

Хозяин квартиры Дж. Фрэнсис Флэксфорд не должен был возвратиться домой по крайней мере до полуночи.

Согласно той же информации синяя шкатулка должна была находиться в бюро.

Я выпрямился у стола, глядя на дверь. Ключ в замке повернулся, отодвинул засов, повернулся еще раз, отодвигая защелку. Секунда гробовой тишины. Потом дверь распахнулась настежь, и ворвались двое мужиков в синем с пистолетами в руках. Пистолеты были нацелены на меня.

— Уберите свои пушки, — сказал я. — Это всего лишь я.

Глава 2

Полицейский, ворвавшийся в квартиру первым, был мне незнаком — очень молодой, розовощекий. Зато я хорошо знал его напарника, седого остроносого мужика с тяжелым подбородком и выпирающим животиком. Звали его Рэй Киршман, он служил в нью-йоркской полиции с тех пор, когда они еще ходили с мушкетами. Несколько лет назад он прищучил меня на одном деле и показал себя тогда с самой похвальной стороны.

— Черт меня побери, если это не сын миссис Роденбарр, Бернард!.. — протянул он, опуская свой пистолет и отводя пистолет напарника. — Убери пушку, Лорен. Берни — настоящий джентльмен.

Лорен убрал пистолет в кобуру и облегченно вздохнул, выпустив из легких, наверное, несколько кубических футов воздуха. Обыкновенные воры-взломщики не единственные бедолаги, которые не любят, когда их застают не в своем доме. Рэй, конечно же, выставил своего молодого подручного вперед. На всякий случай.

— Привет, Рэй! — сказал я.

— Рад тебя видеть, Берни! Поздоровайся с моим новым товарищем Лореном Крамером. Лорен, познакомься, это Берни Роденбарр.

Мы обменялись приветствиями, и я протянул руку. Лорен смущенно уставился на нее, потом начал торопливо отстегивать с пояса пару наручников. Рэй рассмеялся:

— Господи Иисусе, кто же надевает браслеты на Берни? Он же не какая-нибудь шпана психованная, а профессиональный вор-взломщик.

— А-а...

— Закрой дверь, Лорен.

Лорен закрыл дверь, хотя запереть ее не удосужился, и я тоже немного успокоился. Мы пока что еще не привлекли ничьего внимания. На площадке не торчали взбудораженные соседи. Следовательно, появилась надежда, что я проведу ночь под собственной крышей.

— Я не ждал тебя, Рэй, — начал я издалека. — Частенько сюда заглядываешь?

— Ах ты, сукин сын! — ощерился Рэй. — Что, сдавать стал под старость? Сидим мы в патрульной машине, вдруг рация заверещала. Какая-то женщина услышала подозрительный шум. Раньше ты чище работал, Берни. Сколько тебе годков-то?

— В мае тридцать пять будет, а что?

— Значит, Телец? — поинтересовался Лорен.

— Нет, Близнецы. Я в конце мая.

— У меня жена Телец. — Лорен вытащил свою дубинку-свинчатку и стал постукивать ею по ладони.

— Все-таки — почему? — спросил я снова.

Лорен начал объяснять, что его жена Телец потому, что родилась тогда-то, я стал говорить, что хотел узнать, зачем Рэю понадобился мой возраст, а Рэй явно сожалел, что вообще затеял этот разговор. В его напарнике чувствовалось что-то, создающее неопределенность и путаницу.

— Наверное, это возраст, — сказал Рэй. — Шумишь, привлекаешь внимание. Это на тебя непохоже.

— Я тихо работал, ни единого звука не было.

— Да, тихо — до сегодняшнего вечера.

— Я говорю о сегодняшнем вечере. И вообще я только что вошел.

— Сколько ты уже здесь?

— Точно не скажу. Минут пятнадцать, от силы двадцать... Рэй, ты уверен, что попал в нужную квартиру?

— Мы, кажется, застукали здесь грабителя — разве нет?

— Верно, застукали, — согласился я. — Но тебе назвали именно эту квартиру? Триста одиннадцатую?

— Нет, номер не назвали. Сказали, квартира выходит на улицу, на третьем этаже, по правую руку. Значит, эта самая.

— Люди часто путают право и лево.

Рэй уставился на меня, а Лорен, играющий дубинкой, уронил ее. Вообще-то она была на ремешке, пристегнутом к поясу, но ремешок был длинный, и дубинка ударилась о китайский ковер на полу. Лорен нагнулся, чтобы ее поднять. Рэй нахмурился.

— Вот кто шумит! — съязвил я.

— Послушай, Берни...

— Может быть, они имели в виду ту квартиру, что над этой? Откуда ты знаешь, может, та женщина — англичанка? А в Англии по-другому этажи считают. Они первый этаж называют цокольным, понимаешь? Поэтому, когда они говорят «третий этаж», то это значит «третья лестничная площадка». По нашему, это будет четвертый этаж, и...

— Господи Иисусе...

Я взглянул на Лорена, потом снова перевел взгляд на Рэя.

— Ты что, спятил, Берни? Ты же уголовник, застигнутый на месте преступления! Хочешь, могу напомнить тебе твои права? Не пойму, какая муха тебя укусила?

— Я просто хочу сказать, что вошел сюда только что. И работал тише некуда.

— Ну, значит, кот в соседней квартире опрокинул горшок с цветком, и нам повезло, что мы ошиблись дверью. Тебя накрыли, это же факт, верно?

— Верно, — я улыбнулся, выражая огорчение по поводу этого непреложного факта. — Тебе повезло. Я сегодня добрый, можешь разжиться.

— Вот как?

— Хорошо разжиться.

— Интересно! — сказал Рэй.

— Ты ключ у привратника взял?

— Угу. Он хотел пойти с нами, но мы сказали, чтобы он оставался на месте.

— Выходит, кроме вас, никто не знает, что я тут?

Стражи порядка переглянулись. Отличную они составляли пару: стареющий Рэй в видавшей виды форме и свеженький, чистенький, выутюженный Лорен.

— Не знает. Пока не знает.

— Не улавливаю, Рэй.

— Факт ареста налицо и может пойти нам с Лореном на пользу. Глядишь, благодарность объявят.

— Да брось ты!

— Все может быть.

— Черта с два! Ты же не сам меня выследил, тебе по радио координаты сообщили. За это медалей не дают.

— Вообще-то ты прав, — сказал Рэй. — Как по-твоему, Лорен?

— Да как тебе сказать... — промямлил Лорен, поигрывая дубинкой и неуверенно пощипывая нижнюю губу. В противоположность остальному его снаряжению дубинка у Лорена была вся оббита и исцарапана. У меня сложилось впечатление, что он часто ее роняет, причем на поверхности куда более твердые, нежели китайский ковер.

— И чем же мы можем разжиться, Берни?

Торговаться в данных обстоятельствах не было никакого смысла. Я всегда ношу с собой тысячу долларов — так, на всякий случай. Сегодня десять сотенных в левом заднем кармане брюк были те самые, которые я получил в качестве аванса за сегодняшнюю работу. Я рассудил, что, отдав их моим знакомцам-\"фараонам\", я останусь при своих, если не считать расходов на такси и потраченных двух часов времени. Что до моего клиента с бегающими глазами, то он потеряет тысчонку, но это его проблемы. Придется их ему списать на непроизводительные расходы.

— Тысячей, — сказал я, внимательно наблюдая за выражением лица Рэя Киршмана. Секунду-другую он колебался, не запросить ли больше, но потом решил, что я предлагаю сразу верх. Вполне приличная сумма, что там ни говори, пусть ее и придется поделить на двоих.

— Неплохой навар, — признал он. — Деньги при тебе?

Я достал пачку и отдал ему. Он поводил ею перед носом, пересчитывая купюры одними глазами, чтобы это не было заметно.

— Ты ничего тут не взял, Берни? А то мы доложим, что в квартире никого не было, и вдруг звонит хозяин, заявляет, что его обокрали! Как мы тогда будем выглядеть? Сам понимаешь.

Я пожал плечами.

— Ты всегда можешь сказать, что я скрылся раньше, чем вы пришли, — возразил я. — Но тебе не придется оправдываться. Тут и брать-то нечего, Рэй. Да я и действительно недавно вошел. Успел только бюро посмотреть.

— Может, мы его обыщем? — предложил Лорен. Мы с Рэем так на него посмотрели, что он порозовел еще больше и пробормотал: — Это я просто так, шучу.

Я спросил Лорена, кто он по зодиаку.

— Дева, — сказал он.

— Дева хорошо сочетается с Тельцом.

— Ну да, это земные знаки. Означают постоянство и устойчивость.

— Я так и думал.

— Интересуетесь астрологией?

— Нет, не очень.

— А я считаю, что астрология — великая вещь. Вот Рэй — Стрелец, знаете?

— Господи Иисусе! — подал голос Рэй, пожимая плечами. Взглянув последний раз на сотенные, он сложил пачку пополам и отправил ее в карман. Лорен проводил деньги грустным взглядом. Он знал, что получит свою долю, и все же...

— Ты как сюда влез, Берни? По пожарной лестнице?

— Зачем? Вошел через парадный вход.

— Прошел мимо того придурка внизу? Работнички, черт их побери!..

— Дом-то большой, жильцов много.

— Не такой уж большой. А ты годишься для роли жильца. Костюмчик что надо, и вообще выглядишь как порядочный. Сразу видно: на Восточной стороне живешь. — На самом деле я живу на Западной стороне и обычно хожу в джинсах. — Небось и портфельчик в руках нес для понта?

— Не угадал, — возразил я, показывая на сумку. — Вот это нес.

— Тоже неплохо. А теперь вот что. Бери свое барахло и сматывай удочки. Выйдешь так же, как вошел. — Рэй умолк, нахмурился. — Нет, лучше мы уйдем первыми, так натуральнее. Зачем нам тут задерживаться, только лишние вопросы. Мы с Лореном отвалим, а ты ничего не трогай.

— Я же сказал, нечего тут брать.

— Дай честное слово, Берни.

Я едва удержался от смеха.

— Даю честное слово! — сказал я торжественно.

— Выходи через три минуты после нас. Дольше не торчи, понял?

— Не буду.

— Ну, ладно. — Рэй уже потянулся рукой к двери, как вдруг Лорен Крамер заявил, что ему нужно в туалет.

— Господи Иисусе! — вырвалось у Рэя.

— Берни, где он, ты не знаешь? — спросил Лорен.

— Может быть, ты меня обыщешь? — съязвил я. — Шучу; конечно.

— Что-что?

— Я и от стола-то не отходил, — сказал я. — Он, должно быть, там, за комнатами, твой сортир.

Лорен пошел искать уборную. Рэй помотал головой. Я спросил у него, давно ли Лорен у него напарником.

— Кажется, целый век.

— Понимаю.

— Вообще-то он неплохой парень, Берни.

— Сам вижу.

— Вот только глуп как пробка. От его астрологии я скоро на стенку полезу. Есть хоть в ней какой-то смысл, как ты считаешь?

— Вероятно, есть.

— Даже если есть, мне-то что от этого? Кого колышет, что у него жена — Телец? Смазлива, сучка, не отрицаю, но Лорен все равно сукин сын. Видал, как он дернулся, когда ты сказал: «Может быть, ты меня обыщешь?» Готов был и обыскать. Как последняя сволочь.

— Мне тоже так показалось.

— Одно хорошо — обучению поддается. Когда мне его дали, ну, столб столбом! До того доходило, что за свой кофе в забегаловке платил. В то же время знает, как бабки заграбастать, когда подфартит.

— Поблагодари хотя бы за это Бога.

— Вот я и говорю. Но падок на деньгу, слишком падок! Правда, его баба умеет тратить, только приноси. Это потому, что она — Телец, как считаешь?

— Спроси у Лорена.

— А что, он скажет. Если человек хоть иногда соображает, остальную глупость ему можно простить, верно? Вот он своей свинчаткой балуется, но ведь не отбил же себе ничего... Берни, перчатки-то сними!

— Что?

— Перчатки резиновые, говорю, сними. Не пойдешь же в них по улице.

— Ох, совсем забыл! — сказал я, снимая перчатки.

Где-то в глубине квартиры послышался кашель Лорена. Потом стук, — наверное, наткнулся на что-то. Я сунул перчатки в карман.

— Профессиональное снаряжение! — усмехнулся Рэй. — Приятно иметь дело с такими, как ты, с профессионалами. Даже если б пришлось тащить тебя в участок — все равно приятно. Так оно и случилось бы, если бы привратник с нами притащился, и нам никакого навара.

Было слышно, как в туалете спускают воду. Мне захотелось глянуть на часы, но я пересилил себя.

— С профессионалом удобно, знаешь, чего от него ждать, — продолжал Рэй. — Понимаешь, что я хочу сказать? Вот, к примеру, сегодня. Мы открываем дверь сюда, а что за дверью, неизвестно.

— Мне знакомо это чувство, — заверил я Рэя, потянулся было за своей сумкой, но случайно обратил внимание на выражение его лица. И я непроизвольно обернулся и посмотрел, на что он таращит глаза, а таращил он глаза на Лорена, стоящего на противоположном конце комнаты. Он был бледный, как хирургическая маска, и рот — шире, чем главный тоннель под Гудзоном.

— Там... там, в спальне... — с трудом выдавил он, а потом его прорвало: — Вышел из туалета, свернул не туда, а там спальня, и этот мужик, мертвый мужик! Голова изувечена, всюду кровь, он еще теплый... Никогда ничего похожего не видел. Господи, я как чувствовал, что нельзя доверять Близнецам, вруны они все, о Боже!..

И Лорен хлопнулся без сознания на ковер. Очень может быть, что на бухарский.

Рэй и я не отрываясь смотрели друг на друга.

Все это пустая болтовня — насчет профессионализма. Мы оба повели себя самым неожиданным образом. Рэй остолбенел, и лицо его на глазах багровело. Он стоял, не стараясь дотянуться ни до пистолета, ни до меня, — стоял неподвижно, как утес. Я же учудил такое, чего сам от себя никогда не ожидал. Ни он, ни я не думали, что Берни Роденбарр способен выкинуть такую штуку.

Рэй только удивленно захлопал глазами, когда я кинулся вперед и с разбегу опрокинул его навзничь. Не оглядываясь, я выскочил из квартиры. Лестница была на месте. Я скатился с нее и с такой быстротой пробежал подъезд, для которой и придумали выражение «сломя голову».

Завидев спешащего человека, привратник предупредительно распахнул дверь.

— Рождественский подарок за мной! — выкрикнул я и, не дожидаясь благодарности, понесся по улице.

Глава 3

Пешеходов на тротуаре было, по счастью, немного. В противном случае я протаранил бы кого-нибудь. Первую дистанцию я прошел со скоростью бегуна по пересеченной местности. Когда я достиг перекрестка и на Второй авеню взял влево, дыхания у меня уже не хватало, а вернувшаяся способность рассуждать помогла унять панический страх. Никто, кажется, и не думал гнаться за мной. Я сбавил ход, перейдя на быстрый шаг. Даже в Нью-Йорке люди начинают подозрительно посматривать на тебя, если ты мчишься по улице как угорелый. Возможно, они и не станут останавливать бегущего, но я терпеть не могу, когда на меня глазеют. Это действует на нервы.

Пройдя квартал, я поднял руку, остановил такси, идущее в южную сторону, и назвал свой адрес. Но пока водитель перестраивался и поворачивал, чтобы ехать на север, я передумал. Я жил в уютной квартирке на верхнем этаже сравнительно новой высотки на углу улицы Уэст-энд и Семьдесят первой. В ясную погоду (такое иногда выдается) из окна у меня видны две башни Международного торгового центра и отдельные части Нью-Джерси. Прекрасное убежище от городской суеты и уж, конечно, от «пращей и стрел яростной судьбы», как сказал поэт. Поэтому я машинально назвал водителю свой адрес.

Господи, да ведь именно там в первую очередь будет искать меня Рэй Киршман со своими громилами! Для этого только стоит заглянуть в телефонную книгу.

Я откинулся на спинку сиденья и полез в нагрудный карман за пачкой сигарет, которых я не держал там вот уже много лет. Живи я на Восточной Шестьдесят седьмой, сидел бы сейчас в том темно-зеленом кресле и выколачивал трубку в хрустальную пепельницу. А сейчас вот...

Не паникуй, Бернард, и шевели мозгами.

Подумать надо было о многом. Например, о том, кто не пожалел тысячи долларов, чтобы подвести меня под статью о предумышленном убийстве, и почему до странности знакомый незнакомец с узкими плечами и неохватной талией отвел мне эту дурацкую роль?.. Но сейчас неподходящий момент для подобных размышлений. Один «фараон», слава Богу, хлопнулся в обморок, другой не успел сообразить, что к чему. А я проявил несвойственную мне прыть. Да, мне удалось выиграть немного времени. Выигрыш минимальный, всего несколько минут, позволивших мне вырваться из ловушки, но очень скоро я могу потерять преимущество.

Надо залечь, найти нору — и залечь. Мне удалось сбить гончих со следа, но теперь надо поскорее укрыться в хорошем убежище, пока они снова не напали на след. (Меня отнюдь не обрадовало, что я описываю свое положение в выражениях лисьего гона.)

Я отогнал неприятную мысль и попытался сосредоточиться. Итак, мое собственное жилье исключалось: через час там будет шуровать полицейский наряд. Значит, нужно искать другое место, надежное, безопасное, чтобы там были четыре стены, пол и потолок, предназначенные для одного человека, а не для толпы. Такое место, где никому не придет в голову искать меня. И оно должно быть в Нью-Йорке, потому что в незнакомом городе меня легче выследить. Квартира какого-нибудь приятеля?

Такси тащилось вверх по Манхэттену, а я перебирал в уме друзей и знакомых — и скоро убедился, что среди них нет никого, к кому я мог бы сейчас завалиться. Дело в том, что я всегда сторонился плохой компании. На воле — я предпочитаю больше жить на воле, чем в заключении, — так вот, на воле я никогда не общаюсь ни с другими взломщиками или грабителями, ни с мошенниками и вымогателями, ни с представителями пестрого племени воров, жуликов, карманников и пр. Естественно, когда ты сидишь в четырех стенах, возможность выбирать знакомых весьма ограничена. Но на свободе я поддерживаю отношения только с людьми если не исключительной честности, то уж, во всяком случае, не с рецидивистами. Допускаю, что мои товарищи таскали по мелочи с места своей службы или занижали свои доходы, чтобы платить налоги поменьше, и вообще совершали всевозможные действия, граничащие с нарушением десяти заповедей. Однако, насколько мне известно, никто из них не был закоренелым преступником, каковым, да будет вам известно, не являюсь и я.

Посему не следует особенно удивляться, что у меня нет близких друзей. Ни одна живая душа не знала обо мне правды — откуда же взяться задушевной близости? С одними я играю в шахматы, с другими в покер. Есть такие, с кем хожу на состязания по боксу или на футбол. Есть женщины, с которыми я обедаю, есть женщины, с которыми хожу в театр или на концерт. С некоторыми из них время от времени делю ложе. Давненько в моей жизни не было мужчины, которого можно было бы назвать настоящим другом; так же давно не было у меня и прочных связей с женщинами. Современная болезнь человечества — отчуждение — усугубляется у меня характером профессии, требующей одиночества и полнейшей тайны.

У меня никогда не было повода сожалеть об этом, если не считать тех ужасных ночей, которые бывают у каждого из нас, — когда твоя компания вдруг становится самой паршивой компанией на свете, и оказывается, что тебе некому позвонить в три часа ночи. Теперь все это означало, что в целом свете нет человека, которого я мог бы попросить спрятать меня. Хотя что толку, даже если бы такой человек и был. Полиции ничего не стоит вычислить друга или любовницу и нагрянуть туда через час после меня. Да, такие вот дела...

— Повернуть или не надо? — Голос таксиста вывел меня из раздумий. Он остановил машину и глядел на меня сквозь плексигласовую перегородку, защищающую его от возможного нападения пассажиров, склонных к насилию.

— Семьдесят первая и Уэст-энд, — объявил он. — В эту сторону или в другую?

Я молча заморгал в ответ, поднял воротник пальто и втянул голову, как испуганная черепаха.

— Ну так что, — сказал он терпеливо, — повернуть или не надо?

— Валяй.

— Что «валяй» — поворачивать?

— Поворачивай.

Шофер переждал поток машин, потом рванул с места, сделал запрещенный левый поворот и плавно подкатил к моему подъезду.

Ну что, подняться мигом, взять кое-какую одежду, отложенные деньги и — бегом назад? Ни в коем случае!

Шофер протянул было руку, чтобы поднять стрелку, выключающую счетчик.

— Постой, — сказал я. — Поезжай в Нижний Манхэттен.

Его рука замерла над желтой стрелкой, как колибри над цветком; потом таксист отвел руку и удивленно повернулся ко мне:

— В Нижний Манхэттен?

— Ну да!

— Разонравился этот дом?

— Я его другим помню.

В глазах таксиста появилось особое, настороженное выражение, свойственное ньюйоркцу, когда человек понимает, что имеет дело с психом.

— Вот оно что!.. — пробормотал он.

— Теперь ничего нельзя узнать, — уверенно вошел я в роль. — А этот квартал вообще довели до ручки.

— Господи! — выдохнул успокоившийся таксист, выруливая на авеню. — Я тебе вот что скажу: у вас еще ничего. Посмотрел бы ты на дом, где я живу. Это в Верхнем Бронксе, не бывал там? Вот где целую округу до ручки довели...

Об этом он мне и рассказывал, пока машина катила на юг по западному краю Манхэттена, — как разрушаются и приходят в запустение жилые дома. Самое интересное в таком разговоре — это то, что ты заранее знаешь, что тебе скажут, и потому не слушаешь собеседника. Я думал о своем и лишь иногда поддакивал, похмыкивал или цокал языком — в зависимости от того, что требовалось в данную минуту.

Я мысленно обозревал редкие ряды так называемых друзей. Двигатели деревяшек, которых я обыгрывал в шахматы, картежники, обдиравшие меня в покер, спортивные болельщики-фанаты, собутыльники. Удручающе немногочисленный перечень молодых дам, с которыми едва поддерживал отношения последнее время.

Погоди, погоди... Может, Родни Харт?

Точно, Родни Харт!

Это имя возникло из глубины сознания, как голова пловца после прыжка с десятиметровой вышки. Приличного роста, худощавый, лицо с выпуклыми надбровьями и длинноватым носом. Ноздри у Родни хищно раздувались, как только ему начинала идти карта и на руках оказывалось нечто более стоящее, чем две пары. Первый раз я встретил его года полтора назад в одной покерной компании и с тех пор видал его не за карточным столом ровно два раза: один раз мы столкнулись нос к носу в Гринвич-Виллидж, или попросту говоря — Деревне, и посидели за парой банок пива, другой раз, когда он получил вторую роль во внебродвейском спектакле (не выдержавшем и дюжины представлений), и я зашел к нему за кулисы, чтобы произвести впечатление на некую молодую леди. (Не получилось.)

Старик Родни Харт — вот кто!

Конечно, вы можете спросить, почему я все-таки остановился на Родни. Отвечаю. Как мне случайно стало известно, он живет один — это во-первых. Во-вторых — и это гораздо существеннее, — сейчас его не было в городе и не будет еще пару месяцев. Как раз на прошлой неделе он объявил за картами, что прощается с нами. Подписал контракт на гастрольную поездку — будет играть в спектакле «Два, если морем»; труппа исколесит вдоль и поперек наши славные Соединенные Штаты, неся бродвейское понимание культуры отсталым провинциалам. Он даже поделился с нами бесплатной информацией, что не сдаст свою квартиру на время отсутствия.

— Себе дороже, — заявил Родни. — Сколько лет в ней живу и все те же девяносто в месяц выкладываю. Хозяин не повышает аренду, хотя давно мог бы это сделать. Вы не поверите, любит нашего брата — актера. Сцена, кулисы, грим для него — сплошной восторг... Нет, я и сотню отдам, лишь бы только какой-нибудь сукин сын не вонял в моем туалете и не валялся в моей постели.

Ха-ха!..

Откуда ему было знать, что один сукин сын все-таки будет восседать на его стульчаке и нежиться на его простынях, и этим сукиным сыном будет не кто иной, как Бернард Роденбарр. Причем я даже не заплачу ему девяносто долларов за такие удобства.

Все это замечательно, но я даже не знаю, где эта квартира. Я смутно припоминал, что Родни живет где-то в Деревне. И то хорошо на данный момент, когда я сижу в этой тачке. Шофер, ясное дело, запомнит такого чудака, очень скоро газеты запестрят моим изображением, и, может быть, первый раз в своей тоскливой и нерадостной жизни его озарит свыше.

— Притормози здесь, — сказал я.

— Здесь?

Мы были где-то на Седьмой авеню, в паре кварталов от площади Шеридан.

— Останавливай, — повторил я.

— Дело хозяйское, — пожал плечами таксист, пользуясь тем оборотом, который, как мне всегда казалось, является архивежливой формой выражения крайнего презрения.

Я вытащил бумажник и заплатил по счетчику плюс чаевые — как раз в таком размере, чтобы не поколебать его презрения. Отсчитывая деньги, я начал горько сожалеть об отданной Рэю и Лорену тысяче. Самое неудачное капиталовложение в моей жизни. Будь у меня эта тысяча, я располагал бы куда большей свободой передвижения. Сейчас же, после расчета с таксистом, в кармане у меня оставалось семьдесят долларов с мелочью. Не густо. И непохоже, чтобы старик Род принадлежал к тому сорту людей, которые оставляют крупные суммы в пустой квартире.

Но где ее искать, эту квартиру?

Ответ я нашел в толстенной телефонной книге. Листая ее, я возносил молитвы Всевышнему за то, что он сделал Родни Харта актером.

Вообще мои знакомые не стремятся попасть в справочники, но актеры — особая порода, они только что не пишут своих телефонов на стенах общественных сортиров. (Некоторые, однако, и это делают.) Старина Род должен непременно значиться в телефонной книге. Фамилия Харт встречается сравнительно часто, зато Родни — сравнительно редкое имя. Вот он, слава тебе, Господи, вот его адрес — на Бетьюн-стрит, где-то в западных дебрях Деревни. Тихая, затерявшаяся среди других улочка, куда не ступает нога туриста. Что может быть лучше?

В телефонной книге был указан не только адрес Родни, но, как положено, и телефон. Я опустил десятицентовую монету и набрал номер. (Перед ограблением всегда так делается.) Обычно достаточно выждать семь гудков, но я человек обстоятельный и, прежде чем обчистить квартиру, терпеливо жду долгих двенадцать. Я слушал, пока не прогудело семь раз, но вдруг кто-то взял трубку. Я едва удержался на ногах.

— Семьдесят четыре девятнадцать, — пропел приятный женский голос.

Мой страх схлынул. Я понял, в чем дело. Актеры не только помещают номера своих телефонов в указатели, но и записываются на информационное обслуживание. Голос в трубке принадлежал кому-то вроде телефонного секретаря, а названный ею номер был не что иное, как четыре последние цифры телефона Родни Харта.

Я откашлялся и спросил, когда вернется Родни. Сладкий голос услужливо сообщил, что он будет на гастролях еще три с половиной месяца, что в настоящее время он находится в Сент-Луисе, что мне могут дать его номер в отеле, если я пожелаю. Я вежливо отказался, огромным усилием воли подавил ребячье желание оставить ему шутливое послание и повесил трубку.

Я едва не запутался в лабиринте улочек, но в конце концов обнаружил Бетьюн-стрит и пошел по ней, высматривая дом Родни. Дом стоял в полуквартале от улицы Вашингтона. Пятиэтажное кирпичное здание, бедноватое на вид и не претендующее на шик, отличимое от своих жилых собратьев и складов по обе стороны улицы разве что ржавой железной табличкой с номером на входных дверях. Я постоял на тротуаре пару секунд, убедился, что за мной никто не следит, и вошел в подъезд.

Я пробежал глазами ряд кнопок на домофоне, ожидая увидеть под ними имена знаменитостей и звезд, но Хелен Хейес там не было и Лантов тоже. Род, однако, был, имя было написано чернилами на бумажке; он значился как Р. Харт, проживающий в квартире 5-Т. Поскольку дом пятиэтажный и на каждом этаже помещаются две квартиры, 5-Т означает, что он занимает на верхнем этаже тыльную квартиру, то есть выходящую во двор.

Старые привычки живучи. Я крепко нажал на кнопку 5-Т и стал ждать, не отзовется ли кто-нибудь по домофону. Никто не отозвался. Потом я подумал, не нажать ли еще одну кнопку. Наугад. Всегда так на работе делаю. Люди не боятся из своей квартиры отпереть наружную дверь. Если же кто-нибудь потом высунется на лестницу посмотреть, кто идет, ты улыбаешься виноватой улыбкой и говоришь, что забыл ключ. Действует безотказно. Однако Род живет на самом верху, значит, придется топать четыре этажа, и если кто-нибудь меня сейчас заметит, может узнать потом, когда газеты напечатают мой портрет. Тогда мне отсюда не выбраться...

Нет, не стоит рисковать. Тем более что мне потребовалось всего пятнадцать секунд, чтобы открыть замок. Как будто сильный порыв ветра распахнул передо мной входную дверь.

Перескакивая через несколько ступенек сразу, я вбежал на пятый этаж и остановился, чтобы отдышаться. На двери квартиры Рода была бляшка 5-Т. Я подошел к двери, прислушался, потом оглянулся на квартиру 5-Ф на другом конце площадки. Света из-под двери не видно. Порядок! Я постучал в мою квартиру, немного подождал, постучал снова. Потом вытащил набор инструментов.

В двери у Рода было три замка. Какой-то умник уже ковырялся стамеской или отверткой вокруг одного из них, но, видно, бросил эту затею. Больше всего хлопот будет с хитроумным цилиндровым «медеко», за ним шел обычный «сегал» с клиновидным ригелем. Кроме них, был еще врезан дешевый серийный замок, простая железка. С него я и начал, чтобы не мозолил глаза, затем взялся за «сегала». Он хорошо держит дверь, когда в квартиру ломится какой-нибудь обезумевший от травки подонок, и простой отмычке не поддается. Но инструмент у меня что надо, да и рука набита, так что я недолго с ним чикался. Вот вошли в зацепление собачки, и ригель вышел из запорной коробки. Теперь оставалось самое трудное.

«Медеко» рекламируется как устройство, которое можно отпереть только ключом. Чушь собачья! Таких замков не существует в природе. С другой стороны, это преувеличение простительно.

Мне пришлось выполнять две операции одновременно. Представьте себе, что вы дешифровальщик и вам нужно прочитать текст, закодированный на сербско-хорватском языке, которым вы не владеете. И вот вы вынуждены не только подбирать ключ к шифру, но и учить незнакомый язык. Вот на что похожа работа над «медеко». Этот замок так хитроумно устроен, что я несколько раз оплошал. Например, услышав стук открываемой двери, так перепугался, что затряслись руки. Потом только сообразил, что дверь-то на четвертом этаже! Малость успокоился — и снова взялся задело. Поворачиваю, поворачиваю — никак! И вдруг надавил инструментом вглубь, и — о, чудо: «Сезам откройся!» Я проскользнул в растворенную дверь и заперся на все три замка, как старые девы в романах.

Первое, что я сделал, — это обошел всю квартиру, чтобы убедиться, что в ней нет никаких других человеческих тел, кроме моего собственного. Это не отняло много времени. В квартире была одна-единственная, правда, просторная, комната, поделенная на две части книжным стеллажом, отгораживающим место для спанья, небольшая, скромная кухонька и совсем крохотный и неприглядный санузел. Когда я зажег там свет, по ванне врассыпную побежали тараканы. Я погасил свет и вернулся в комнату.

Нет, ничего, уютное местечко. Мебель порядком пообтерлась и куплена, видно, подержанной, но вполне удобная. То тут, то там пальмы, филодендроны и другие комнатные растения, названия которых я не знаю. На стенах — афиши, причем не какая-то дешевка, на которой намалеваны Богарт или Че Гевара, а солидные листы, возвещающие о вернисажах, с изображением Миро, Шагала и других художников, чьи имена я тоже не знаю. В общем и целом у Рода, кажется, неплохой вкус для актера.

На полу был постлан старый ковер или кусок ковра площадью футов двенадцать или около того, багрового цвета. Обвязка наполовину оторвалась, местами он протерт до нитей. Не ковер, а недоразумение. Надо притащить тот, бухарский, окровавленный, почему-то подумалось мне.

Меня всего передернуло.

Бухарский ковер не окровавлен, поправил я себя. Лорен просто свалился на него в обмороке. А вот ковер в спальне, которого я не видел, очевидно, окровавлен.

Кто прикончил человека в спальне? И кто он, убитый? Сам Фрэнсис Флэксфорд? Согласно моей информации, он должен был уйти из дома не позднее восьми тридцати и возвратиться не раньше полуночи. Но если весь смысл этой информации заключался в том, чтобы заманить меня на место преступления и загрести за убийство, то как ей доверять?

«Мертвый мужик, в спальне, с разбитой, окровавленной головой, еще теплый...»

Жуть!..

Если бы у меня хватило ума осмотреть всю квартиру, как только я вошел, все было бы иначе. Быстрая пробежка по комнатам, быстрое прощание с усопшим и столь же быстрое возвращение домой. К тому времени, когда живописная пара мужественных нью-йоркских полицейских вломилась в квартиру № 311 дома на Шестьдесят седьмой улице, я бы сидел в своей башенке из стали и стекла и потягивал виски, любуясь из окна Международным торговым центром. Вместо этого я стал беглецом от того, что сходит в наши дни за правосудие, и по всем очевидным доказательствам — безжалостным убийцей человека, которого я в глаза не видел. Поскольку присутствие духа проявилось у меня в форме его отсутствия, я встретил создавшееся положение тем, что: а) прибегнул к грубой силе и б) скрылся с места происшествия. Если раньше и был шанс доказать, что я в жизни не убил ни одного живого существа, более развитого в биологическом отношении, чем таракан и комар, то теперь этот шанс упущен раз и навсегда.

Я походил по комнате, потом открыл буфет, бар, какие-то полочки. Спиртного нигде не было. В огорчении я опустился на стул. Он показался мне жестким, неудобным, и я пересел на тот, на котором сидел сначала. Наконец растянулся на диване. И стал думать о том странном человечке, из-за которого я попал в этот переплет.

Глава 4

Он был похож на беременную кеглю. Пробираясь сквозь толпу, он раздвигал людей животом, хотя не был могучего сложения. По утрам, наверное, не знал, куда приладить ремень.

Лицо у него было крупное, скуластое, с неопределенными, невыразительными чертами. Больше всего на лице выделялись выпуклые глаза. Большие, настороженные, они напоминали мне «шоколадные поцелуйчики» херши (после снятия фольги). Точно такого же оттенка коричневого цвета. Волосы же были совершенно черные — прямые, сильно редеющие. Плешь со лба уже доходила до макушки. На мой взгляд, ему было под пятьдесят. Хорошо, что я вор-взломщик: ни за что не заработал бы себе на жизнь, если б взялся угадывать у людей возраст и вес.

Первый раз я встретил его в четверг вечером в питейном заведении «Ключи удачи» (придумавший название, наверное, гордился им). Это забегаловка для одиноких, где ключей, то есть краников, фонтанчиков и бутылок, было больше, чем удачи, или клиенты не умели подобрать подходящий к ней. Располагалось заведение на Второй авеню, в районе Семидесятых улиц. Если у вас нет доли в деле и вы не вознамерились провести ревизию кассовых аппаратов, то остается одна-единственная причина для посещения этой дыры. По этой причине я и пришел в «Ключи», однако в тот вечер выбор из молодых дам, желающих познакомиться, был столь же ослепительно разнообразен, как и обеденное меню на спасательной лодке. Я уже решил двинуть домой, как только осушу бокал, как вдруг голос за спиной назвал мою фамилию. В голосе было что-то знакомое. Я обернулся и увидел человека, которого только что описал. Его глаза упорно не хотели встречаться с моими. Первой мне пришла в голову мысль, что это не «фараон», и в душе я поблагодарил судьбу. Лицо чем-то знакомо, как и голос, подумал я, во-вторых. Но я его не знаю — это была еще одна, третья мысль. Четвертой я не припомню, хотя, вероятно, что мелькнула и четвертая.

— Надо поговорить, — сказал он. — Тебя это заинтересует.

— Давай здесь, — сказал я. — Мы знакомы?

— Нет. Идет, можно и здесь. Народу не густо. Небось в выходные больше?

— Как правило, — ответил я, поскольку в такие забегаловки валом валят в конце недели. — Часто сюда захаживаешь?

— Первый раз.

— Надо же! Я тоже тут редко бываю. Раза два в месяц. Интересно, что мы встретились именно тут. Тем более, что ты, кажется, меня знаешь, а я тебя, кажется, нет. И все же...

— Я следил за тобой.

— Не понял.

— Могли бы встретиться и поговорить, натурально, и в твоих краях. В пивных на Семьдесят второй. Ты там часто ошиваешься. Нет, думаю, не стоит. Он, видно, тут поблизости и проживает. Не следи, где сидишь, верно говорю?

— А-а... — протянул я, как будто это что-нибудь объясняло.

Решительно ничего не объясняло. Вы-то, надеюсь, сейчас понимаете, поскольку пришли к этому пониманию не сразу, а у меня не было ни малейшего представления, чего хочет от меня этот тип. Потом перед нами возникла фигура официанта, я услышал, что незнакомец хочет двойное виски с содовой. После того, как ему принесли виски, а мне добавили вина, я наконец узнал, что еще он хочет.

— Хочу, чтобы ты раздобыл мне кое-что, — сказал он.

— Что-то не улавливаю.

— Не крути, Роденбарр, я знаю, кто ты.

— Еще бы! По крайней мере знаешь, как меня зовут, а я твоего имени не знаю. Вдобавок...

— Не валяй дурочку, Роденбарр! Мне известно, чем ты зарабатываешь на жизнь. Ты — вор-взломщик.

Я нервно огляделся. Говорил он тихо, и в зале било шумно от голосов, но все равно у него получилось громко, как у актера, говорящего на сцене шепотом, и я на всякий случай посмотрел, не прислушивается ли кто-нибудь к нашему разговору. Судя по всему, никто не прислушивался.

— Не понимаю, о чем ты.

— Слушай, кончай, а?

— Ладно, — сказал я, отхлебнув вина. — Считай, что кончил.

— Понимаешь, надо выкрасть одну вещицу из квартиры. Я скажу, когда это можно сделать. В доме швейцар дежурит, круглые сутки. Но ни охраны, ни сигнализации — ничего. Только швейцар.

— Это нам запросто, — машинально сказал я, потом пожал плечами. — Ты, кажется, кое-что обо мне знаешь.

— Знаю. Например, чем ты зарабатываешь на хлеб с маслом.

Я же сказал:

— Раз знаешь, должен знать и то, что я работаю один.

— Я не собираюсь идти с тобой.

— И что я сам ищу себе работу.

— Слушай, я предлагаю тебе хорошие условия, Роденбарр. Час работы, и ты получаешь пять тысяч. Клево, верно я говорю?

— Клево.

— Прикинь, сколько бы ты загреб при сорокачасовой рабочей неделе?

— Двести тысяч, — быстро подсчитал я.

— Видишь, сколько получается.

— Столько и получается. А в год... Постой, дай подумать... В год набегает десять миллионов. Это при двухнедельном отпуске летом.

— Валяй, валяй...

— Может быть, стоит неделю брать летом и неделю зимой. А еще лучше, знаешь, идти в отпуск осенью или весной. Межсезонье, кругом скидки — красота! Впрочем, чего уж экономить при десятимиллионном доходе! Начну кидать деньги направо и налево. Летать только первым классом. По городу — исключительно таксомотором. Сухого калифорнийского брать сразу ящик, а не жалкую бутылку, опять же десять процентов экономии, хотя никакая это не экономия, потому что, когда у тебя ящик, ты и выпьешь больше. Сам, наверное, замечал, правда? Само собой, и при деньгах, бывает, вымотаешься так, что сил нет, тогда и вали в отпуск, и...

— Очень смешно! — сказал он.

— Нервы пошаливают, вот и все.

— Нервы так нервы. Выговорился? Отвел душу? Значит, так, мне очень нужна эта вещь. А для тебя это раз плюнуть. Плата, сам видишь, нормальная.

— Плата обычно зависит от того, что надо выкрасть. Если, к примеру, это бриллиантовое ожерелье, тянущее на четверть миллиона, то пять тысяч — нищенская плата.

На его лице появилось нечто напоминающее улыбку. Она отнюдь не озарила все вокруг.

— Никакого тебе бриллиантового ожерелья.

— Рад слышать.

— То, что ты должен принести, обойдется мне в пять косых. Для других эта вещь не представляет никакой ценности.

— Может, все-таки скажешь, что это за вещь?

— Шкатулка, — ответил он и начал ее описывать — впрочем, об этом я уже рассказывал. — Я скажу тебе адрес, где она лежит и прочее. А тебе это — все равно что стащить конфету с уличного лотка.

— Конфет с уличных лотков не таскаю.

— Что-что?

— Микробы, говорю.

Он помахал своей короткой ручонкой.

— Хватит с меня твоих шуточек! Прекрасно понял, что я хотел сказать.

— А почему ты сам ее не возьмешь, свою шкатулку? — Его глаза скользнули по моему лицу. — Ты знаешь квартиру и все прочее. Ты даже знаешь, что в шкатулке. Ничего этого я не знаю и знать не хочу. Отчего бы тебе не сэкономить пять тысяч?

— Самому пойти на дело?

— Почему бы и нет?