Их глаза невольно наполнились слезами, когда они посмотрели на старое здание, а потом друг на друга. Была какая-то странная символичность в том, что жизнь мотеля прервалась вместе с жизнью отца.
Когда они вернулись в машину, Ребекка произнесла: «Даже мертвые умеют говорить». И добавила: «Папа повторял эти слова перед смертью».
Брат посмотрел на нее с сомнением, словно решил, что она до сих пор немного не в себе от горя.
– Он мне все время твердил об этом, – настаивала Ребекка. – Сказал, что убедился на собственном опыте, когда был полицейским.
– Что ж, возможно, использую эту мысль в своей следующей книге, – ответил Джонни, но явно лишь для того, чтобы что-то сказать.
– Я серьезно, Джонни.
– Отец был уже одной ногой в могиле, Бек, и ты это знаешь.
– И что из того?
– Вспомни, каким он был перед самым концом. Вроде как заговаривался…
– Ты думаешь, я его не так поняла? Не расслышала? Почему ты так решил?
Джонни ничего не сказал, а только одобряюще улыбнулся, и она прочитала ответ на его лице: «Потому что мы только что потеряли папу. Потому что мы скорбим и потому что мы устали, ведь это было долгое прощание».
В тот момент она готова была согласиться с Джонни, но потом, несколько недель спустя, она вновь задумалась о тех словах, которые ее отец так настойчиво повторял перед смертью. Она захотела оживить в памяти его образ, вспомнить правила, которым он следовал в жизни. Но тотчас к Ребекке вернулись воспоминания о матери, впрочем как и всегда. По правде говоря, Ребекка никогда не переставала о ней думать.
Эта женщина всегда была где-то рядом, на задворках детских воспоминаний. Та, которая почему-то никогда не интересовалась судьбой своих отпрысков. Никогда не пытавшаяся отвоевать их у отца, когда Генри Мерфи задумал перебраться с детьми в Нью-Йорк. Джонни тогда было тринадцать, Ребекке одиннадцать, а Майку девять. Фиона никогда не искала встречи с Ребеккой в последующие годы, даже когда ее дочь приняла непростое решение не переезжать с отцом и братьями в США, а остаться в Лондоне и пойти в престижную частную школу по спортивной стипендии, полностью покрывавшей стоимость ее обучения. Всю неделю перед отъездом в Штаты отец практически не спал. Он сидел в одиночестве за столом на кухне и плакал из-за близкой разлуки с дочерью, хотя отлично понимал, какая прекрасная перспектива открывается для нее. Он даже пообещал Ребекке покупать ей авиабилет в Америку в конце каждого семестра, в глубине душе сомневаясь, что сможет за него заплатить.
Но мать Ребекки никак себя не проявила.
В тот год Генри Мерфи вернулся в Нью-Йорк с Джонни и Майком, а Ребекка переселилась в школьное общежитие в Северном Лондоне. До этого все четверо жили в том же самом доме, который Фиона в свое время покинула, и ей не составило бы никакого труда связаться с ними. У них даже номер телефона не изменился. Генри работал все в том же полицейском участке. Если бы в любой момент за эти восемь лет она захотела бы вернуться или хотя бы встретиться со своими детьми, найти их было проще простого.
– Мама сегодня не звонила?
Отец всегда настаивал на том, чтобы они ужинали все вместе, и голос Ребекки, задающей этот мучительный вопрос, часто звучал за общим столом. Тогда ее братья переставали есть и ждали, что скажет папа.
Но ответ отца всегда был один и тот же:
– Нет, деточка, она не звонила.
– Почему?
В ответ Генри всегда обнимал Ребекку и того из сыновей, который сидел с другой стороны от него, и с нарочитым спокойствием произносил: «Я думаю, что если бы ваша мать хотела позвонить, она бы уже давно это сделала. Но никакой вашей вины в этом нет. Вы – самые лучшие дети на свете, мечта любого родителя».
– Она умерла?
Майк раз за разом задавал этот вопрос, сводя на нет отцовские утешения. Он был самым младшим и этим как будто бы оправдывался от обвинений в бестактности. И еще он почти не помнил Фиону. Он был совсем маленьким, когда она ушла, и для него мать была лишь всполохом рыжих волос во тьме.
– Не знаю, Майки, – неизменно отвечал отец.
– Если бы она была жива, – спрашивала Ребекка, – она бы захотела с нами увидеться?
Но на это их отец никогда не отвечал.
* * *
Прожив шесть лет в разлуке с семьей и видя своих близких только на каникулах, когда Генри мог оплатить ей прилет в США, Ребекка решила, что с нее хватит, и подала документы сразу в несколько американских университетов. Когда ей исполнилось восемнадцать, она сдала экзамен категории A
[3]и купила билет до Нью-Йорка в один конец.
От их матери по-прежнему не было никаких известий.
К этому времени решимость Ребекки начать новую жизнь окрепла, и она убедила себя в том, что на мать ей наплевать. Когда она сошла с самолета в аэропорту имени Джона Кеннеди и увидела всех троих дорогих сердцу членов семьи, встречавших ее, она сразу поняла, что сделала правильный выбор, уехав из Великобритании. Пусть Америка была тогда для нее чужой страной, она со всей остротой почувствовала, что дом – это не здание и не точка на карте.
Дом – там, где твоя семья.
И в самый первый день, когда отец вез их в Бруклин, Майк передразнивал ее «аристократический» английский акцент, а Джонни взахлеб болтал о романе, который хочет написать, она сказала себе, что теперь она будет жить в мире с собой и с окружающими.
Но, как и любой другой обман, этот в конечном итоге не выдержал испытания временем.
3
Она свернула с главной дороги на грунтовку, идущую вниз по склону лощины Симмонса. Каждая выбоина на дороге отзывалась нестерпимой болью в лице, руки, сжимавшие руль, дрожали, но в конце концов она справилась со спуском и вырулила на ухабистую парковку.
Там стояла только одна машина, и это был ее джип.
Он был весь покрыт листьями, принесенными штормом, но в остальном выглядел таким же, каким она его оставила. Окно разбито, а одно колесо спущено.
Она осторожно опустила велосипед на землю, вдруг испугавшись тех, кто может оказаться рядом. Что, если они караулят ее здесь, ждут, когда она вернется на поиски Джонни?
– Джонни! – тихонько позвала она, а потом, оглядев окружавший ее лес, произнесла его имя уже громче и решительней. Она ждала любого ответа, шума или движения, но лес безмолвствовал.
Вокруг стояла полная тишина.
Она двинулась в чащу по тропинке, по которой они с Джонни шли менее суток назад. Где-то рядом протекал ручей, однако вскоре его журчания уже не было слышно, деревья обступили ее со всех сторон, корни угрожающе выпирали из земли, а торная тропа превратилась в узкий проход между завалами из ветвей, сломанных прошедшим ураганом. Ориентироваться становилось все труднее, и она поняла, что заблудилась, пока обходила кучи набросанных бурей сучьев.
Сначала она запаниковала не на шутку, но у нее хватило выдержки вернуться по своим следам, чтобы оказаться на тропе, по которой они с братом шли накануне на место раскопок. Но теперь она утратила всякую осторожность и в отчаянии закричала в полный голос:
– Джонни! Джонни! Это я!
«Если кто-то из них еще здесь, они меня услышат, – подумала она. – И тогда они придут за мной. Нельзя звать Джонни по имени, нельзя кричать так громко…»
Додумать свою мысль Ребекка не успела.
Внезапно какая-то сила бросила ее в сторону от тропы прямо на замшелый ствол дерева. Схватившись за него, она почувствовала, как руки ее беспомощно скользят, но устояла на ногах и уставилась прямо на тонкую ветку, перекрывавшую тропу и хлестнувшую ее по горлу.
Глаза Ребекки наполнились слезами.
Она стерла их рукавом, постаралась не расплакаться и собраться с силами, но вместо этого опустилась на колени рядом с деревом и замерла. Перед глазами встал силуэт Джонни, который маячил впереди нее в лесу накануне, когда они мчались вперед, спасая свои жизни.
Она позволила себе немного поплакать, а потом с усилием поднялась и привычным движением полезла в карман за мобильным телефоном, забыв, что никакого телефона у нее уже не было. Рука наткнулась только на ключи от машины.
Телефон у нее забрали.
И сделали это не просто так – на острове не было стационарных телефонных линий и только одна вышка сотовой связи.
Но кому нужна вышка сотовой связи, если нет сотового телефона.
После падения Ребекка покрылась грязью с головы до ног, волосы намокли, и от холода в тени деревьев она начала дрожать. Она еще несколько раз позвала Джонни по имени, оглянулась по сторонам и поняла, что стоит на той самой тропе, по которой зашла в лес.
Внезапно она остановилась, пораженная простой мыслью.
Что, если ее мобильный не унесли отсюда, а просто бросили в лесу? Если телефон валяется где-то недалеко от парковки, она может воспользоваться функцией Bluetooth на панели управления своего джипа, чтобы поискать его. А когда ей удастся подключить телефон, она сможет позвонить по 911 из машины.
В крови Ребекки забурлил адреналин, и она со всех ног помчалась к лесной опушке.
4
Она рывком открыла водительскую дверь и скользнула за руль. Пассажирское сиденье промокло насквозь от дождя, залившегося через разбитое окно, и вдобавок было завалено осколками. Приборная панель тоже была влажная, с запотевшими экранами, везде набились листья.
Ну и черт с ним, сейчас это неважно…
Положив ключи на центральную консоль, она нажала на кнопку зажигания и услышала, как автомобиль завелся. «Джип чероки» не подвел. Уже хорошо! Сенсорный экран мигнул, показав время на часах 14:12, затем появился логотип производителя, а вслед за ним – два ряда иконок.
Нажимая на значок телефона в нижнем ряду на экране, она уже понимала, что что-то не в порядке. Символ Bluetooth отсутствовал там, где ему было положено быть, а когда раскрылся следующий экран, она не смогла подавить вздох разочарования – мобильный телефон не был подключен. Она попыталась отследить свой мобильник через функцию поиска, помня, что он автоматически подключится, если находится не так далеко, но через десять секунд появилось сообщение, подтверждающее, что телефона в пределах доступности нет.
– Вот дерьмо! – Она в отчаянии забарабанила по рулю, а потом случайно нажала на клаксон, и резкий звук прозвучал оглушительно в тишине леса.
Сделав усилие, чтобы не уронить голову на руль, она в отчаянье уставилась на обступившие парковку деревья.
– За что мне все это? – пробормотала она.
Ребекка так замерзла, что даже пальцев не чувствовала.
– Какого черта со мной это происходит?
Ветер тихо шевелил листьями внутри автомобиля.
Она повернулась, чтобы поискать на заднем сиденье хоть какую-то одежду. Ребекка не помнила точно, но вдруг накануне она сняла с себя кофту или куртку, которую сейчас можно было бы натянуть на себя?
Ничего.
Только два пустых детских кресла.
Ранее
Малютка Кира плакала навзрыд и не могла остановиться.
– Кира, пожалуйста, не плачь, – только и могла повторять Ребекка, раздражаясь все больше и больше.
Ее машина застряла в пробке, и она никуда не ехала вот уже минут десять. В висках начала пульсировать острая боль, усиливающаяся при каждом всхлипе дочери. «Ну сколько можно плакать?!» – подумала Ребекка, хотя сама была в таком состоянии, что, каждый раз вспоминая отца, готова была разрыдаться.
Хуже всего было то, что они с Гаретом после похорон почти не разговаривали. Вообще-то она только сейчас поняла, что они толком не общались друг с другом последние несколько месяцев, по крайней мере не обсуждали ничего важного. Они больше не садились ужинать вместе. Завтракал Гарет на работе. Они ложились спать в разное время, потому что Ребекка вставала ночью к дочке, а вечером падала с ног от усталости. Все ее внимание было сосредоточено на Кире, а Гарет…
Ребекка задумалась.
Что сейчас важнее всего для Гарета и на чем сосредоточено его внимание, она не знала.
Звонок телефона прервал ее размышления. На экране приборной панели автомобиля появилась надпись «ГАРЕТ», словно бы в ответ на ее мысли, и включилась громкая связь. Она удивилась, потому что муж никогда не звонил ей с работы.
– Да, – даже это короткое слово прозвучало в ее устах предельно холодно.
– Здравствуй, любимая!
У Ребекки тотчас все внутри вспыхнула от гнева: за две недели он не удосужился нормально поговорить с ней, если не считать сбивчивых извинений за опоздание на похороны, а теперь ведет себя так, как будто бы ничего не случилось.
Ребекка молчала, и Гарет спросил:
– С тобой все в порядке?
Лоуренс Блок
Она недоуменно покачала головой и уставилась в экран, прожигая его глазами, как будто бы так могла передать всю свою ярость.
Взломщик, который изучал Спинозу
– Ты что, издеваешься, Гарет? Как со мной может быть все в порядке?
– Послушай, Бек… – Пауза. – Я же уже извинился.
Глава 1
– Так твое бормотание на поминках – это были извинения?
В половине шестого я отложил книгу и начал потихоньку выпроваживать посетителей. Книга, которую я читал, была написана Робертом Б. Паркером, и в ней фигурировал частный детектив по фамилии Спенсер. Автор не сообщил имени своего героя, зато наделил его на редкость крепким организмом. Каждые две главы Спенсер обегал пол-Бостона, поднимал невероятные тяжести и вообще делал все возможное, чтобы заработать сердечный приступ или грыжу. Читать об этом – и то усталость берет.
– Ну да. То есть нет. Я хотел сказать…
Он сбился и замолчал.
Покупатели послушно расходились, только один задержался, чтобы заплатить за томик стихов, который он перелистывал; остальные же растаяли, как ночной иней под лучами утреннего солнышка. Я втащил внутрь стол с уцененной литературой («Любая книга – 40 центов, три книги – доллар»), погасил в магазине свет, вышел, запер за собой дверь, опустил стальные решетки на двери и обоих окнах, тоже их запер. Магазинчик «Барнегатские книги» приготовился заночевать. Пора было приниматься за дело.
– Хотел бы – сказал!
Мой магазин находится на Восточной Одиннадцатой улице, между Университетской площадью и Бродвеем. Буквально в двух шагах от меня приютился «Салон для пуделей». Я толкнул дверь и вошел под звон колокольчиков. Из-за занавески в глубине помещения высунулась голова Каролин Кайзер.
– Я же тебе уже говорил на поминках. Я застрял в пробке…
– Да мне наплевать. Ясно? Неважно, по какой причине это произошло – главное, что ты опоздал.
– Привет, Берни! – сказала она. – Располагайся, я сейчас.
Ты так и не извинился по-настоящему, последние месяцы мы с тобой почти не общаемся, с тех пор как умер папа, мы даже толком не поговорили, а теперь ты называешь меня «дорогой и любимой», как будто бы претендуешь на звание «муж года».
Я сел на тахту с подушками и начал листать журнал «Уход за домашними животными», который и был этому посвящен. Я рассчитывал найти картинку с фландрской овчаркой, но такой картинки не попадалось. Тем временем вышла Каролин. В руках у нее была крошечная собачонка, окрасом напоминавшая коктейль «Старая ворона» с содовой.
– Мне так жаль, Бек, но я должен был сдать этот проклятый отчет…
– Отчет? Серьезно?
– Это не овчарка, – сказал я, – не бувье.
– Не надо мне было соглашаться сдать его тем утром. Сейчас я это хорошо понимаю. Конечно, мне нужно было быть на похоронах, и опоздание в мои планы не входило. Я правда хотел там быть.
– Все шутишь? – Она поставила собачонку на стол и стала взбивать ей шерсть, хотя та и без того была пушистая. – Это пудель, Берни, по кличке Принц.
– Но тебя там не было!
– Не знал, что пудели бывают такие маленькие.
– Знаю, знаю. И приношу свои глубочайшие извинения.
– Как видишь, выводят. Правда, Принц даже меньше своих миниатюрных собратьев. Япошки и здесь нас обставляют. Мне кажется, как-то ловчат своими транзисторами.
Как правило, Каролин воздерживается от шуточек такого рода, чтобы не нарываться на неприятность. На высоких каблуках она выглядела бы нормально, полтора метра с хвостиком, но моя приятельница на беду носила низкие. У нее были темно-русые волосы, которые она ухитрялась подстригать сама, синие, как делфтский фаянс, глаза и плотное, словно пожарный гидрант, сложение, что отнюдь нельзя считать недостатком, когда имеешь дело с собаками.
Голос его звучал так искренне, что она почувствовала себя сбитой с толку. За одиннадцать лет совместной жизни он никогда так легко не сдавался.
– Бедный Принц! – вздохнула Каролин. – Собачники знают, что к чему. Найдут в приплоде какую-нибудь мелюзгу и давай скрещивать, пока не получат такого вот недомерка. Ну и для окраса тоже спаривают. Принц – не просто мини-пудель, он к тому же абрикосовый мини-пудель... Черт, где же его хозяйка? Сколько там набежало?
– Почему ты мне звонишь посередине дня? – спросила она.
– Мне так жаль, Бек, – вновь эта дрожь в голосе.
– Что вообще происходит, Гарет?
– Без четверти шесть.
– Уже на пятнадцать минут опаздывает. Еще пятнадцать, и я закрываюсь.
– Ничего не происходит. Ты расстроена. Две недели назад ты похоронила отца, а я тебя подвел. Извини, что меня не было рядом. Нужно было тебя поддержать, а я, как дурак, вкалывал и вкалывал в ожидании повышения. Теперь мне кажется, что все впустую. Я ведь не просто так брал все эти сверхурочные, а старался для нас с тобой. Ты же у меня достойна самого лучшего! А в итоге только отдалился от тебя…
– А что будешь делать с Принцем? Потащишь домой?
Ребекка не нашлась что ответить.
– Я хочу, чтобы мы опять с тобой вечерами вместе садились за семейный стол, – продолжал Гарет. – Давай договоримся так: после того как Кира заснет, мы вместе готовим ужин и проводим весь вечер друг с другом. Только ты и я!
– Ты что, шутишь? Да мои коты сожрут его, бедненького! Им как раз на завтрак хватит. Уби еще мог бы с ним ужиться, но Арчи все равно растерзает его на части. Хотя бы для того, чтобы не позабыть, как это делается. Нет, дорогой, если она до шести не явится, придется устроить Принцу собачью жизнь. Посажу на ночь в клетку – и дело с концом.
Ребекка почувствовала, как ее праведный гнев отступает.
Тут Принц должен был бы жалобно тявкнуть в знак протеста, но он молча застыл, как игрушечный. Я высказал вслух мелькнувшую у меня прежде мысль, что окрасом он напоминает не абрикос, а скорее кукурузное виски с содовой.
– Ты согласна? – настаивал Гарет.
– Да, – произнесла она, все еще не веря в услышанное. – Я согласна.
– Господи, помолчи, пожалуйста, а то у меня сейчас слюнки потекут, как у павловских собак!..
Прозвенели колокольчики над входной дверью, и торопливым шагом вошла дама с седыми, с синеватым отливом волосами.
Кира задремала, лишь изредка всхлипывая во сне. Закончив разговор с Гаретом и посмотрев на нее, Ребекка подумала, что, как и ее дочь, она так и не нашла настоящего утешения. Ее малышка судорожно сжимала новую игрушку – розового жирафа, а потом ручки ее разжались и жираф упал на сиденье. Ребекка вспомнила, с каким раздражением и злостью требовала от дочери прекратить плакать. Как же омерзительно звучал голос Ребекки в этот момент!
Я углубился в «Уход за домашними животными», а женщины подсчитали стоимость услуг, оказанных Принцу. Потом хозяйка пуделя пристегнула к его ошейнику поводок, украшенный горным хрусталем; они вышли из салона и пошли в сторону Гудзона, направляясь, как я полагал, к дому Стюарта. Это внушительное жилое кооперативное здание удивительно шло к седым, с синеватым отливом волосам независимо от окраса бежавшего рядом пуделя.
Она не хотела, чтобы Кира помнила ее такой.
– Хорошо, что я не могу из-за котов держать собаку. Но даже если бы не было котов, не стала бы заводить. А если бы вдруг и стала, то уж, во всяком случае, не пуделя.
– Чем тебе не угодили пудели?
Она не хотела быть плохой матерью.
– Не знаю. Собственно говоря, в нормальном пуделе ничего плохого нет. Нормальный большой черный нестриженый пудель – это совсем неплохо. С другой стороны, если у всех будут большие черные нестриженые пудели, то мне останется повесить ножницы на гвоздик и прикрыть свою лавочку. Не самая большая печаль на свете, если вдуматься, а? Слушай, ты согласился бы жить с таким, Берни? Я имею в виду мини-пуделя?
5
Ребекка уставилась на розового жирафа, забытого между двумя пустыми детскими креслами. Хвостик у него был обсосан, а плюшевое тельце в пятнах от детских пальцев.
– Я не...
Она подавила нахлынувшие на нее чувства.
Она не будет больше плакать, ни за что на свете!
– Ясно, не согласился бы. И я бы тоже не согласилась. Есть только два сорта людей, которые согласились бы взять такую собачку. И это те самые люди, которых я никогда не понимала.
Это решение далось ей с трудом. Ребекка посмотрела на детские кресла, на жирафа и поняла, что последний раз видела своих девочек всего лишь сутки назад, но с тех пор, казалось, прошли годы. Как же далеко от детей она оказалась! Как они, наверное, испугались и расстроились, когда она не вернулась за ними. И самое ужасное, что Ребекка не знала ни единого способа связаться с близкими. Телефона у нее теперь не было, машина ее превратилась в бесполезную груду металла – по крайней мере до того, пока она не поменяет колесо… И вообще, никто не знает, ни где она, ни что с ней случилось.
– А именно?
И Джонни куда-то подевался…
– Педики и женщины, которые спят с мужчинами. Слушай, мы когда-нибудь выберемся из этой дыры? С удовольствием выпила бы сейчас абрикосового бренди с лимоном. Была у меня приятельница – о-очень близкая, – так она просто обожала эту штуку. Или на худой конец кукурузного виски с содовой, то, что ты упоминал. Нет, все-таки лучше всего сейчас мартини.
С трудом выбравшись из джипа, Ребекка вновь направилась в лес. Нужно найти место археологических раскопок. Если она доберется туда, то окажется в той точке, где она видела Джонни накануне в последний раз. Она шла и шла вперед, но чем больше она кричала и звала его по имени, тем больше она чувствовала, что все это впустую и ее крики бессмысленно тонут в тишине леса.
Она старалась не думать о том, почему брат ей не отвечает, не могла позволить отчаянью завладеть ею. Вместо этого она заставила себя идти быстрее, чтобы согреться на ходу. Последние полчаса Ребекка провела в джипе с работающим двигателем, сидя перед обогревателем, исправно подававшим теплый воздух и включенным на полную мощность, а сейчас почувствовала, что мерзнет: стоял последний день октября, и, хотя на почве заморозков пока не случилось, воздух был уже холодным. Зима надвигалась неотвратимо… «Будет в сто раз хуже, если я не смогу выбраться с этого жуткого острова», – пронеслось у нее в голове.
В итоге мы пили перье с лимонным соком.
И тут что-то отвлекло Ребекку от невеселых мыслей.
Впереди среди деревьев появился просвет.
Однако не обошлось без жарких протестов со стороны Каролин. Большинство из них было обращено в пустоту. Когда же мы, свернув за угол, заняли наш столик в «Бродяжьем клубе», она неохотно притихла, хотя радости на ее лице я не заметил. Подошедшая официантка спросила: «Что пьем – как обычно?» Каролин скорчила гримасу и заказала французскую сельтерскую, что даже при самом богатом воображении не было для нее обычным заказом. Да и для меня тоже в конце дня. Но сегодня рабочий день еще не кончился. Я тоже попросил принести перье, и официантка отошла, почесывая в затылке.
Она побежала, лавируя между стволов, чтобы не упасть, и через минуту уже стояла на опушке в верхней части простиравшегося вниз голого склона.
– Видишь, Берни? Нетипичное поведение вызывает подозрение.
Карьер. Раскопки!
– Не обращай внимания.
Она их нашла!
Вниз шли террасы высотой примерно по двадцать футов каждая. Здесь не было ни травы, ни деревьев. Не было ничего, кроме голой земли, которую перекопали, осторожно просеяли и которая в ответ открыла людям то, что было скрыто в ее глубинах. Место раскопок было огорожено тонкой красной лентой, бившейся на ветру. Кругом валялся инвентарь землекопов.
– Не знаю, почему я не имею права выпить! У нас еще уйма времени. Перед делом все выветрится.
– Джонни!
– Ты же знаешь правила.
Она огляделась по сторонам. Участок располагался в чаще леса. Зовя Джонни по имени, она начала спуск вниз, переходя с террасы на террасу.
– Джонни, это я, Бек! Джонни, ты меня слышишь?
– Вечно ты со своими правилами!
Ответа не было.
Войдя в лес за раскопками, она пошла той же дорогой, которой они шли с братом двадцать четыре часа тому назад, а потом вдруг остановилась как вкопанная на краю оврага. Прямо под ней из склона торчали оголенные корни дерева.
– Без правил общество развалится. Наступит анархия, разгул преступности.
Она тотчас узнала место – под корнями виднелась свежевскопанная земля.
– Берни...
6
– Конечно, в случае чего я бы мог пойти и один.
Ребекка двинулась дальше, продолжая звать брата. Картинка со свежевскопанной землей под корнями дерева так и стояла у нее перед глазами. Не Джонни лежал под теми корнями, но то, что там произошло, навсегда отложилось в ее памяти.
– Как это – один?
– Работы там совсем немного, один справлюсь.
Вдруг она остановилась: прямо перед ней под защитой ветвей старого сучковатого дуба на земле виднелся безукоризненно четкий отпечаток ботинка.
– Черта с два, справишься! И вообще, кто наводку дал!
– Ты, поэтому половина, независимо ни от чего, – твоя. Так что можешь сегодня сидеть дома, все равно получишь свою долю. И риска никакого, и мартини выпьешь. И не одно, а два, три и...
Она тотчас узнала характерный зигзаг на подошве.
– Все ясно.
– Я подумал...
На секунду она позволила себе понадеяться, что отпечаток свежий. Но потом увидела цепочку следов Джонни, идущую прочь от того места, где она стояла, и свои старые следы рядом и поняла, насколько нелепой была ее надежда. В переплетенье отпечатков обуви отразились лишь их передвижения накануне.
– Я сказала: все ясно, Берни!
Подошла официантка с двумя стаканами перье, и наша дискуссия угасла сама по себе. В проигрывателе Лоретта Линн и Конвей Твитти исполняли песенку о девушке с Миссисипи и парне из Луизианы. Может быть, она была из Луизианы, а он с Миссисипи, не важно. Зажав в ладони стакан, Каролин хмуро взглянула на меня:
Она издала крик, затерявшийся в чаще леса, крик боли и ярости, задохнулась от подступивших эмоций, а потом, попытавшись успокоиться, посмотрела на часы.
– Я иду с тобой!
– Ну если ты так хочешь...
Вот только часов у нее теперь тоже не было.
– Да, я так хочу! Партнеры мы – или кто? Думаешь, если я женщина, то должна сидеть дома и дожидаться своего повелителя? Да катитесь вы все!
– Я не говорил...
Гарет в свое время купил ей шикарные «Морис Лакруа» на третью годовщину свадьбы. Он отдал за часы месячную зарплату, но последние шесть месяцев они без дела лежали на дне шкатулки, в которой Ребекка хранила свои драгоценности. Перестав носить наручные часы, она проверяла время по мобильному телефону, но часто ловила себя на том, что по-прежнему поддергивает рукав и смотрит на пустое запястье.
– И не нужно мне твое поганое мартини! – Она подняла стакан: – За преступность, черт побери! – и выпила залпом, словно это был джин.
* * *
Сколько времени она провела в лесу? Час? Два?
План был разработан здесь, в «Бродяжьем клубе», за этим самым столиком. Если ни у меня, ни у Каролин не было срочных дел, мы приходили сюда посидеть после трудового дня. Две недели назад мы подняли стаканы за успех задуманного предприятия. В стаканах была отнюдь не французская сельтерская.
Этого Ребекка не знала, но поняла, что снова замерзла, что рана на лице болит и пульсирует и что скоро наступит вечер. Небо над ней пока оставалось ясным, но превратилось из голубого в темно-пурпурное.
Все началось с рассказа Каролин.
Шагая обратно к карьеру с раскопками и задыхаясь от усталости, Ребекка подумала, что сильно сглупила. Фонарик остался в магазине, где она ночевала. Если она быстро не найдет дорогу из леса, то точно заблудится.
– Знаешь, как люди выбирают себе собак? Забавно все-таки, – говорила она. – Есть у меня одна клиентка, Ванда Колкэннон, и у нее бувье...
– Куда уж забавнее.
Волна тяжелого липкого страха захлестнула ее.
– Ты не хочешь меня выслушать, Берни? – вскинулась она.
Она побежала, оскальзываясь на грязи, страшась того, что здесь, посреди чащи, ее застигнет ночь. В ушах от напряжения зашумело так, что ей послышался топот ног невидимых преследователей. Добежав до раскопок, она не почувствовала себя победительницей, потому что ей предстоял долгий путь до опушки по тропе, заваленной деревьями. В который раз подступили слезы страха и разочарования.
– Извини.
– Когда они первый раз пришли ко мне, я подумала: вот это пара! Она – высокая холодная блондинка, мечта мазохиста. Аристократическое лицо. Одевается исключительно в модельное. Одним словом, высший класс, понимаешь?
Она споткнулась, упала, оттолкнулась от земли, пятная ладони в грязи, и продолжила свой бег. Ветви хлестали по лицу и шее, сорвали с нее капюшон толстовки, лезли за воротник. Спина сначала покрылась холодным потом, а затем мурашками. Лицо заледенело. Марлевая повязка на ране промокла и частично отлепилась, закрывая ей обзор.
– Угу.
Она сорвала повязку и на бегу выбросила ее в кусты.
– И с ней эта овчарка – бувье. Эту породу только пару лет назад зарегистрировали в АКО. АКО? Это Американское кинологическое общество. А теперь за бувье большие деньги дают. У нас же мода на породу. Классная собака, сразу видно, даже если не знаешь, сколько она стоит! И вот является эта длинноногая блондинка в кожаном пальто, а рядом с ней этот черный-пречерный бувье. Потрясающе гармонировали друг с другом!
– Ну и что?
«Я не смогу найти дорогу обратно, я останусь здесь навсегда…» – стучало в голове.
– Знаешь, почему она купила этого лучшего друга человека? Из-за имени.
– Как же его зовут?
Вдруг словно по волшебству она выскочила из леса и оказалась на парковке.
– Не его, а ее. Она – сука.
– Тоже хорошо. Суки сейчас в моде.
Она остановилась, согнувшись и упершись руками в колени, восстанавливая дыхание, со свистом вырывавшееся из груди.
– Суки всегда в моде. Собаку зовут Астрид. Но это она сама дала ей кличку. А сначала все решило название породы.
– Вот как? Почему?
Рядом с ней поднявшийся ветер с тихим шелестом покачивал джип. Этот звук вернул ее к реальности: она находилась в четырех милях от магазина – от единственного места, где она сможет укрыться, когда стемнеет. Про остальную часть острова она ничего не знает, кроме тех скудных сведений, которыми Джонни поделился с ней накануне. Вполне вероятно, что можно было провести ночь где-то еще, найти пищу или теплую одежду, но без машины это невозможно.
– Потому что девичья фамилия Ванды – Фландерс.
Еще одну поездку на велосипеде она просто не выдержит.
– У Джеки Кеннеди девичья фамилия – Бувье. Я не знаю, какая у нее собака, и не горю желанием знать. Я не совсем улавливаю, какая связь между фамилией Фландерс и названием собачьей породы – бувье?
– Ох, я думала, ты знаешь! Дело в том, что бувье вывели в Бельгии, и полное название этой породы – бувье-де-фландр.
Она должна срочно поменять колесо на своем джипе.
– А-а...
Ранее
– Поэтому она заинтересовалась этой породой и два года назад приобрела щенка. Теперь это замечательная взрослая собака. Ванда без ума от нее, и собака к ней здорово привязана. Но Астрид – не только порода. Это еще и умнейшая животина, и прекрасный сторож.
– Рад за них.
Ребекка и Гарет продержались три месяца – ровно столько удалось им следовать новому распорядку дня, о котором они договорились.
– Так и должно быть... Вот уже два года я ухаживаю за этой сучкой. Каждые два месяца Ванда приводит ее для купания, а перед выставками Астрид проходит полную обработку. Это не часто бывает, но все-таки бывает, и она уже заработала пару медалей.
Ребекка сотрудничала с двумя больницами неподалеку, но не состояла у них в штате и выходила на дежурства тогда, когда ее приглашали. Она старалась строить свой график так, чтобы проводить как можно больше времени с Кирой, учитывая те вечера и ночи, когда Гарет был дома или когда ее лучшая подруга Ноэлла могла посидеть с ребенком. Но внезапно в одной из больниц в травматологическом отделении случилась резкая нехватка персонала, и Ребекка стала брать все больше и больше дежурств. В то же самое время Гарет начал чаще задерживаться на работе в погоне за возможным повышением, которым его босс как морковкой помахивал у него перед носом. Поэтому, хотя сначала им удавалось вместе садиться за ужин, смотреть по вечерам фильмы и ложиться в постель в одно и то же время, их совместное времяпрепровождение постепенно сходило на нет.
– Молодец собака!
– И Ванда с Гербом тоже довольны. Ванда любит прошвырнуться с ней по улицам. Когда Астрид рядом, кого ей бояться? И они с мужем вполне спокойны за свой дом. Никакой взломщик при таком стороже не полезет.
Были и другие «тревожные звоночки».
– Понятное дело.
Чем реже им удавалось бывать вместе, тем чаще Гарет сердился, находя, впрочем, для этого разные предлоги. Однажды вечером, когда у него сорвалась какая-то важная сделка, он явился домой пьяный и в ярости швырнул в стену стакан с виски. В другой раз ему захотелось близости, но Ребекка только-только вернулась с дежурства, всю ночь до этого провела с Кирой, была вымотана до последней степени и потому сказала «нет».
– Еще бы! Астрид – это как страховка на случай кражи. Так вот, через пару недель у нее начнется течка, и на этот раз ее будут вязать. Ванда, конечно, опасается, что беременность скажется на боевых качествах Астрид, но, с другой стороны, она понимает, что ее девочке уже пора. На вязку ее повезут в графство Беркс в Пенсильвании. Кажется, это недалеко от Рединга. Там обитает какой-то знаменитый кобель с фантастической родословной. К нему со всей страны сук везут да еще платят за вязку. То есть хозяину этого кобеля платят.
– Неплохая собачья жизнь!
– А ты думал! Так вот, Ванда не хочет отправлять Астрид с чужим человеком. Они с мужем сами везут ее туда. Для получения потомства животных спаривают два дня подряд, это для верности делается. Поэтому они останутся в графстве Беркс на ночь и лишь потом, после второй вязки, – домой.
– Прекрасно, просто прекрасно! – процедил Гарет сквозь зубы и выбежал из спальни, хлопнув дверью. Когда в следующий раз у них был секс, он вдруг показал другую свою сторону, доселе Ребекке неизвестную: был молчалив, агрессивен и думал только о собственном удовольствии.
– Ну что ж, приятного им путешествия.
– Особенно если будет хорошая погода.
Больше приступов гнева не наблюдалось, но Гарет отдалился от Ребекки. Теперь, когда он приезжал домой, из него слова клещами было не вытянуть и он быстро исчезал в спальне. Иногда от него пахло виски, иногда табачным дымом, хотя давным-давно, когда они с Ребеккой только познакомились, он утверждал, что бросил курить. Однажды вечером она уловила аромат чужих духов, ускользающий и слабый, и тогда она вспомнила, как он позвонил ей в машину. Вновь и вновь прокручивала она в голове их разговор, вспоминая, как они решили перестроить свою жизнь. То, с какой легкостью он тогда извинился, было совсем на него не похоже. Действительно ли он переживал из-за того, что опоздал на похороны и подвел жену, или дело было в чем-то другом? Может быть, он тогда позвонил, чтобы сознаться совсем в других грехах, но потом передумал?
– Да, – согласился я, – погода – немаловажный фактор. Я, кажется, догадываюсь, зачем ты мне это рассказываешь.
– Ишь ты какой проницательный! Так что их не будет дома, и Астрид не будет, а собака – их охрана от воров. Я тебе говорила, что они – люди состоятельные? Могут позволить себе модельную одежду и дорогую, чистопородную собаку. И у него есть возможность иметь хобби.
На следующую ночь Ребекка дождалась, когда муж заснет, и, презирая себя, прокралась вниз и включила его телефон, чтобы как следует порыться в нем.
– И какое же у него хобби?
Ничего подозрительного там не было.
– Коллекционирует редкие монеты.
– Вот оно что!.. – задумчиво протянул я. – Погоди, ты назвала его фамилию. Нет, не Фландерс – это ее девичья, однокоренная с названием собачьей породы. Он – Колкэннон, верно? А как его зовут – тоже сказала? Да, точно. Его зовут Герб.
* * *
– У тебя замечательная память на детали, Берни!
– Герб Колкэннон, Герберт Колкэннон, – соображал я вслух, – Герберт Франклин Колкэннон. Послушай, тот самый Герберт Колкэннон?..
В начале июня – почти через четыре месяца после похорон отца – ее начало тошнить по утрам.
– Ты думаешь, их много?
Она пошла в аптеку за тестом на беременность, но могла бы этого и не делать. Она уже знала, что с ней, и мочиться в баночку для этого не было необходимости. Но она сделала тест, получила ожидаемый результат и тем же утром, когда везла Киру на целый день поиграть с дочкой коллеги, позвонила своему доктору из машины, чтобы записаться на прием.
– Погоди, дай припомнить. Да, на аукционе Бауэрза и Радди прошлой осенью он покупал пробные золотые монеты, не пущенные в обращение. Потом два-три месяца назад он приобрел что-то интересное на распродаже у Стэка – не помню, что именно, я читал об этом в «Мире монет». Да, но тут же встает большой вопрос: а вдруг он хранит коллекцию в банке?
И чуть не разбила свой любимый джип!
– Не-а, у них дома сейф в стене. Ну и как он, твой большой вопрос?
– Вопрос сокращается в размерах. А откуда ты знаешь насчет сейфа?
Завершая звонок, она на долю секунды отвлеклась от дороги и, когда подняла глаза, успела увидеть внезапно оказавшийся перед ней внедорожник, появившийся буквально ниоткуда. Ребекка ударила по тормозам.
– Она сама об этом проговорилась. Рассказывала, как собиралась однажды в гости и хотела надеть какую-то драгоценность. А драгоценность в сейфе, и она забыла шифр замка, а мужа не было в городе. Я чуть было не сказала, что у меня есть приятель, который может помочь в подобных случаях. Но потом подумала – нет, не стоит.
Она почувствовала, как что-то упало на ногу, нажимавшую на педаль.
– Мудрое решение. Может быть, он не всю коллекцию хранит в банке. Может быть, и вправду ценные монетки лежат рядышком с драгоценностями хозяйки? – Мой мозг начал усиленно работать. Где живут Колкэнноны? Какая там охрана? Как попасть внутрь? Какая у них мне светит добыча? Кому поскорее ее сбыть и превратить в чистую наличность?
– Ах ты сволочь! – заорала она, но вторая машина уже унеслась вперед.
– Живут они в Челси, – продолжала Каролин. – В собственном особняке в глубине квартала. В справочной книге не фигурируют, но я знаю адрес и номер телефона.
– Это хорошо.
Водитель на соседней полосе покачал головой и послал ей сочувствующий взгляд. Она пожала плечами и потянулась вниз, чтобы поднять то, что ударило ее по ноге.
– Еще бы. Живут одни, детей нет, прислуга приходящая.
– Заманчивая идея!