Достав набор отмычек, я принялся за работу.

Замки на двери были хорошие: два «сегала» и один «рэбсон». «Рэбсон» был оставлен напоследок: он самый трудный. Я и сам удивился, когда через минуту он поддался. Каролин буквально затаила дыхание, услышав, как щелкнул ригель, выходя из паза. Она теперь немного разбиралась в замках, уже научилась открывать свою дверь без ключа и порядком поломала голову над «рэбсоном», который я подарил ей для тренировки.

Я повернул ручку, приоткрыл дверь и хотел пропустить Каролин вперед, но она замотала головой и жестом показала, чтобы я входил первым. Возраст – перед красотой? Погибель – перед позором? Я толкнул дверь и совершил, говоря юридическим языком, незаконное проникновение в чужое жилище, частное владение.

Господи, какое чувство при этом испытываешь!

Я благодарен небу, что не существует занятия, более презренного, чем взлом, потому что я не сумел бы побороть искушения сделать это – хотя бы ради того, чтобы испытать это чувство. Да, разумеется, я профессионал и работаю ради денег, но не стоит кривить душой перед самим собой. Совершая ограбление со взломом, я получаю такой заряд энергии, что удивительно, как это в городе не тускнеют все электролампы, когда я вхожу в чужой дом.

Я вовсе не горжусь этим, видит Бог. Я вырос бы в собственных глазах, если бы мог заработать на жизнь продажей книг. Но выручка в «Барнегатских книгах» не покрывает моих расходов, хотя при желании я, наверное, мог бы сделаться и более деловым бизнесменом.

Магазин многие годы приносил доход старому мистеру Литзауеру, пока он не продал его мне, а сам не удалился на покой в солнечную Флориду, в Санкт-Петербург. Казалось бы, магазинчик должен был приносить доход и вашему покорному слуге. Мне много не нужно. Я не швыряю деньги налево и направо, не нюхаю кокаин, не вожу знакомства с шикарной публикой. В то же время не из тех, кто «поддерживает связь с известными преступниками», как изящно выражаются судейские крючки. Не люблю уголовников! Мне не нравится, что я сам уголовник. Но вот воровать люблю. Пойди разберись.

По радио шла одна из тех научно-популярных передач, во время которых ведущие приглашают слушателей звонить в студию и высказывать свои соображения по таким насущным проблемам, как фторирование воды для сохранности зубов или, скажем, незаконное использование детского труда. Слушать эту болтовню было противно. Свет в доме – это приятная неожиданность, нам не нужно было ни включать электричество, рискуя тем самым привлечь к себе внимание, ни чертыхаться в кромешной тьме. Еще в прихожей я подумал, что надо бы выключить проклятое радио: оно отвлекало. Наше дело требует исключительной сосредоточенности, а как тут сосредоточишься, когда барабанные перепонки лопаются от шума?

– Господи, ты только погляди, Берни!

– Что еще?

– Кто бы подумал, что она такая неряха! Всегда так классно одета.

Я вошел за Каролин в гостиную посмотреть, о чем она говорит. В комнате царил дикий хаос, словно на нее сквозь трубу в камине обрушился сбившийся с курса тропический ураган. Диванные подушки были разбросаны. Ящики стола выдвинуты, а их содержимое раскидано по обюсонскому ковру.

Сдернуты со стен картины, сброшены с полок книги.

– Типичное ограбление, – сказал я; Каролин растерянно оглядывалась вокруг. – Точно, нас опередили.

– А может, они еще здесь, Берни? Нам лучше смыться.

Я поспешил в переднюю проверить дверь. Как только мы вошли, я запер все три замка и еще накинул цепочку, на всякий случай. Замки были заперты, цепочка на месте.

Странно!..

Если грабители вошли через входную дверь и заперлись изнутри, то отчего они не накинули еще и цепочку, как это потом сделал я? Если они ушли до нас, стали бы они запирать дверь снаружи? Я обычно так и поступаю, но не в моих правилах оставлять квартиру в таком состоянии, словно по ней пронеслось стадо гадаринских свиней с вселившимися в них бесами, о чем говорится в Евангелии от Марка. Учинившие подобный разгром в доме просто-напросто взламывают двери, но не запирают их после себя.

А что, если... Впрочем, не стану распространяться о вероятных ситуациях. Их тут вагон и маленькая тележка.

Я легонько отстранил Каролин и пошел искать проклятое радио. Буфету из черного дерева в столовой досталось не меньше, чем столу в гостиной. Такая же незавидная участь постигла и кухню. Однако на столе для разделки мяса стоял «панасоник» и ревел во все транзисторное горло. Я обернулся к вошедшей за мной Каролин, приложил палец к губам и выключил приемник посреди болтовни о недавнем повышении цен на нефть.

Я закрыл глаза и стал вслушиваться. Настала такая глубокая тишина, что я бы услышал, как муха пролетела. Но никто не пролетел.

– Ушли, – сказал я.

– Откуда такая уверенность?

– Я бы услышал их. Грубо работают.

– Давай уйдем!

– Подожди.

– Ты с ума сошел, Берни! Если они убрались, значит, сюда топает полиция. Все равно тут нечего больше брать. До нас все обчистили.

– Совсем не обязательно.

– Раз серебришка нет, хоть нержавейкой поживиться – так, что ли? – Каролин поднималась за мной по лестнице. – Неужели надеешься что-нибудь найти?

– Надеюсь. Может, коллекция монет или драгоценности.

– Где ты собираешься искать?

– Вот это по делу. Где у них сейф?

– Почем я знаю.

– Ну вот и будем его искать.

Долго искать сейф не пришлось: наши предшественники содрали со стен все картины. Мы осмотрели библиотеку и гостевую спальню на втором этаже и поднялись на третий. Сейф был в хозяйской спальне. Сонный, пасторальный пейзаж, прикрывавший его, валялся на полу вместе с содержимым обеих прикроватных тумбочек и осколками стекла от светового окна в крыше. Ага, через это окно эти жалкие воришки и влезли в дом, сразу сообразил я, через него и вылезли, таща за собой свою добычу. Выходит, они и не думали запирать входную дверь, потому что вообще к ней не прикасались. С тем «рэбсоном» в двери они бы год прочикались, не меньше.

А уж с сейфом в стене они и подавно не сумели справиться, как ни старались. Вокруг наборного диска виднелись глубокие зазубрины: колотили чем-то металлическим и тяжелым, стараясь вышибить замок. К счастью, не было следов ацетиленовой горелки, хотя я думаю, что и горелка бы не помогла. Сейф был крепкий как броня, а замок – произведение искусства, и только.

Я начал потихоньку вращать туда-сюда наборный диск. Каролин топталась рядом, снедаемая отнюдь не праздным любопытством. Потом она поняла, что действует мне на нервы, и сказала, что пойдет посмотрит что где. Я обещал ей свистнуть, когда открою эту штуку.

Мне пришлось-таки немного попотеть. Я стянул с рук перчатки. Говорят, что кончики пальцев делаются более чувствительными, если слегка потереть их песком, но это чушь собачья. Да и не стоит усложнять себе жизнь, она и без того сложная. Доверившись интуиции и призвав на помощь все свои знания – а только их неразрывное сочетание обеспечивает успех в нашем занятии, – я медленно поворачивал диск то вперед, по часовой стрелке, то назад, против нее, и вот наконец на место стала, как это чаще всего и бывает в замках с шифром последняя цифра, а за ней постепенно, одна за другой, и три другие. Я перевел дыхание, снова натянул перчатки, протер места, к которым прикасался, и свистнул Каролин.

Она пришла с каким-то оттиском, оправленным в рамку.

– Шагаловская литография, – сказала она, – с его подписью и пронумерованная. Думаю, несколько сотен стоит. Взять?

– Бери, если хочешь, только без рамки.

– Как раз в твой дипломат влезет. А у тебя как, продвигается?

– Сейчас вот еще пару цифр наугад поставлю. – Я набрал по порядку весь четырехзначный шифр, услышал легкий щелчок – то ли в голове, то ли в замке, – повернул ручку и открыл дверцу сейфа.

* * *

Мы вышли из дома тем же путем, что и вошли. Само собой, можно было вылезти через световое окно, но зачем? Перед уходом я зашел в кухню и снова включил транзистор. По радио шла реклама, навязчиво предлагавшая вам набор из трех долгоиграющих пластинок с записью сотни самых знаменитых танцев пятидесятилетней давности. Сообщался также номер телефона фирмы для бесплатного звонка за дополнительной информацией, но я почему-то не кинулся его записывать. Я снял цепочку, открыл дверь, и мы вышли. На площадке я попросил Каролин подержать дипломат, а сам, достав связку отмычек, аккуратно запер все три замка. В школе нам настойчиво внушали быть прилежными. А уроки детства не забываются.

Во дворике по-прежнему раздавался мягкий плеск фонтана, и цветы на клумбах были так же хороши... Я стянул с рук резиновые перчатки и сунул их в задний карман. Каролин сделала то же самое. Я взял у нее дипломат, и мы прошли темной аркой к чугунным воротам. Изнутри они отпирались поворотом ручки, недосягаемой с улицы. Я притворил за нами дверцу. Раздался щелчок, замок был заперт.

На противоположной стороне улицы худощавый молодой человек с рулоном туалетной бумаги в руках подбирал за своим эрдельтерьером. Он не обратил на нас ни малейшего внимания.

На углу Девятой авеню Каролин сказала:

– Кто-то еще пронюхал об их поездке. И о том, что едут с собакой. А может, случайно забрались? Лазали по крышам, и...

– Не похоже, что случайно.

– Вообще-то да, не похоже. Значит, Ванда еще кому-то проболталась. Но это не от меня идет, Берни, я никому ни слова не говорила, правда.

– Люди – существа словоохотливые, а у хорошего вора-взломщика ушки на макушке. Народ чешет зубы, а он мотает на ус. Если бы мы первыми туда попали, поживились бы что надо, это факт. Зато вот теперь идем налегке и чистые, вне подозрений. Эти дурни такой разгром учинили, что и солдатам Кромвеля не снился. Полиция в два счета их выследит и все на них спишет. Нас там словно и не было.

– Я тоже об этом подумала. Как тебе Шагал?

– Я не успел как следует разглядеть.

– Не повесить ли мне его у себя в квартире?

– Где именно?

– Может быть, над плетеным креслом?

– Там, где у тебя сейчас «Индийская авиакомпания» висит?

– Нуда. Я подумала, хватит мне туристическими плакатами забавляться. А для Шагала можно было бы новую рамку заказать, но вот не знаю...

– Посмотрим, что лучше подобрать.

– Угу. – Мимо нас проехали три таксомотора, и все три закончили свою смену. – Я потому его взяла, что надо же было что-то взять. Не хотелось уходить с пустыми руками.

– Я тебя понимаю.

– Я подумала: дай-ка по ящикам пошарю, пока он там с сейфом. Но эти подонки все ящики обчистили. Мне так обидно стало, будто я так, сбоку припека.

– Не расстраивайся, слышишь?

– Вот я и стащила Шагала.

– Мне кажется, он будет потрясающе смотреться над твоим креслом.

– Посмотрим.

Глава 3

Абель Крау жил в одном из массивных жилых зданий довоенной постройки, что протянулись вдоль прилегающего к Гудзону проспекта – Риверсайд-драйв. Таксист высадил нас перед домом. Мы свернули за угол и подошли к подъезду на Восемьдесят девятой улице. В вестибюле нас встретил швейцар, стоящий на страже, как шекспировский Горацио. Лицо его напоминало кусок антрацита, а ливрея была цвета переспелой клюквы. На ливрее, кроме того, было столько золотого шитья, что позавидовал бы контр-адмирал, и держался швейцар с не меньшей важностью.

На Каролин он кинул быстрый взгляд, зато меня внимательно осмотрел с головы до пят, то бишь до моих «пум». Наша одежда не произвела на него никакого впечатления, как и мое имя. Имя «Абель Крау» тоже не заставило его трепетать, но по крайней мере поубавило неприязнь бдительного стража. Он позвонил по внутреннему телефону, сказал в трубку несколько слов и коротко известил, что нас ждут.

– Квартира номер 11-Д, – сказал он и махнул рукой в сторону лифта.

Во многих домах такого рода давно отказались от услуг лифтеров, дабы сократить текущие расходы и скопить средства на модернизацию здания. Но в этом доме жильцы сорганизовались в кооператив и решили сохранить старые порядки.

Лифтер оказался низкорослым парнем с таким бледным лицом, что казалось, будто он всю жизнь провел в подземелье, не видя солнца. Форменная ливрея висела на нем, словно на вешалке. Вдобавок от него исходил некий аромат, опровергающий беззастенчивое утверждение рекламодателя, будто водка – не пахнет.

Парень не разучился управлять лифтом и не мешкая вознес нас на десять этажей над уровнем моря. А выпустив нас из кабины, он постоял у открытой дверцы, чтобы убедиться, что мы действительно идем в названную квартиру и что хозяин ее рад нам.

В этом не было ни малейшего сомнения.

– Дорогой Бернард! – воскликнул Абель, тряся меня за плечи. – Моя милая Каролин! – Он отпустил меня и обнял мою сообщницу. – Я так рад, что вы наконец пришли! Как-никак половина двенадцатого. Я уже начал беспокоиться.

– Но я же сказал, между одиннадцатью и двенадцатью, Абель.

– Да, я знаю, Бернард, знаю! И все равно с пол-одиннадцатого то и дело поглядываю на часы. Что же вы стоите? Проходите, дорогие гости, располагайтесь. У меня сегодня масса вкусных вещей. Надеюсь, и выпить не откажетесь?

– Выпить – мы с удовольствием, – подала голос Каролин.

Абель задержался в передней, чтобы запереть дверь. Замок у него был фоксовский, проще говоря – большая задвижка. У меня у самого дома фоксовский замок, только более усовершенствованный: полутораметровая стальная перекладина, скользящая под углом сорок пять градусов между пазом в металлической пластине, вделанной в пол, и особым захватом на двери. У Абеля устройство попроще: тяжелый полуметровый болт на двери, задвигающийся в скобу на косяке, но и оно прекрасно предохраняет дверь от взлома, если, конечно, не таранить ее бревном, как это делали варвары. В одно из прежних посещений я заметил, что таким же манером запирается и другая дверь в квартире, ведущая на запасную лестницу и к грузовому лифту. Не думаю, чтобы многие жильцы прибегали к таким приспособлениям: обслуга в доме не дремала, – но у Абеля были на то свои причины.

Главная среди них – его занятие: скупка краденого. Да, да, он был барыгой, и, по всей вероятности, лучшим барыгой в Большом Нью-Йорке, если речь шла о перепродаже коллекций редких марок и монет. Он брал и хорошие ювелирные изделия, и произведения искусства, но особое удовольствие получал, приобретая марки и монеты.

Скупщик краденого – лакомый кусочек для вора. Казалось бы, должно быть наоборот: зачем уголовнику кусать руку, которая его кормит? Но наоборот не получается. У скупщика всегда есть что украсть – либо только что приобретенную ценную вещь, либо крупные суммы наличными, которые он держит при себе для проведения операций. Еще существеннее, что скупщик краденого не может заявить в полицию. Потому те из них, кого я знаю, живут, как правило, уединенно, в хорошо охраняемых домах, запираются на все запоры и на крайний случай имеют пару пистолетов.

У Абеля Крау была и другая, не зависимая от рода занятий причина заботиться о личной безопасности. Всю вторую мировую войну он провел в Дахау, причем не в качестве надзирателя. Лагерный опыт, как я понимаю, навсегда вселяет в человека дозу здорового душевного расстройства.

* * *

Из окна гостиной Абеля, обшитой дорогим темным деревом и заставленной книжными полками, открывается прекрасный вид на Риверсайдский парк, на Гудзон и на Нью-Джерси. Почти год назад, Четвертого июля, мы любовались отсюда праздничным фейерверком. Из приемника лилась классическая музыка, своеобразное звуковое сопровождение световым эффектам, устроенным компанией «Мейси». Мы смотрели, слушали и поглощали пирожные.

Примерно так же мы сидели сейчас. Мы с Каролин пили виски, а Абель – кофе со взбитыми сливками. По музыкальному каналу передавали струнный квартет Гайдна. Правда, на улице любоваться было нечем – разве что вереницей авто на авеню Западной стороны да бегунами, кружащими по парку. Не сомневаюсь, что некоторые были, как и я, в «пумах».

Когда Гайдна сменил Вивальди, Абель отставил пустую кружку и откинулся на спинку кресла, сложив на животе небольшие руки. У него только туловище посередине заплыло жирком, руки же были худые, и на лице не замечалось лишних складок. Толстый, как у Санта-Клауса, живот, выпиравший из синих габардиновых брюк, был следствием безграничного пристрастия Абеля к сладкому. Сам он утверждал, что начал полнеть лишь после войны.

– В лагере я только и думал, как бы поесть мяса и картофеля, – рассказывал он мне однажды. – Я бредил сосисками и филе, бредил поджаренной свининой и барашком на вертеле. А сам тем временем до того отощал, что кости торчали. Усох весь, как шкура, выложенная на солнце. Когда американцы освободили лагерь, они стали взвешивать заключенных. Говорят, что у большинства полных людей широкая кость. Наверное, так оно и есть. Но у меня-то кость узкая. Знаешь, насколько я потянул, Бернард? Всего на девяносто два фунта!

Когда нас увозили из Дахау, у меня была одна мысль: есть досыта и поправляться. Поправляться во что бы то ни стало. Но потом я увидел, что мне не хочется ни мяса, ни картошки... Не хочется есть то, к чему я привык с детства. И не только потому, что у меня были выбиты эсэсовским прикладом зубы. Я теперь не мог смотреть на мясо без отвращения. В каждой сосиске мне чудился жирный тевтонский палец. Однако зверский аппетит у меня не пропал. Меня неудержимо потянуло на сладкое... Знаешь, что такое счастье, Бернард? Это когда знаешь, что ты хочешь, и имеешь возможность исполнить свое желание. Если бы мне позволили средства, я бы нанял кондитера. Чтобы он жил у меня и готовил для меня пирожные.

Сейчас он слопал с кофе большой кусок кремового торта с орехово-ягодной начинкой, а нам вдобавок предложил еще полдюжины сортов на редкость жирных пирожных. Мы вежливо отказались от угощения и продолжали тянуть виски.

– Ах, дорогой Бернард и очаровательная Каро-лин! Как же я рад видеть вас обоих! Однако становится довольно поздно... Ты что-нибудь приготовил для меня, Бернард?

Мой дипломат стоял рядом. Я открыл его и достал изящный томик в синей телячьей коже. То была «Этика» Спинозы, напечатанная в Лондоне в 1707 году. Я подал книгу Абелю. Он повертел ее в руках, погладил переплет своими длинными тонкими пальцами, откинувшись, изучил титульный лист и начал перелистывать страницы.

– Смотрите, это стоит послушать, – сказал он. – «Человеческая мудрость отчасти состоит в том, чтобы блюсти умеренность в еде и питье, наслаждаться благовониями и красотой живых цветов, получать удовольствие от одежды, музыки, физических упражнений и лицедейства, когда это не вредит другим». Неплохо сказано, разве нет? Будь Барух Спиноза сейчас с нами, я бы отрезал ему добрый кусок этого торта. Уверен, ему бы понравилось. – Абель снова открыл титульный лист. – 1707 год. Совсем неплохо. У меня есть более раннее издание, на латинском, напечатанное в Амстердаме. Первое издание «Этики» когда было, в 1675-м?

– В семьдесят седьмом.

– Мое издание помечено, кажется, восемьдесят третьим. Что до английского, то у меня только одно издание, из серии «Библиотека для всех», в переводе Бойля. – Он помусолил палец, перевернул несколько страниц. – И вполне в приличном состоянии. Правда, вот тут обрез водой подпорчен и несколько страничек помяты. Но в целом – в хорошем состоянии. – Он захлопнул книгу и сказал нарочито-равнодушным тоном: – Ну что ж, я, пожалуй, мог бы найти на полке местечко для этой книги. Сколько просишь, Бернард?

– Это подарок.

– Мне?

– Если найдется местечко на полке.

Абель покраснел:

– Вот это сюрприз! Нет, но я-то, я-то хорош – и обрез подпорчен, и странички смяты! Можно подумать, что цену сбивал. Твое великодушие повергает меня в стыд, Бернард. В самом деле, это великолепный томик, а переплет – просто роскошь. Ты твердо решил, что отдаешь его мне даром?

Я кивнул:

– Он попал ко мне с партией книг в красивых переплетах. Декораторов не сильно интересует, что там внутри. Чего только люди не обтягивают в кожу! Сказать – не поверишь. Да и я любую книгу продам, если хорош корешок. Декораторы скупают их на метры. На днях разбираю ее, эту партию, вдруг вижу – Спиноза! Сразу о тебе подумал.

– Ты очень добр и внимателен, Бернард. Большое спасибо! – Абель вздохнул и положил книгу рядом с пустой кружкой. – Но ведь не только Спиноза привел тебя сюда в такой час. Наверное, еще кое-что принес, разве нет?

– Принес, три предмета.

– Надеюсь, не для подарков?

– Не совсем.

Я достал из дипломата небольшой бархатный мешочек и подал Абелю. Он подержал его в руке, словно взвешивая, потом вытряхнул содержимое на ладонь. Увидев пару простеньких, но элегантных изумрудных сережек, он достал из нагрудного кармана крошечную лупу, вставил ее в глаз и принялся рассматривать камни. Каролин отошла к буфету, где стояли выпивка и пирожные. Она успела налить себе виски, вернуться на свое место и ополовинить очередную порцию, прежде чем Абель закончил изучение изумрудных сережек.

– Неплохой цвет, – сказал он. – Кое-какие погрешности в отделке. Словом, недурная вещица, но ничего экстраординарного. Наметил сумму?

– Я никогда не намечаю сумму.

– На твоем месте я не стал бы продавать эти камешки. Они хорошо подойдут Каролин. Не хочешь примерить, liebchen[1]?

– У меня уши не проколоты.

– Напрасно. У каждой женщины должны быть проколоты мочки, чтобы носить изумрудные серьги. Знаешь, Бернард, я бы не дал за них больше тысячи. Это хорошие деньги. Я исхожу из продажной цены на такие вещи – между четырьмя и пятью тысячами, даже ближе к четырем. Даю тысячу, Бернард, больше не могу.

– Тысяча так тысяча.

– Заметано. – Абель кинул сережки в мешочек, а мешочек положил на «Этику» Спинозы. – У тебя еще что-то есть?

Я кивнул и достал из дипломата другой бархатный мешочек. В отличие от первого, с сережками, который был клюквенного, как ливрея у швейцара, цвета, этот был синий, побольше размером, и по краям у него был продернут шнурок для стягивания верха. Абель распустил шнурок и вынул женские ручные часики с прямоугольным корпусом, круглым циферблатом и золотым сетчатым браслетом. Я не думал, что ему понадобится лупа, однако он опять вставил стеклышко в глаз.

– \"Пьяже\", – сказал он наконец. – Сколько на твоих, Бернард?

– Двенадцать ноль семь.

– Господин Пьяже абсолютно согласен с тобой.

Это не было для меня сюрпризом: я завел эти часики и поставил по своим, когда достал их из сейфа.

– Извините, я оставлю вас на минутку. Хочу посмотреть новый каталог. А вы угощайтесь, угощайтесь!.. У меня богатый выбор, вот эклер, вот слоеный захер: внутри шоколад, сверху – абрикосовое варенье. А вот здесь шварцвальдский торт – пальчики оближешь. Покушайте сладенького, дети, я мигом.

Я не устоял и взял эклер. Каролин отрезала себе кусок пышного семислойного торта с таким количеством шоколада между коржами, которое могло бы сорвать урок в любом школьном классе от первого до пятого включительно. Я налил нам обоим по кружке кофе и по небольшому бокалу золотисто-бурого арманьяка, чей возраст превышал мой и Каролин, вместе взятые. Вернувшийся Абель был доволен, застав нас за угощением. Он объявил, что продажная цена часов составляет 4950 долларов. Это было больше, чем я ожидал.

– Готов заплатить полторы тысячи, – сказал Абель. – Часики быстро найдут сбыт. Устраивает?

– Устраивает.

– Итого две с половиной. Но ты сказал, что у тебя три предмета, Бернард, разве нет? Первые две вещи – неплохой товар, но он вряд ли стоит затраченных тобой энергии и времени. Ты уверен, что не хочешь оставить серьги и часы у себя? Мочки проколоть – не проблема, и, говорят, совсем безболезненно. Что до часиков, они бы прекрасно смотрелись у тебя на руке, Каролин.

– И каждый раз их снимать, когда купаю собаку?

– Об этом я не подумал. – Абель улыбался во весь рот. – По-настоящему я что должен был бы сделать? Подержать их до того, когда вы поженитесь, и преподнести в качестве свадебного подарка. Пришлось бы и для тебя, Бернард, что-нибудь подыскать, хотя подарки, кажется, дарят только невесте. Так как, Каролин, отложить до вашей свадьбы?

– Долгонько придется ждать, Абель. Мы с Бернардом друзья, и только.

– И деловые партнеры, разве нет?

– Да, и партнеры.

Абель радостно фыркнул и откинулся на спинку кресла. Опять сложив руки на животе, он выжидающе смотрел на меня. Я молчал, тянул для вящего эффекта время. Он не выдержал:

– Ты сказал, три предмета, Бернард.

– Да, три. Пара серег и часы.

– Ах, как это я не сообразил? В таком случае итоговая сумма – две с половиной тысячи долларов.

– Ну, есть еще кое-что. Может, тебя заинтересует, – сказал я с безразличным видом и достал из дипломата небольшой конверт из оберточной бумаги.

Абель кинул на меня понимающий взгляд и взял конверт из моих рук. В конверте была плексигласовая коробочка, а в ней что-то завернутое в папиросную бумагу. Абель не спеша развернул бумагу. Его пальцы двигались уверенно и точно, выдавая человека, привыкшего иметь дело с редкими монетами. Малейшая царапина существенно снижает стоимость раритета; от прикосновения пальцем к поверхности может начаться коррозия, поэтому знаток должен уметь осторожно брать монету за ребро и держать так, чтобы она, упаси Бог, не выскользнула из рук.

Абель так и держал, зажав между большим и указательным пальцами левой руки, металлический кружок диаметром семь восьмых дюйма, или чуть больше двух сантиметров, если вы предпочитаете метрическую систему. По форме и размерам это была пятицентовая монета, никель, те самые пять центов, которые мы якобы будем платить за дорогую сигару, когда достигнем желаемого оздоровления национальной экономики. Цветом кружок тоже походил на никель, хотя сомнительно, чтобы монета с таким чеканным, серебристым, как иней, изображением с такой зеркальной поверхностью когда-либо попала к вам в карман.

Словом, монета была похожа на никель, и не случайно, ибо это и был никель.

Единственное, чего на ней не было, – это привычного профиля Томаса Джефферсона и на другой стороне – его поместья Монтиселло. Сначала Абель рассмотрел ту сторону, где внутри венка помещалась крупная римская цифра \"V\" и под ней слово «центов». Над венком по краю монеты полукружьем шло наименование государства – «Соединенные Штаты Америки», а под венком таким же полукружием был выбит национальный девиз «Е Pluribus Unum»[2].

Из-под вздернутых бровей Абель кинул на меня быстрый взгляд и ловким движением пальцев перевернул монету. На другой стороне была изображена обращенная влево женская голова с короной и надписью: «Свобода». Мисс Либерти окружали тринадцать звезд, а внизу стоял год чеканки.

– Gross Gott[3]! – воскликнул Абель. Потом закрыв глаза, произнес длинную фразу то ли по-немецки, то ли на каком-то другом языке.

Каролин с нескрываемым любопытством смотрела на меня.

– Это хорошо или плохо? – спросила она.

Я сказал, что не знаю.

Глава 4

Абель долго и придирчиво рассматривал сквозь лупу обе стороны монеты. В конце концов он аккуратно завернул ее в папиросную бумагу, положил в коробочку, коробочку опустил в конверт и оставил его возле себя на столе. С усилием поднявшись с кресла, он отрезал себе кусок торта, который поверг бы в ужас диетолога, и снова наполнил кружку кофе mit schlag[4].

За столом он задумчиво жевал торт, потягивая кофе из-под толстого слоя сливок, потом отодвинул тарелку с недоеденным куском и остановил взгляд на мне.

– Ну и как? – спросил он, насупившись. – Она настоящая?

– Я только что выкрал ее. И не мое это дело – устанавливать подлинность. Конечно, я мог бы по пути заскочить к Уолтеру Брину или Дону Тексе – узнать мнение просвещенного нумизмата, но потом подумал, что поздновато.

Абель перевел взгляд на Каролин:

– А ты знаешь, что это за монета?

– Мне он никогда ничего не говорит.

– Это – никель с головой статуи Свободы – так ее называют, – сказал он и продолжал: – Пятицентовые никелевые монеты в Америке начали чеканить в 1866 году. На них был изображен щит. В 1883 году было принято решение перейти на другой рисунок – тот, что вы видите на этой монете, хотя в первой серии на обратной стороне не было слова «центов». Это порождало путаницу. Некоторые не знали, какова же нарицательная стоимость никеля. Этим ловко пользовались фальшивомонетчики. Они прокатывали обрез так, чтобы он напоминал гурт у золотых денег, покрывали поверхность позолотой и выдавали ее за золотую пятидолларовую монету.

Абель умолк, отхлебнул кофе, стер салфеткой белую полоску с верхней губы и снова заговорил:

– Выпуск этого пятицентовика тем не менее продолжался до 1912 года. В 1913-м он был заменен так называемым бизоньим никелем. Но и здесь Монетный двор столкнулся с проблемой. По первоначальному эскизу холм, на котором стоит бизон, выполнялся с чересчур высоким рельефом, и монеты плохо складывались в стопки. Потом этот недостаток устранили, но стал быстро стираться год чеканки. Никудышный был эскиз... Впрочем, я увлекся. Вам совсем не обязательно все это знать. Короче, последние никели с головой статуи Свободы чеканились в Филадельфии, Денвере и Сан-Франциско в 1912 году. – Абель опять умолк, сделал глубокий вдох. – На экземпляре, который вы мне любезно принесли, значится 1913 год.

– Наверное, это особый никель, – заметила Каролин.

– Да, можно сказать, особый. Известно, что существует пять экземпляров никеля с головой статуи Свободы выпуска 1913 года. Известно также, что все они изготовлены на государственном предприятии, хотя Монетный двор это отрицает. В общем, понятно, что произошло. Очевидно, к тому времени, когда было принято окончательное решение о переходе на бизоний никель, были изготовлены штампы для существующей монеты образца 1913 года. Для того, чтобы их опробовать, вероятно, и было отчеканено несколько монет. Либо какой-нибудь работник изготовил пробные образцы по собственной инициативе. Так или иначе, пять монет «уплыли» с предприятия.

Абель вздохнул, снял шлепанец с левой ноги и потер свод ступни.

– У меня избыточный вес. Говорят, это сказывается на сердце. На сердце я пока, слава Богу, не жалуюсь, но вот ногам тяжело. Вот они и дают о себе знать. Но не важно, лучше вернемся в тринадцатый год... В то время на Монетном дворе в Филадельфии служил некий джентльмен по имени Сэмюэль Браун. Вскоре он уволился и переехал в Северную Тонаванду, предместье Буффало. Там он поместил в газетах объявление, что купит пятицентовые никелевые монеты с изображением головы статуи Свободы чеканки 1913 года. Само собой, никто о таких никелях и слыхом не слыхивал. Немного погодя мистер Браун пускает слух, что ему удалось приобрести пять таких монет и что это – единственные экземпляры. Вы, конечно, догадываетесь, как он их заполучил?

– Унес с завода, – сказал я. – А объявление о покупке дал, чтобы правдоподобно объяснить, как они к нему попали.

Абель кивнул:

– И для того, чтобы придать им ценность в глазах публики. Тебе знакомо такое имя – Э. Г. Р. Грин? Полковник Эдгар Грин? Он сын Хетти Грин, знаменитой колдуньи с Уолл-стрит. Так вот, когда он вступил в права наследования, то пустился во все тяжкие, потакая своим капризам и прихотям. Одной из таких прихотей была нумизматика. Причем ему было мало одного экземпляра редкой монеты. Ему хотелось иметь их все. Поэтому он купил у Сэмюэля Брауна все пять никелей с головой статуи Свободы выпуска 1913 года.

Он хранил их всю жизнь и очень гордился ими. После смерти Грина его имущество было разделено и попало в разные руки. Монеты оказались у одного торговца, его звали Джонсон. Жил он на Среднем Западе, кажется, в Сент-Луисе или Канзас-Сити.

– Это уже не имеет значения, – вставил я.

– Может быть, и не имеет, – согласился Абель. – Как бы то ни было, мистер Джонсон распродал их поодиночке пяти разным коллекционерам. В это самое время другой коммерсант из Форт-Уэрт, Б. Макс Мель, сделал никели выпуска 1913 года самой знаменитой редкой монетой в стране. Как ему удалось это? Очень просто. Предложением купить ее. Он помещал где только можно объявления, предлагая пятьдесят долларов за экземпляр. В объявлении намекалось, что любой гражданин при удаче может обнаружить у себя в кармане среди горсти мелочи заветный пятицентовик. Делал он это для того, чтобы привлечь покупателей к каталогу раритетов, который он продавал. Не сомневаюсь, что он хорошо заработал на своем каталоге, но главное – определил судьбу никеля образца 1913 года. Ни одна американская монета не удостаивалась такой рекламы, как эта. Даже те, кто ничего не смыслил в нумизматике, знали, что никель с головой статуи Свободы чеканки 1913 года – ценная штука; это знал каждый ребенок.

Не знаю, как насчет каждого ребенка, но я действительно это знал: помню объявления, о которых говорил Абель, они еще появлялись во времена моего отрочества, и я был одним из тех наивных дурачков, кто выписал себе злосчастный каталог. Но никто из нас, мальчишек, не нашел у себя в кармане заветного никеля – просто потому, что его не могло там быть. Зато многие мои приятели начали собирать монеты, пополнив ряды фанатов-коллекционеров. Другие сделались ворами и стали искать богатство в чужих карманах.

– Ценность этой монеты, – продолжал тем временем Абель, – не поддается логическому объяснению. В лучшем случае это пробные экземпляры, в худшем – чей-то розыгрыш, граничащий с преступным действием. Так или иначе, красная цена ей – несколько тысяч. Далее, в 1881 и 1882 годах Монетный двор подготовил несколько новых моделей пятицентовиков из разных сплавов и с разными изображениями, но ни одна из них не была принята к производству. Интересные монеты, не менее интересные, чем наша, но сегодня они идут примерно по пятьсот долларов за штуку. И наконец, в 1882 году – перед массовым выпуском нашего никеля – была отчеканена пробная партия из того же металла, с теми же изображениями и легендой, но с указанием года. Очень редкая монета! По всем статьям она должна бы цениться выше никеля тринадцатого года хотя бы потому, что выпущена на законных основаниях. Тем не менее ее можно купить за пару тысяч, да и то, если найдешь желающего продать.

По лицу Каролин было видно, что она взволнована, и я понимал ее состояние. Если монета, за которую дают пару тысяч, попадает, так сказать, в низшую лигу, то мы со своим никелем играем в высшей. Она чувствовала, что нам повезло, но не знала, крупно повезло или нет, и ждала, когда Абель это скажет.

Однако Абель не спешил. Он взял тарелку, доел пирожное, потом взял чашку с кофе. Каролин налила себе еще арманьяка, отхлебнула, подождала, пока он допьет кофе, опорожнила бокал и, уперев руки в бока, сказала:

– Да не тяни ты, Абель! Сколько она стоит?

– Не знаю.

– Как это не знаешь?

– Так и не знаю. Никто не знает. Может, она годится только для счетчика на стоянке. Зачем ты притащил эту штуку мне, Бернард?

– Мне казалось, что монета тебя заинтересует, Абель. Если нет, я возьму ее домой.

– И что будешь с ней делать?

– Машины у меня нет, так что в счетчик не брошу. Может быть, просверлю в ней дырку, и пусть Каролин носит ее на шее.

– Пожалуй, так и стоит сделать, разве нет?

– Или продам.

– Кому?! Кому продашь? Кто честнее меня делает такие дела, Бернард?

– Поэтому я и принес ее тебе, Абель.

– Да, да, конечно. – Он вздохнул, выудил из кармана носовой платок и стер пот с высокого лба. – Совсем разволновался из-за этой verdammte[5] монеты. Сколько она стоит... Кто знает, сколько она стоит? Их пять экземпляров, таких монет. Если память мне не изменяет, четыре хранятся в музейных коллекциях, и только одна в частных руках. Я сам ее только один раз в жизни видел. Это было лет пятнадцать назад. Тогда она принадлежала некоему Дж. В. Макдермотту. Он не упускал случая продемонстрировать свое сокровище. На всех выставках выставлял, когда бы ни попросили. А остальное время таскал ее в кармане и всем показывал. Ни один музей не гордился своими коллекциями так, как мистер Макдермотт гордится этим никелем тринадцатого года.

– Когда монета перешла в другие руки, она принесла прежнему владельцу пятьдесят тысяч долларов. С тех пор совершено множество сделок купли-продажи. Знаю, что в 1976 году этот никель продавали уже за сто тридцать тысяч. Только не помню, была это макдермоттская монета или другая. И вот сравнительно недавно сообщали о частном аукционе. Никель тринадцатого года с изображением головы статуи Свободы был выставлен на продажу за двести тысяч долларов.

Каролин поднесла бокал к губам и опрокинула его, не замечая, что тот был пуст. Глаза ее сделались большие, как фары, и она не отводила от Абеля взгляда.

– И что же ты хочешь за эту монету? – спросил тот с глубоким вздохом.

– \"Богатств, какие и скупцу не снились\".

– Хорошее речение. Твое?

– До меня это сказал Сэмюэл Джонсон.

– То-то я слышу классическую завершенность. А вот Спиноза называл алчность разновидностью безумия, хотя в перечень болезней не включил. Ты уже дошел до той степени безумия, чтобы назвать свою цену?

– Нет, не дошел.

– Трудно, ох как трудно определить стоимость этой штуковины! Когда распродавали коллекцию Дж. У. Гаррета, испанский дублон начала прошлого века пошел за семьсот двадцать пять тысяч. Сколько принесет этот твой никель, если выставить его на аукционе? Полмиллиона? Вполне возможно. Это – чистое безумие, и тем не менее это вполне возможно.

Глаза у Каролин совершенно остекленели. Она поднялась налить себе еще арманьяку.

– Но ты не можешь выставить проклятый никель на аукцион. И я не могу. Откуда он у тебя?

Я замялся, но всего на пару секунд.

– Два часа назад он принадлежал человеку по фамилии Колкэннон.

– Гэ Эф Колкэннон? Как же, как же, знаю! Но я не знал, что у него есть никель тринадцатого года. Когда он его купил?

– Понятия не имею.

– Чем еще ты у него поживился?

– Парой сережек и дамскими часиками. Больше ничего в сейфе не было – так, разные документы, биржевые сертификаты. Ничего этого я не тронул.

– А других монет не было?

– Нет.

– Странно!.. – Абель нахмурился. – А эта монета – она не была у него в оправе или в специальном прозрачном футляре? Ни в чем таком?

– Нет, она была в плексигласовой коробочке, завернута в папиросную бумагу. В том виде, как я ее и принес.

– Непостижимо!

– Я тоже так подумал.

– Просто непостижимо! Он, видимо, только что купил ее. Такие вещи хранят в банке, разве нет? Интересно, это тот же экземпляр, который был у Макдермотта? Или он у какого-нибудь музея куплен? Музеи ведь не только пополняют свои фонды, но иногда и частично распродают, хотя предпочитают называть это не продажей, а деаквизицией. Великолепный образчик новояза, не находишь? Так где же Герберт Колкэннон ее раздобыл, а?

– Абель, я даже не знал, что она у него есть.

– Да, да, конечно. – Он снова вынул из конверта плексигласовую коробочку, развернул папиросную бумагу и достал пятак стоимостью в полмиллиона. Вставив лупу в один глаз и прищурив другой, он еще раз осмотрел его и сказал: – Нет, это не подделка. Подделок сейчас много ходит, понимаешь. Как их делают? Технология нехитрая. Берут никель 1903 года или, скажем, 1910-го, 1911-го, 1912 года, стачивают ненужную цифру, а на ее место припаивают нужную, спиленную с другой монеты. Но после такой операции обязательно остаются следы, а тут их, кажется, нет. Может быть, пробирный контроль выявит, не знаю, но я лично ничего не вижу. Кроме того, перед обработкой никель надо отдать на пробирный анализ, а это обходится в несколько сотен. Нет, я почти уверен, что монета настоящая. Рентген должен подтвердить это. Или специалист-нумизмат.

Абель опять вздохнул.

– В более удобное время я установил бы подлинность монеты, не выходя из этого здания. Но сейчас ночь, и будем исходить из того, что это – не подделка. Кому бы я мог ее продать? И за сколько? Будущий владелец никеля должен остаться анонимной фигурой. Он должен сознавать, что не сможет ни выставить никель, ни продать его. Среди любителей живописи таких коллекционеров хоть пруд пруди. К наслаждению, которое доставляют им картины, добавляется тайное удовольствие от того, что они приобретены незаконно. С собирателями монет иначе. Они меньше обращают внимание на эстетическую ценность коллекции. На первом месте у них связанный с ней престиж. Где взять такого покупателя? О, охотников найдется немало. Но с кем лучше договориться и сколько запросить?

Я налил себе еще кофе и взялся было за бутылку арманьяка, чтобы был покрепче, но подумал, что арманьяк слишком хорош для этой цели. Потом спохватился: какого черта, только что увел полумиллионную монету и жмусь из-за паршивого французского бренди ценой тридцать долларов за бутылку! Я влил золотистой жидкости в кружку, отпил; по телу разлилось блаженное тепло.

– У тебя три возможности, Бернард, – сказал Абель, вздохнув.

– Правда?

– Возможность первая. Ты забираешь эту штуковину домой и всю жизнь трясешься над своим сокровищем. У тебя вряд ли появится большая ценность, чем эта. Монета стоит по меньшей мере четверть миллиона, может быть, полмиллиона или даже больше. Только подумать, я держал ее в руках! Непостижимо! Всего несколько часов работы, и у тебя в руках целое состояние.

– Дальше.

– Возможность вторая. Ты сейчас продаешь ее мне. Плачу наличными. Выкладываю необлагаемые сотенные и полусотенные купюры.

– Сколько этих необлагаемых, Абель?

– Пятнадцать тысяч.

– Пятнадцать тысяч за вещь, которая стоит полмиллиона?

Абель не ответил.

– Возможность третья. Ты оставляешь монету мне, я продаю ее как можно дороже и половину вырученной суммы отдаю тебе. Такие дела делаются без спешки. Поспешишь – людей насмешишь. Но и тянуть ни в коем разе не следует. Может быть, я найду подходящего клиента. Может быть, эта verdammte монета застрахована в какой-нибудь компании, имеющей дело с перекупкой краденых вещей. Страхование – деликатнейшая штука, тут надо держать ухо востро. Может быть, Колкэннон недавно ее приобрел и успел застраховать. А может быть, он вообще не страхует свои монеты, считает банковский сейф лучшей страховкой. Но прежде чем отнести этот никель в банк, хотел заказать приличный футляр.

Он развел руками, вздохнул:

– Может быть, может быть, может быть, как видишь, сплошные «может быть». Я старый человек, Бернард. Забирай свою монету, избавь меня от головной боли. Зачем мне портить себе жизнь? Денег у меня хватает.

– Все-таки сколько будешь просить за монету?

– Я уже сказал тебе: не знаю. Хочешь примерную сумму? Хорошо, я возьму ее с потолка. Сто тысяч. Красивое, круглое число, разве нет? Может быть, удастся получить значительно больше, но не исключено, что и этого не получу. Все зависит от обстоятельств. Вот тебе мой ответ.

– Значит, сто тысяч.

– Может быть.

– И наша доля – пятьдесят тысяч?

– Смотри-ка, в уме сосчитал!

– А если мы берем сегодня и наличными?

– Какую я сумму называл? Ах, да, пятнадцать тысяч. Плюс две с половиной за серьги и часы. Итого семнадцать тысяч пятьсот. – Абель тоже обошелся без карандаша и бумажки. Мы оба были математическими гениями. – Я тебе вот что скажу, Бернард. Чтобы не мелочиться, давай округлим. Бери двадцать тысяч за все про все. Я не жадный.

– Или две с половиной сейчас плюс половина того, что ты выручишь за монету.

– Если она настоящая. Если я что-нибудь получу. Если найду покупателя!..

– А если сделаем так: три тысячи за сережки и часы плюс половина от выручки за монету?

Абель подумал:

– Извини, Бернард, не могу.

Я посмотрел на Каролин. У нас был выбор: сразу же по десять тысяч на нос за одну вылазку или же чуть больше десятой части суммы на обоих плюс перспектива последующего богатства и т. д.

– Решай сам, Берни.

– Я подумал, ты...

– Ага. Решай сам.

«Бери и беги, – нашептывал внутренний голос. – Бери живые деньги и черт с ними, с перспективами». Лучше синица в руках, чем журавль в небе. Внутренний советчик был не оригинален, зато зрил в корень.

Да, но стоило ли слыть за жалкого фраера, которого сгубила жадность? И вообще каково это – знать, что ты при своих десяти тысячах, а у Абеля шестизначный барыш?!

У меня есть козырь против суждения Спинозы, которое привел Абель. «Гордыня, зависть, алчность – вот в сердцах три жгучих искры, что вовек не дремлют». Это из Дантова «Ада», песня шестая. Мне сердце жгли все три эти искры, не говоря уже об эклере и арманьяке.

– О\'кей, – сказал я. – Беру две с половиной тысячи.

– Если тебе нужно хорошенько подумать...

– Меньше всего на свете мне сейчас хочется думать.

Он улыбнулся и снова стал благодушным, добрым дедушкой.

– Я сейчас, – сказал он, вставая. – Сладкого еще много, и кофе, и выпивка. Угощайтесь, дети.

Пока Абель был в другой комнате, мы с Каролин выпили в ознаменование успешного завершения сегодняшней операции. Возвратившись, Абель отсчитал пачку двадцатидолларовых купюр. Потом спросил, не возражаю ли я против сотенных. «Нисколько, – заверил я его, – я готов взять хоть миллион таких бумажек». Абель вежливо хмыкнул.

– Присматривай за никелем, – предупредил я его. – Воровство кругом.

– Ни один взломщик сюда не заберется.

– Гордий тоже думал, что никто не сумеет развязать его узел. И троянцы попались на коня. Надо помнить уроки истории.

– Гордыня губит – ты это хочешь сказать? – Он положил мне руку на плечо. – Швейцар у нас глядит во все глаза. В лифте всегда лифтер. И ты видел запоры на моих дверях.

– А пожарная лестница?

– Она у нас на фасаде. Полезешь, сразу с улицы увидят. Окно, выходящее на улицу, забрано стальной решеткой. Нет, оттуда никто не заберется. Надеюсь, что сам сумею выбраться, если вдруг пожар. – Он улыбнулся. – У меня для никеля есть такое местечко, где его никогда не будут искать. И вообще о нем никто ничего не узнает.

Глава 5

Не знаю, почему я провел остаток ночи у Каролин. Сладкое, кофе и алкоголь, треволнения, которых хватило бы на месяц обычной жизни, – все это взбудоражило и опьянило нас. Кроме того, ни у нее, ни у меня не было никаких жизненно важных дел. Я хотел, чтобы мы поехали ко мне, но к ней рано утром должна была прийти клиентка с гигантским шнауцером, – черт его знает, что это такое! Нам не попались такси на авеню Западной стороны, пришлось топать до Бродвея. Там мы взяли машину и прикатили в Деревню, где шеф начал плутать, несмотря на разъяснения Каролин. В конце концов мы плюнули и прошли пешочком пару кварталов до ее Арбор-Корт. Надеюсь, водитель не промотает полученные чаевые. Лет эдак через семь – десять, глядишь, это будет целое состояние.

У Каролин я достал из дипломата шагаловскую литографию и приложил ее к стене над плетеным креслом. (Вот, если вникнуть, еще одна причина моего путешествия в Нижний Манхэттен – доставить литографию в целости и сохранности.) Смотрелась она на новом месте неплохо, но Каролин показалось, что коврик у кресла не очень с ней гармонирует, и потому она решила сначала заказать для литографии рамку. Потом она налила себе выпить перед сном, а я стал делить добычу. Получив свою долю, Каролин пересчитала бумажки и негромко присвистнула:

– И это за одну ночь! Неплохо, а? Может быть, для настоящего грабителя это семечки, но когда живешь уходом за собаками... Знаешь, сколько шавок мне нужно выкупать, чтобы получить такие деньги?

– Много.

– Не то слово!.. Постой, кажется, ты мне малость недодал. Или вычел за Шагала?

– Ни в коем случае.

– Да, но ты мне дал двенадцать сотен, а это на полсотни меньше половины. Не хочу мелочиться, но...

– Ты забываешь о накладных расходах.

– Какие расходы? Такси? Ты заплатил туда, а я обратно, вот и все расходы.

– А «Этика» Спинозы?

– Я думала, она тебе попалась с партией книг в красивых переплетах... Или ты исходишь из ценности книги, а не из ее стоимости? Мне, конечно, без разницы, и все же...

– Я купил «Этику» в магазине Бартфилда на Пятьдесят седьмой улице. Выложил ровно сотню. Это без налога на покупку, потому что я сам зарегистрирован как книгопродавец.

– Сотню за эту книжку? – Каролин вытаращила глаза.

– А что? Цена обычная.

– Но ты сказал Абелю...

– Что она досталась мне почти даром? Да, сказал. И думаю, он поверил. И еще я думаю, что наш подарок принес нам лишних пять сотен за сережки и часы. Сама видела, как он растрогался.