Лоуренс Блок

В постели с медведем

Лежащая рядом с ним женщина удовлетворенно вздохнула и еще глубже закрылась под одеялом. Звали ее Карин, с ударением на втором слоге, и работала она программистом на фабрике ковровых покрытий. Встречались они уже трижды, каждый раз обедали и смотрели кино. После первых двух свиданий он высаживал ее у дома, где она жила, и ехал к себе, писать рецензию на только что просмотренный фильм. На третий раз она пригласила его в дом. И теперь, утолив страсть, он лежал рядом с женщиной, вдыхая ее запах, согреваясь теплом ее тела. Может, это сработает, подумал он, закрыл глаза и почувствовал, как погружается в сон. Но не прошло и десяти минут, как он проснулся, словно от толчка. Полежал, прислушиваясь к ее ровному дыханию, потом медленно выскользнул из постели, стараясь не разбудить женщину. Жила она в однокомнатной квартире, L-образной студии в высотном здании на Западной Восемьдесят девятой улице. Он собрал свою одежду, осторожно оделся в темноте, на цыпочках направился к двери. Пять замков. Он открыл их все, но дверь не пожелала выпустить его из квартиры. Вероятно, она заперла дверь не на все замки, и какой-то из них он закрыл. А теперь не знал, как найти этот самый злосчастный замок, не разбудив спящую в десяти ярдах женщину.

– Пол?

– Извини, я не хотел тебя будить.

– Куда ты собрался? Я хотела накормить тебя завтраком, не говоря уже об остальном.

– С утра мне надо поработать, – начала оправдываться он. – Вот я и хотел уйти. Но эти замки…

– Я знаю. У меня тут \"Тараканий мотель\". Войти можно, выйти – нет, – улыбаясь, она подошла к двери, покрутила замки и выпустила его.

На Бродвее он поймал такси, поехал в Виллидж. Его квартира занимала целый этаж в особняке на Банк-стрит. Он переехал туда, впервые приехав в Нью-Йорк, да так и остался. Жил там до свадьбы и после развода.

– Чего мне будет не доставать, так этой квартиры, – говорила ему Филлипс.

– А просмотров?

– Откровенно говоря, кино я сыта по горло.

Иногда он задавался этим вопросом, а случиться ли такое с ним? Он вел раздел, посвященный кино, в двух ежемесячных журналах. Поскольку издания не конкурировали между собой, в обоих он подписывался своей фамилией. Колонки значительно отличались как по духу, так и по содержанию. Для одного журнала он писал длинные и обстоятельные рецензии, выбирая фильмы интеллектуальные, претенциозные. Другому рецензии предлагались короткие, более игривые, призванные ответить лишь на один вопрос: получит ли зритель удовольствие, посмотрев тот или иной фильм. В каждой из колонок он, однако, не кривил душой и не грешил против истины. Писал то, что думал. И фильмы ему совсем не надоедали. Случалось, конечно, что на впечатление от фильма накладывалось его плохое настроение. Но в систему это не вошло, так что обычно он давал оценку объективную, с учетом достоинств и недостатков режиссера, актеров, оператора. А просмотр, как в маленьком специальном зале, так и в огромном бродвейском кинотеатре, разительно отличался от обычного киносеанса. Копия всегда самая лучшая, механик не отвлекался, сосредоточившись на вверенном ему деле, публика тихая, не шуршит пакетами с едой и не отрывает глаз от экрана, уважая работу тех, кто приложил руку к созданию фильма. Бывало, Пол ходил в кино как простой зритель, так что прочувствовал разницу на собственной шкуре. Один раз ему пришлось четырежды менять место, потому что какие-то кретины объясняли своим подружкам или приятелям, тоже полным дебилам, суть происходящего на экране. А на фильмах с молодежной тематикой зрители того же возраста вопили и орали чуть ли не больше, чем герои, на которых они смотрели. Иной раз ему казалось, что он без ума от своей работы и готов выполнять ее за бесплатно. К счастью, до того дело не дошло. Гонораров за две колонки ему вполне хватало на жизнь, тем более что транжирой он не был. Два года назад жильцы его дома объединились в кооператив, и его накоплений вполне хватило на первый взнос. Выплаты по закладной и расходы на содержание дома вполне укладывались в его месячный бюджет. Машины у него не было, как и престарелых и увечных родственников, которые бы требовали помощи, не пристрастился он и кокаину, азартным играм и великосветской жизни. Он предпочитал дешевые национальные ресторанчики, калифорнийское вино, пиджаки спортивного покроя и синие джинсы. И его доходы сполна обеспечивали выбранный им стиль жизни. С течением времени у него появлялось все больше возможностей заработать деньги и прославиться. В \"Нью-Йорк таймс бук ревью\" его попросили написать заметку в семьсот пятьдесят слов о новой книге, посвященной фильмам Кинга Видора. Местная программа кабельного телевидения несколько раз приглашала его выступить перед показом нового фильма и уже вела речь о том, чтобы предоставить ему еженедельные десять минут. Последний семестр он читал курс \"Обаяние немого кино\" в Новой школе социальных исследований: он не только заработал тысячу пятьсот долларов, но и переспал с двумя студентками, тридцатитрехлетней домохозяйкой из Ямайка-Хейтс и тридцативосьмилетней матерью-одиночкой, которая жила с дочкой в крошечной трехкомнатной квартире в восточной части Девятой улицы.

Придя домой, он разделся, принял душ. Вытерся, повернулся к кровати. Большой, двуспальной, с выдвижными ящиками и книжной полкой над изголовьем. Он застилал ее каждое утро. Во время семейной жизни с Филлис кровать целыми днями оставалась разобранной, но он начал застилать ее, как только жена съехала, и более не изменял этой привычке. Чтобы, говорил он себе, не превратится в одного из тех неопрятных старых холостяков из английских шпионских фильмов.

Он лег на постель, положил голову на подушку, закрыл глаза. Подумал о фильме, который посмотрел этим вечером, и об эфиопском ресторане, куда они с Карин зашли потом. Если в какой-то стране случался голод, часть ее граждан оказывалась в Соединенных Штатах и сразу открывала ресторан. Сначала бангладешцы, теперь эфиопы. Кто, гадал он, будет следующим?

Он подумал о Карин, ее имя, внезапно дошло до него, рифмовалось с округом Марин, примыкающим с севера к Сан-Франциско. Впервые прочитав название округа в газете, он решил, что ударение ставится на первом слоге, и долго неправильно произносил это слово, пока Филис не сочла за труд поправить его. С Карин он такой ошибки не допустил: еще до первой встречи он знал, как правильно произносить ее имя и… Нет, подумал он, не получится. Что он пытается доказать? Кого хочет одурачить? Он вылез из кровати. Подошел к стенному шкафу, достал с верхней полки медведя.

– Привет, – бросил он медведю (если уж спишь с медведем, почему с ним не поговорить). – Давно не виделись, приятель.

Он вновь забрался в постель, обнял медведя. Закрыл глаза. Заснул.

Началось все довольно неожиданно для него самого. Не то чтобы он сознательно собрался купить набивную игрушку, которая составляла бы ему компанию на ночь. Он полагал, что есть взрослые мужчины, так и поступающие, причем не видел в этом ничего дурного, но с ним все вышло иначе. По-другому. Он купил медведя для девушки. Ее звали Сибби, сокращенно от Сибил. Юная, очаровательная, она два года как выпорхнула из Скидмора и теперь работала младшим помощником продюсера в одной из телекомпаний. Возможно, для него она была слишком молода, но с другой стороны, любила просмотры, национальные рестораны и мужчин, предпочитающих носить пиджаки спортивного покроя и синие джинсы. Пару месяцев они виделись раз или два в неделю. Часто, но не всегда, ходили на просмотр. Иногда он оставался в ее квартире неподалеку от Гремейси-Парк. Обычно – она у него на Банк-Стрит. Именно в своей квартире она завела разговор о набивных игрушках. О том, как в детстве спала с целым зоопарком, да и потом, в старших классах школы, укладывала их рядом с собой. Когда же она поступила в колледж, мать заставила ее избавиться от них. Сибби собрала всех своих плюшевых любимчиков и отвезла в какую-то благотворительную организацию, распределяющую игрушки среди детей бедняков. Оставила она лишь одну игрушку, медведя Бартоломео, которого хотела взять с собой в Скидмор. Но в последнюю минуту передумала, опасаясь, что сокурсницы ее засмеют. Когда же она приехала домой на День благодарения, выяснилось, что мать выкинула медведя, решив, что Сибби именно для этого его ей и оставила.

– После этого я начала спать с парнями, – объяснила Сибби. – Хорошо, сука, я тебе покажу, подумала я, и показала. Совсем не потому, что меня тянуло к противоположенному полу, хотя и ненависти к нему я не испытывала.

– Причина в том, что ты хотела спать с медведем.

– Именно так, – кивнула Сибби. – Теперь ты понимаешь, кто ты для меня? Заменитель старого большого плюшевого медведя.

История эта его тронула. Чувствовалась в ней неподдельная детская обида, и на следующий день он не колебался ни секунды, когда, проходя мимо \"Джинджербред хауз\", увидел в витрине медведя. Цена у него оказалась выше, чем предполагал Пол, но недостатка в деньгах он не испытывал, поэтому решил не останавливаться на полпути. Расплатился по кредитной карточке и получил большого медведя. Едва не отдал его Сиббе в первую же ночь, которую они провели вместе, но потом решил, что разговор еще слишком свеж в ее памяти. Пусть она думает, что он долго колебался, прежде чем перешел к действиям. Лучше ему выждать несколько дней, а потом сказать: \"Слушай, твоя история не выходит у меня из головы. Вот я и решил, что медведь тебе просто необходим\". Поэтому ту ночь они провели в его постели вдвоем, а медведь – один, на полке шкафа. В следующий раз они встречались через пять дней, и он отдал бы ей медведя, но они поехали к ней. Не мог же он тащить игрушку на просмотр фильма Вуди Аллена и в таиландский ресторан. Неделей позже, в полной уверенности, что они приедут к нему, он, застилая постель, положил медведя на среднюю подушку, так, чтобы толстые передние лапы оказались на покрывале.

– Ой, это же медведь! – воскликнула бы она. А он ответил бы: \"Ты знаешь, в моем договоре квартиросъемщика есть пункт, запрещающий держать медведя. Как, по-твоему, ты станешь ему хорошей хозяйкой?\" Да только обернулось все по-другому. Они пообедали, посмотрели фильм, а когда он предложил поехать к нему, она неожиданно спросила: \"Пол, не могли бы мы где-нибудь выпить? Нам надо поговорить\". Говорила, впрочем, только она. Он же сидел, держа в руках бокал вина, из которого не выпил ни капли, пока она объясняла, что раз или два в неделю видится еще с одним человеком, поскольку ни он, Пол, ни она, Сибби, в их отношениях не претендовали на эксклюзив, и вот с этим человеком у нее стало настолько серьезно, что наступил момент, когда она уже не считает себя вправе видеться с кем-то еще. Например, с Полом. Ему пришлось признать, что она выбрала не самый плохой способ распрощаться. Он, конечно, подозревал, что рано или поздно их роман подойдет к концу, но случилось это уж очень рано. Он посадил ее в такси, сам сел в такси и поехал домой, где его ждал медведь. И что теперь? Послать ей медведя? Нет, только не это. Она решит, что он купил ей медведя после того, как она его бросила, в надежде, что она еще передумает. Так что медведь вернулся в шкаф. И остался там. Как выяснилось, избавиться от медведя на удивление сложно. Медведь – не коробка конфет или флакон одеколона. Он не мог подарить медведя кому попадя. Такой подарок можно делать только на определенной стадии отношений. А многие из его романов не доживали до, так сказать, медвежьей стадии. Однажды он едва не допустил серьезную ошибку. Он встречался с одной женщиной, отличающейся очень твердым характером. Звали ее Клаудиа, работала она в библиотеке одной фирмы с Уолл-стрит. Как-то вечером она начала ругать свое бывшего мужа: \"Он не хотел, чтобы у него была жена. Он хотел иметь дочь, ребенка, и воспринимал меня только в этом качестве. Я удивляюсь, как это он не покупал мне барби и плюшевых медвежат\". А он-то уже собрался подарить ей медведя! Слава Богу, она вовремя предупредила его. Он не любил, когда его подарки прямиком оправляли в контейнер для мусора. И тут же понял, что больше у него нет желания общаться с Клаудиа. Точной причины возникшей неприязни он назвать не мог, но как-то не хотелось знаться с женщиной, которой он не мог подарить медведя.

А потом он увидел смешные карикатуры в магазине на Гудзон-стрит, где продавали охотничье снаряжение, с подписями: \"СЛУЧАЕТСЯ, ТЫ ДОБИРАЕШСЯ ДО МЕДВЕДЯ\" И \"БЫВАЕТ, МЕДВЕДЬ ДОБИРАЕТСЯ ДО ТЕБЯ\". Он истолковал их по-своему: рано или поздно, ты будешь спать с медведем.

Наконец, это произошло, в обычный, ничем не запоминающийся день. Он писал рецензию на биографию (Синди Гринстрит: нерассказанная история) и никак не мог добиться желаемого результата. Пообедал он один в греческом ресторане, взял напрокат видеокассету с «Касабланкой», посмотрел фильм со стаканом вина в руке, произнося знакомые фразы вместе с актерами. Вино и фильм закончились одновременно. Он разделся и лег спать в постель. Полежал, дожидаясь прихода сна, но пришла мысль о том, что он, с какой стороны не посмотри, самый одинокий и несчастный из всех его знакомых. Он сел, изумляясь на самого себя. Мысль эта абсолютно не соответствовала действительности. Ему нравилась жизнь, которую он вел, у него был широкий круг общения, он мог назвать многих, куда более одиноких и несчастных, чем он. Винные мысли, подумал он. In vino stupiditas. Он отбросил от себя эту мысль, но сон по-прежнему не приходил. Он ворочался и ворочался, пока шестое чувство не направило его к шкафу. Там уже несколько месяцев терпеливо сидел медведь.

– Привет. Придется вспомнить детство. Тоже не можешь спать, дружище?

Он отнес медведя в кровать. Поначалу чувствовал себя круглым дураком, но с медведем ему стало куда уютнее. А в том, что приносит уют, не может быть ничего дурацкого. Закрыв глаза, он увидел Богарта, хлопающего по спине Клода Райнса.

– С этого момента может начаться большая дружба, – воскликнул Богарт. Пол заснул, не дождавшись продолжения. С той поры каждую ночь, хотя случались и исключения, он спал с медведем. Без медведя он спал плохо. Пару раз оставался на ночь у женщин, но понял, что толку от этого не будет. Одной пришлось объяснять (матери-одиночки с Девятой улицы), что все в особенности его психологии: он не может спать, когда рядом с ним лежит другой человек.

– Да это невроз, Пол, – уверенно заявила женщина.

– Я знаю, – кивнул он. – И пытаюсь избавиться от него с помощью психоаналитика.

Он солгал. К психоаналитикам он не обращался. Была у него мысль поговорить насчет медведя с давним добрым другом, практикующим психоаналитиком, но он решил, что это лишнее. Ситуация напоминала известный анекдот, когда пациент жалуется врачу: \"Доктор, мне больно, когда я это делаю!\" А доктор вполне резонно отвечает: \"Так не делайте!\"

Если без медведя он спать не мог, значит, нечего залезать без него в кровать. С год тому назад он поехал в Олбани на симпозиум, посвященный творчеству Орсона Уэллса. Поселили его в отделе «Рамада», и после первой бессонной ночи он всерьез подумывал о том, чтобы пойти в магазин и купить другого медведя. Разумеется, не пошел, но вторую ночь пожалел об этом. К счастью, третьей ночи не последовало. Как только программа симпозиума завершилась, он взглянул на чек, чтобы убедиться, что гонорар выплачен полностью, схватил чемодан, сел в поезд и укатил в Нью-Йорк, где проспал двенадцать часов с медведем в обнимку. А несколько месяцев спустя, собираясь на фестиваль в Пало-Альто, он засунул медведя в дорожную сумку. И каждое утро прятал там, опасаясь, что его найдут горничные, зато ночью спал в свое удовольствие. На утро после ночи с Катрин он поднялся, застелил кровать, убрал медведя в шкаф. Медведь сидел на полке, ни на что не жалуясь. Он снова закрыл дверь. Это не очередной фильм Стивена Кинга, сказал он себе, когда в медведя вселяется чья-то душа и требует, чтобы его вытащили из шкафа. Он мог представить себе такой фильм, мог сесть за стол и написать сценарий. Медведю не нравиться увлечение Пола, он ревнует к женщинам, которые входят в жизнь Пола, и он находит медвежий способ разделаться с ними. К примеру, душит их в своих объятиях. А в конце Пола сажают в тюрьму за убийства. С радостной перспективой провести за решеткой все отпущенные ему дни, которые будут перемежаться с бессонными ночами. А детектив, расследовавший убийства, или даже прокурор, возьмет медведя и бросит его в шкаф, чтобы однажды, непонятно по какой причине, достать его оттуда и взять с собой в постель. Последним кадром стал бы крупный план морды плюшевого медведя, безусловно улыбающейся. Пол постарался побыстрее забыть об этих фантазиях. Ни он, ни его медведь, слава Богу, не жили в мирах Стивена Кинга. В медведе не было ничего живого. И нет нужды убеждать себя, что сработал его какой-нибудь маг, заложивший в него душу, неведомую для посторонних. На бирке ясно значилось, что сделали медведя в Корее, на фабрике, рабочие, которых нисколько не заботило, какой товар выходит у них из под рук, плюшевые медведи, галстуки-бабочки или сетки для бадминтона. Если ему спалось лучше, когда медведь лежал в его кровати, если в компании медведя он находил покой, это касалось его одного. Эксцентричность свойственна каждому человеку. И у всех проявляется по-разному. Его причуда никому не приносила вреда. И тем более незачем наделять медведя чувствами живого человека. Он – лишь элемент этой причуды.

Два дня спустя он оставил медведя в кровати. Голова покоилась на подушке, лапы легли на покрывало. Не потому, что внушил себе, будто медведю плохо в шкафу. Причина в том, что негоже лишать медведя солнечного света. Не только негоже. Нечестно. Когда все люди Америки выходят из своих шкафов, вернее футляров, пристало ли ему запихивать туда медведя? Он позавтракал, посмотрел программу «Доханью», принялся за работу. Оплатил какие-то счета, ответил на письма, подработал эссе для академического ежеквартального издания. Поставил воду для кофе, а пока она закипала, зачем-то заглянул в спальню, где наткнулся на медведя.

– Тут и сиди, – бросил он.

Он заметил, что стал меньше встречаться с женщинами. Ну, не то чтобы меньше. Он с той же частотой приглашал их на просмотры, только отношения с ними становились более платоническими. Он приглашал бывших любовниц, с которыми сохранил дружеские отношения. Женщин, которые не привлекали его физически. Смотрел фильмы в компании друзей-мужчин, коллег. Он начал задумываться, а не теряет ли он интереса к сексу. Вроде бы нет. В постели с женщиной он не сачковал, отрабатывал на все сто. Разумеется, он теперь не оставался у женщин на ночь и перестал приводить их к себе, однако игры под одеялом доставляли ему ничуть не меньше удовольствия. И если случалось это не так часто, как прежде, то могло лишь свидетельствовать о его вступлении в пору зрелости. Секс, наконец-то, занял в жизни соответствующие ему место, так что причин для волнения не было, не так ли?

В феврале начался еще один кинофестиваль. В Буркина-Фасо. Приглашение он получил в декабре. Его включили в состав жюри, предложили неплохой гонорар плюс оплату всех расходов, включая перелет первым классом на самолете компании \"Эйр Африка\". Название компании подсказало ему, где находится Буркина-Фасо. О существовании такой страны он не имел ни малейшего понятия, а тут догадался, что расположена она в Африке. Телефонный звонок принес много новой информации. Буркина-Фасо прежде называлась Верхней Вольтой. На ее почтовых марках – кстати, они имелись в коллекции, которую он собирал в детстве, – значилась Haute-Volta. В бывшей французской колонии по-прежнему говорили главным образом по-французски, а также на местных племенных диалектах. Нашел он Буркина-Фасо и на карте: в Западной Африке, к северу от экватора и югу от Сахары. Ежегодный кинофестиваль, третий по счету, еще не утвердился среди самых значительных событий киногода, но буркина-фасойцы (или как там они себя называли) уже показали себя исключительно радушными хозяевами, а тамошний климат в феврале мог дать сто очков вперед нью-йоркскому. \"Моя Мариза летала туда в прошлом году, – сказал ему приятель, – и до сих пор не дает говорить ему об этом. Не следует упускать такой возможности. Настоятельно рекомендую поучаствовать\". Но как взять с собой медведя?

Он получил визу, ему сделали прививку от желтой лихорадки (прививка гарантировала иммунитет на десять лет, в течении которых он мог безбоязненно ездить в те ужасные места, где свирепствовала эта болезнь), он начал принимать хлорохинин, как профилактическое средство от малярии. Он пошел в \"Банную республику\" и купил одежду, как его там заверили, подобающую случаю. Он пару раз позвонил и получил заказ на статью из тридцати пяти сотен слов плюс фотографии для журнала, распространяемого одной компанией среди своих пассажиров. Самолеты вышеуказанной компании ни в Буркина-Фасо, ни в близлежащие страны не летали, однако статью они все равно хотели получить. Но он не мог взять медведя. Он представлял себе обряженного в военную форму африканца, извлекающего из сумки медведя и вопрошающего, что это такое и зачем владелец багажа привез это с собой. Он видел себя, красного как рак, в окружении других гостей фестиваля, сверлящих его недоуменными взглядами. Он мог представить себе Гэри Гранта или Майкла Кайна, играющих эту сцену и с честью выходящих из столь щекотливой ситуации. А вот насчет него самого такой уверенности не было. Да и куда он мог засунуть набивное животное длинной двадцать семь дюймов? Он-то хотел обойтись только ручной кладью, не доверяя багаж заботам компании \"Эйр Африка\". Если он брал медведя, сумку с ним пришлось бы сдавать в багаж. И если б его не потеряли на первом этапе полета, от Нью-Йорка до Дакара, то медведь наверняка бы исчез на втором, между Дакаром и Уагадугу, невыговариваемой столицей Буркина-Фасо.

Он пошел к доктору и выписал рецепт на секонал. Полетел сначала в Дакар, потом в Уагуанду. Медведь остался дома. По прибытии таможенный осмотр не доставил ему никаких хлопот. Встретили его с большим почетом, как очень важную персону. Женщина-великанша скоренько провела его через таможню: ему даже не пришлось открывать чемодан. Он мог бы пронести медведя, мог бы пронести пару «узи» и гранатомет. Никто и ухом бы не повел. Секонал, медвежий заменитель, сразу же доказал свою несостоятельность. Снотворное он принимал лишь однажды, в ночь перед операцией по удалению аппендицита. Чертова таблетка не позволила ему ни на секунду сомкнуть глаза. Потом он узнал, что медикам известны случаи такого вот анормального действия снотворного. Правда, их можно пересчитать по пальцам. Он предположил, что смог бы перебороть анормальный эффект увеличением дозы, но буркина-фасовцы щедро наливали гостям как вино, так и более крепкие напитки, на удивление хорошим оказалось и местное пиво, а он знал, какой опасный коктейль представляет смесь спиртного и барбитуратов. Эта комбинация оправила в мир иной не одну кинозвезду, вроде бы обозревателю не имело смысла идти по их стопам. Он бы все равно не заснул, убеждал он себя, даже с медведем. Сказались две веские причины: роман с польской актрисой, говорящей на английском так же хорошо, как и он говорил по-польски (\"Эта польская старлетка, – рассказывал он друзьям дома, – почему-то решила, что проложит путь на съемочную площадку через постель писателя\"), и дизентерия, которую буркина-фасойцы воспринимали как легкую простуду.

– Они даже не заглянули в мой чемодан в Уагудугу, – поделился он с медведем, – но в Джей-Эф-Кей устроили настоящий шмон. Не могу даже представить себе, что, по их мнению, можно привезти из Буркина-Фасо. Там просто ничего нет. Я купил пару ниток бус и маску, которая будет неплохо выглядеть на стене, если найти ей удачное место. Но только представь себе, как этот клоун в таможенной форме вытаскивает тебя из чемодана!

Они могли бы и распороть медведя. Такое случалось, во всяком случае, он полагал, что случалось. Контрабанда-то процветала. Люди незаконно перевозили через границу наркотики, алмазы, секретные документы и еще Бог знает что. Опытный контрабандист не остановился бы перед тем, чтобы использовать куклу или набивную игрушку для провоза контрабанды. Медведя бы вспороли, осмотрели его внутренности, зашили бы вновь, не причинив никакого вреда. Но мысль эта вызывала у него отвращение.

В одну из ночей он увидел медведя во сне. Сны ему снились редко, и вспоминал он их с трудом, отрывочно. А вот этот четко отпечатался в памяти, словно увиденный на экране фильм. Ведь сон отличается от кино только тем, что в первом человек не только зритель, но и участник. История оказалась чем-то средним между «Пигмалионом» и «Царевной-лягушкой». Медведь, как ему дали понять, заколдован. И если медведь сможет вызвать любовь человека, то эта любовь вызволит его из медвежьего обличия и превратит в идеального партнера для того, кто его полюбит. Поскольку он отдал сердце медведю, то заснул, сжимая его в объятиях, чтобы проснуться, прижимая к груди женщину своей мечты. Проснулся он, вцепившись в того же медведя. И слава Богу, подумал он.

А потом он встретил экзотическую женщину. Родина – Цейлон, мать – сенегалка, отец – англичанин. Выросла она в Лондоне, училась в колледже в Калифорнии и недавно переехала в Нью-Йорк. Высокие скулы, миндалевидные глаза, великолепная фигура, внешность, образно говоря, универсальная. В какой бы национальный ресторан не приводил ее Пол, везде она казалась своей. Звали ее Синдра. Познакомились они на его лекции в Нью-йоркском университете. Он рассказывал о юморе в фильмах Хичкока, и из всех вопросов только ее показался ему интересным. После лекции он пригласил Синдру на просмотр. Потом они встречались трижды, и он убедился, что желания смотреть новые фильмы у нее никак не меньше, чем у него. Опять же, ее отличал хороший вкус. Все четыре раза она уезжала домой на такси. Поначалу он только этому радовался, но на четвертый раз желание овладеть ею пересилило намерение закончить вечер в городом одиночестве. Он наклонился к окошку такси и спросил, не хотела бы она продолжить общение.

Деанна Рэйборн

– Я с удовольствием, – заверила его Синдра. – Но не сегодня, Пол. Не сегодня, дорогой, у меня…

Опасное сотрудничество

Что? Головная боль? Муж? Что?

Deanna Raybourn: “A Dangerous Collaboration”, 2019 Перевод: И. Толок
Он позвонил ей утром, пригласил на очередной просмотр через два дня. Сначала фильм, после – тоголезский ресторан. Блюда ему понравились, обжигающе горячие.

Всем бесстрашным авантюристам, которые только и ждут начала своих путешествий…
– Наверное, в Того голод, – поделился он с ней своими предположениями. – Правда, я об этом не слышал.

– За всем не уследишь. А кормят здесь очень вкусно.

Глава 1

– Ты совершенно права, – он накрыл ее руку своей. – Мне так хорошо. И не хочется, чтобы вечер подходил к концу.

Лондон, Март 1888



– Мне тоже.

— Какого дьявола ты собралась уезжать? Что ты имеешь в виду? — требовательно спросил Стокер.

– Поедем к тебе?

Он оглядел наполовину упакованный саквояж на моей кровати, в который я складывала запасную блузку и Magalhães’s Guide to Portuguese Lepidoptery. Справочник оказался тяжелее, чем я ожидала. Меня ввело в заблуждение приложение, посвященное бабочкам Мадейры и ярким мотылькам, встречающимся только на Азорских островах.

— Именно то, что сказала. Я пакую свой саквояж. Когда соберусь, покину это место и сяду на поезд, идущий до побережья. Там я сойду с поезда и пересяду на корабль. А когда он остановится на Мадейре, сойду на берег.

– Лучше к тебе.

Мой голос сел от волнения. Я боялась рассказывать Стокеру о своих планах, ожидая что-то вроде легкого взрыва: я добилась экспедиции (пусть даже незначительной), в которую его не пригласили. Вместо этого он принял известие с арктическим холодом. Я обвиняла в этом его аристократическое воспитание. И его нос. Очень легко смотреть свысока на других, когда у тебя нос, которому позавидовал бы римский император.

На Банк-стрит они приехали на такси. Медведь, естественно, лежал в постели. Пол устроил Синдру в гостиной, налил ей бокал вина, а сам пошел в спальню, чтобы убрать медведя. Синдра увязалась за ним.

Я не могла винить его. Мы естествоиспытатели, и нас не могло не злить вынужденное пребывание в Лондоне. Каждый из нас жаждал открытого моря, небес, простирающихся до бесконечности, горизонтов, манящих к пахнущим специями ветрам. Вместо этого граф Розморран нанял нас для каталогизации обширных коллекций его семьи — довольно интересной, хотя и скромно оплачиваемой работы, которая со временем иссушивала душу. Сколько чучел мартышек может пересчитать человек, пока не взбунтуется? Мысль, что я сбегаю от доброжелательного работодателя, бросив напарника на этих галерах, рассердила бы самого благородного человека. А Стокер, как и я, не был лишен здорового эгоизма.

– О, плюшевый медведь! – воскликнула она. Он не знал, что и сказать, потом ляпнул: \"Моей дочери\".

— На Мадейру?

– Я не знала, что у тебя есть дочь. Сколько ей лет?

— На Мадейру.

Он сложил руки на груди.

– Семь.

— Могу я поинтересоваться предполагаемой продолжительностью экспедиции?

– Вроде бы ты развелся раньше.

— Можешь, но тебя разочарует ответ. Я еще не планировала точно, ожидаю, что буду отсутствовать несколько месяцев. Возможно, до осени.

— До осени, — повторил он, растягивая слова.

– А что я сказал, семь? Я имел в виду одиннадцать.

— Да. Ищи меня в «поре туманов, зрелости полей».

– Как ее имя?

Ни моя слабая попытка пошутить, ни реверанс его любимому Китсу не смягчили сурового выражения лица Стокера.

— И ты хочешь поехать одна.

– Нет у нее имени.

— Вовсе нет, — возразила я, кладя в сумку банку с кремом для лица. — Леди Корделия и я едем вместе.

– У твоей дочери нет имени?

Он фыркнул от смеха, которому явно не хватало веселья.

– Я думал, ты про медведя. Мою дочь зовут э…а… Пола.

— Леди Корделия! Ее единственный опыт вояжа на корабле — круизный пароход. Ее представление о путешествии без удобств — отсутствие второго лакея. И я боюсь даже думать о том, что Сидони скажет по этому поводу.

Я поморщилась при упоминании о надменной французской камеристке леди Корделии.

– Аполла? Женское сокращение от Аполлона?

— Она не едет.

– Именно так.

Его рот раскрылся от удивления, и Стокер оставил позу ледяного презрения.

— Вероника, ты не можешь говорить всерьез. Знаю, ты мечтаешь стряхнуть с себя лондонские туманы, так же как и я. Но тащить леди Корделию на остров посреди Атлантики абсолютно не имеет смысла. С таким же успехом ты можешь потащить ее на Северный полюс.

– Необычное имя. Мне нравиться. Ты придумал или жена?

— Никогда не интересовалась полярными экспедициями, — ответила я с легкостью, которой не чувствовала. — Там нет бабочек.

Господи!

Он схватил меня за плечи, его пальцы почти касались моих ключиц.

— Если это из-за того, что я сказал сегодня, из-за того, что я почти сказал…

– Я.

Я подняла руку.

– А у медведя имени нет?

— Конечно, нет.

Жалкая попытка солгать. Правда заключалась в том, что под влиянием момента мы почти признались в чувствах, о которых не следовало говорить. Я чувствовала его руку на моей талии, как пылающее клеймо. Его дыхание шевелило прядь моих волос. Горячие, импульсивные слова уже дрожали на моих губах. Если бы старший брат Стокера, виконт Темплтон-Вейн, не помешал нам… Об этом не стоит даже думать.

– Еще нет. Я недавно купил его, и она спит с ним, когда остается у меня на ночь. Я сплю в гостиной.

После ухода виконта, я пила чай tête-à-tête с леди Корделией (сестрой лорда Розморрана и нашим другом). К тому времени, когда мы разделили последний кекс, было принято решение, которое удивит и, возможно, рассердит наших мужчин. Лорд Розморран повел себя с характерной для него добродушной неопределенностью. Он выдвинул робкие возражения лишь осознав, что отсутствие сестры означает необходимость заботиться о собственных детях.

– Да, я так и подумала. А фотографии у тебя есть?

— Пригласи одну из теток, чтобы помочь тебе, — наставляла леди К с непривычной безжалостностью. — Я совершенно истощена, мне необходим отпуск.

– Медведя? Извини, ты, конечно, спрашиваешь про дочь.

Лорд Розморран сразу сдался и предложил финансировать проект. Стокер был чертовски несговорчив. Не в последнюю очередь из-за несказанного, повисшего между нами и не дающего легко дышать.

– Конечно. Как выглядит медведь, я уже знаю.

Я затолкала последнюю блузку в сумку

– Это точно.

— Это к лучшему. Дело с экспедицией Тивертона было слишком сложным. Немного тишины и покоя нам не повредят.

– Так есть?

На первый взгляд это было сносное оправдание. Мучительное расследование, которое мы только что завершили[1], включало безрассудные приключения и телесные повреждения. Но и Стокер, и я в равной мере стремились к таким эскападам. Не физическое истощение гнало меня из умеренного климата побережья Англии. Причиной было недавнее столкновение с бывшей женой Стокера, Кэролайн де Морган, монстром в юбке. Она почти уничтожила Стокера своими махинациями — о, как я желала бы отплатить ей тем же. Но месть — бесполезное занятие. Я предоставила Кэролайн ее судьбе, полагая, что со временем она получит по заслугам. Меня беспокоили сильные эмоции, которые вызывал во мне Стокер, и дилемма: что делать с ними.

– Дерьмо.

Невозможно оценить чувства с хладнокровием и бесстрастностью ученого, проводя столько времени вместе. В конце концов, экспертиза бабочки не проводится в поле; образец внимательно рассматривается на свету, оцениваются и его красота, и изъяны. Так же я собиралась поступить с моими чувствами к Стокеру, хотя не поделилась с ним этими намерениями. Зная, как глубоко он был ранен Кэролайн, я не хотела причинить ему лишнюю боль.

– Прости, но…

К счастью, леди Корделия отчаянно настаивала на немедленном отъезде. Я ухватилась за ее приглашение, решившись на побег и не раскрывая наших подлинных целей даже Стокеру.

Я застегнула сумку

– Да черт с ним! – он махнул рукой. – Нет у меня никакой дочери, детей у нас вообще не было. Я сам сплю с медведем. Глупая, знаешь ли, история, но я не могу заснуть, если не беру в постель медведя. Я понимаю, как нелепо это звучит.

— Боюсь, мне не о чем будет писать, кроме как о бабочках. Не удивляйся, если я окажусь плохим корреспондентом. И ты не обязан писать. Уверена, у тебя найдутся более интересные занятия. Заранее прошу прощения, вероятно, без меня ты немного отстанешь с коллекциями.

Что-то блеснуло в ее темных миндалевидных глазах.

— Я отлично справлюсь один, — ответил он, отвернувшись, выражение его лица было совершенно пустым. — Я всегда справляюсь.

– По-моему, звучит очень мило.

* * *

Как без сомнения и было задумано, напутствия Стокера преследовали меня все шесть месяцев.

У него даже повлажнели глаза.

Мадейра — красивая, пышная, ароматная — предлагала огромные возможности для лепидоптеролога. Однако чаще, чем хочется признаваться, посреди пылкой погони за малышом Lampides boeticus, лениво порхающим в душистом ветерке, я застывала, позволяя сети бесполезно упасть. Статьи для различных публикаций остались ненаписанными. Ручка неподвижно лежала в руке, пока мой разум бродил.

– Я никому об этом не говорил. Глупо, кончено, но…

Каждый раз мои мысли возвращались к Стокеру, как голуби, спешащие домой на ночлег. И каждый раз я увертывалась от них, не позволяя себе долго думать о нем. Так ребенок учится не держать руку близко к пламени.

– Совсем и не глупо. И ты никак не назвал медведя?

Летом, когда поздноцветущая жакаранда рассыпала по острову медовый мускус аромата, появилась необходимость (по многим причинам, не буду их подробно описывать) вызвать доктора для нас обеих. К тому времени, когда мы восстановили силы, прошло полгода. Наши мысли снова обратились к Англии.

– Не знаю.

Долгими днями мы отдыхали на веранде арендованной виллы, как греющиеся на солнце ящерицы. Мы обе стали стройнее, чем когда отправились в путь. Бледно-молочная кожа леди Корделии, несмотря на ее вуали и широкие поля, покрылась коричной пудрой веснушек, но я откидывала шляпу, поворачивая лицо к к солнцу.

— Вы кажетесь воплощением здоровья, — сказала она мне, когда мы сели на корабль в порту Фуншала. — Кто бы подумал, что вы находились под наблюдением врача.

– Можно я посмотрю? Одежды нет. Только желтая лента на шее, а это нейтральный цвет, не правда ли? И, разумеется, анатомического соответствия нет, как у тех кукол, что продают детям, у которых не хватает ума играть в больницу. – Она вздохнула. – Похоже, твой медведь бесполое существо.

Я стащила свободный жилет моего дорожного костюма.

— Вы так думаете? Я — кожа и кости, и вы ненамного лучше. Но славные девонширские сливки и тарелка английского ростбифа будут лучшим лекарством.

– А вот мы, с другой стороны, нет.

Рассеянно глядя вдаль, она взяла меня за руку.

– Согласна с тобой, мы – нет.

— Как вы думаете, они скучали по нам?

Частота писем подсказывала, что так и есть. «Частота» было не совсем подходящим словом. Каждый почтовый корабль привозил свежую почту. Граф и его дети регулярно писали леди Корделии, я тоже получила свою долю писем. Коллегам-лепидоптерологам всегда есть что сказать, и еженедельно приходили письма от лорда Темплтона-Вейна. Виконт писал в непринужденной разговорной манере о текущих делах и общих интересах, и по прошествии нескольких месяцев переписки мы подружились.

Медведь остался с ними в постели. Абсурдно, конечно, заниматься любовью в компании медведя, но, наверное, еще абсурднее убирать его в шкаф. Да и особенной разницы не было. Они слишком увлеклись друг другом, чтобы замечать медведя. Наконец биение их сердец вернулось к нормальному ритму, воздух охладил влажную от пота кожу. Несколько слов, несколько фраз. Дремота. Он лежал на боку, с медведем в руках. Она прижималась к нему сзади. Сон, блаженный сон. Он проснулся, обнимая медведя, но его самого никто не обнимал. Постель наполнял ее запах. Синдра, однако, исчезла. Поднялась глубокой ночью, оделась и удалилась. Он позвонил ей около полудня.

И от Стокера? Ни одного слова. Ни одной строчки, набросанной на грязной открытке. Ни одного постскриптума, добавленного к письмам брата. Ничего, кроме молчания, красноречивого и обличающего. Я испытывала глубокое и совершенно иррациональное чувство обиды. Я дала ему понять, что не собираюсь писать и не ожидаю писем от него. И все же. Каждая доставка почты без вестей от Стокера была насмешкой, выражавшей гнев так же красноречиво, как и любые слова.

– Наверное, я не найду слов, чтобы описать наслаждение, которое ты доставила мне прошлой ночью.

Пришлось строго напомнить себе, что сама посеяла семена этой ссоры. Теперь нечего жаловаться, что не нравятся плоды, которые они принесли.

Стоя рука об руку с леди Корделией на палубе корабля, несущего нас домой, я думала, какой прием могу ожидать.

– Я тоже в восторге.

* * *

– Я проснулся с желанием обнять тебя. Но ты исчезла.

— Что, во имя семи кругов ада, ты имеешь в виду? Что значит, ты хочешь «одолжить» мисс Спидвелл? Ради бога, она не зонт, — пробурчал Стокер в ответ старшему брату, когда виконт вошел в нашу мастерскую.

Такие вопросы часто составляли основную часть речи Стокера; я научилась их игнорировать.

– Я не могла заснуть.

— Кроме того, она вернулась домой всего два дня назад. Сомневаюсь, что успела распаковать свои вещи.

– Я даже не слышал, как ты уходила.

Лорд Темплтон-Вейн оскалил зубы в том, что глупый человек мог принять за улыбку. Он перевел взгляд с трухлявого чучела буйвола на кучу гнилых опилок, которые Стокер деловито из него вынимал.

– Я не хотела тебя будить. Ты спал, как младенец.

— Стокер, как приятно тебя видеть! Я не заметил тебя за этим буйволом. Бесспорно, совершенствуешь свое ремесло.

Стокер был историком-натуралистом, и ему довольно часто выпадала участь восстанавливать грязные образцы таксидермического искусства. Задница буйвола была далеко не худшим местом, где я видела голову Стокера.

– С медведем в руках.

Его светлость цокнул языком, пренебрежительно взглянув на младшего брата.

– Я не могла оторвать от тебя глаз. Так сладко ты спал.

— Кроме того, думаю, мисс Спидвелл вряд ли нуждается в помощи в организации своих дел.

– Синдра, я хочу тебя видеть. Вечером ты свободна?

Он задержался на последнем слове на одно биение пульса дольше, чем следовало. У виконта был дар к вкрадчивым предположениям, и я подавила вздох раздражения: он только что им воспользовался.

Последовала пауза, и он уже пожалел о том, что задал этот вопрос.

Мы со Стокером практически не разговаривали после моего возвращения, обмениваясь прохладными приветствиями и бессмысленной болтовней о работе. Но у меня были надежды на оттепель — при условии, что виконт не воспрепятствует этой возможности.

– Позволь мне позвонить после ланча.

Я подняла глаза от лотка Nymphalidae, который сортировала, и перевела на них карательный взгляд.

— Я не ваша няня, но если потребуется, перекину одного из вас через колено.

Коллега только что опубликовал очень едкую статью о творчестве Годара в ежеквартальном издании, тираж которого составлял несколько десятков экземпляров. Когда позвонила Синдра, Пол читал статью и цокал от удовольствия языком.

Стокер, который был выше меня на полфута и на сорок фунтов тяжелее, скорчил гримасу. Ответ его брата был намекающе похотливым.

– Сегодня мне придется задержаться на работе.

— Соблазнительная перспектива, — пробормотал его светлость, приподняв изысканные брови и вздыхая.

– О!

Я проигнорировала это замечание и отряхнула руки, отложив бабочек в сторону.

— Мой лорд, прежде чем вы объясните свой комментарий, возможно, мы могли бы немного освежиться.

– Но ты можешь приехать ко мне в половине десятого или в десять, если для тебя это не поздно. Мы закажем пиццу. И притворимся, будто в Италии голод.

Его светлость казался обиженным.

– Насколько мне известно, у них засуха.

— Ненавижу чаепития, — возразил он.

Она продиктовала ему адрес.

Пришла моя очередь фыркать.

— Не такой чай.

– Надеюсь, что ты приедешь, но, возможно, тебе не захочется…

С неохотного согласия Стокера я достала бутылку его лучшего односолодового виски и налила каждому. Мы расселись, и я изучала своих спутников. В некоторых отношениях они не могли бы быть более разными, но в в то же время были поразительно похожи. Оба унаследовали тонкокостность матери, те же высокие скулы, решительные подбородки и изящные руки. Цвет и мускулатура различались. Его светлость был гладким, как выдра. Мускулы Стокера, отточенные годами исследовательской работы, были крепче и в целом более впечатляющими. Он успешно пускал их в ход, работая с горами трофеев коллекции Розморрана.

– Очень даже захочется!

Пока мы сортировали сокровища семьи, добытые кланом Розморранов в многовековых путешествиях, граф позволил нам использовать в своих целях Бельведер (отдельно расположенный большой бальный зал в его поместье Мэрилебон). Он также выделил нам жилые помещения, скромную зарплату и другие удобства. Например, принимать посетителей, когда мы желали.

– Видишь ли, ночные причуды свойственны не только тебе.

Стокер, как обычно, был откровенно недоволен нынешним визитером. Его отношения со старшим братом были трудными даже в лучшие времена. Выражению кошачьего нетерпения на лице его светлости свидетельствовало, что сегодня он не склонен терпеть плохой характер Стокера. Стокер, со своей стороны, был полон решимости изображать ежа, рыча и выставляя колючки.

Он лихорадочно вспоминал, что же такого он учудил ночью, попытался догадаться, в каких причудах она хочет сознаться? Хлысты и цепи? Резиновые набалдашники? Вибраторы?

Виконт указал широким жестом на образец, который Стокер сшивал, когда гость прибыл.

– А, – тут до него дошло. – Ты про медведя.

— Почему бы тебе не поиграть со своим буйволом? У меня дело к мисс Спидвелл.

Стокер сжал губы. Я поспешила вмешаться, пока не началось кровопролитие.

– Я тоже сплю с животным, Пол. И не сплю без него.

— Плохо сыграно, мой лорд. Вы знаете, что мы со Стокером коллеги и друзья. Все, что вы мне скажете, можно свободно говорить при нем.

Он затрепетал.

Я надеялась, что небольшая демонстрация верности успокоит Стокера, но его настроение не изменилось. Выражение лица виконта стало мягко-насмешливым. Он сделал глубокий глоток виски, пока Стокер и я старательно избегали смотреть друг на друга.

— Коллеги и друзья! Как прохладно.

– Я должен был сразу это понять. Синдра, мы созданы друг для друга. Что это за животное?

Неизменно опасные и увлекательные расследования свели нас вместе, породив доверие, которое ни один из нас не приветствовал полностью. Стокер и я были одинокими существами, но обнаружили между собой исключительное взаимопонимание. Что будет с этим дальше, я не могла сказать. Несмотря на шесть месяцев, проведенных на расстоянии друг от друга, меня не покидали мысли о той последней знаменательной встрече. Невысказанные, но ясные слова висели в воздухе, загоняя меня в опасную близость к признаниям, которые невозможно отменить; к обещаниям, которые пришлось бы нарушить. Я поочередно то проклинала, то поздравляла себя с тем, что мне удалось избежать скучной семейной жизни — судьба, которую я считала хуже бубонной чумы. Как-то в момент уязвимости я поклялась себе никогда не быть низведенной к роли жены и матери. Стокер был единственным, кто мог ослабить мою решимость; и я сумела убедить себя, что это было бы ошибкой. Я не была создана для обычной жизни, и потребовался бы необыкновенный человек, чтобы жить со мной на моих условиях.

– Змея.

Способность охотиться на мужчин с той же ловкостью и умением, что и на бабочек, была предметом моей гордости. Только один вид постоянного трофея интересовал меня, и у него были крылья. Мужчины дарили мне миг наслаждения, но постоянный компаньон стал бы осложнением. По крайней мере, это то, что я говорила себе. Возможно, именно эта неуловимость делала меня привлекательной для противоположного пола.

– Змея, – повторил он, рассмеялся. – Что ж, более экзотично, чем медведь, не так ли? Хотя медведи не так уж часто встречаются на Шри-Ланке. Знаешь, что я тебе скажу? Я никогда не видел плюшевую змею.

Его светлость признал поражение. Виконт был щедро похотлив в своих комплиментах. Его манера разговаривать обычно изобиловала восхитительно возмутительными комментариями.

– Пол, я…

Я никогда не воспринимала Тибериуса всерьез. Зато Стокер относился к нему слишком серьезно, что объясняло их отсутствие симпатии друг к другу. Как и в бытность мальчишками, они часто упирались рогами. И хотя ни один из них никогда не признался бы, я подозревала, что они наслаждались этими битвами гораздо больше, чем цивилизованными отношениями с другими братьями.

– Птички там разные, собаки, наконец, медведи, но…

Стокер сердито посмотрел на виконта. Тот поднял ладони верх, на левой руке блестело кольцо с гербом Темплтон-Вейнсов.

– Пол, змея не плюшевая.

— Мир, брат мой. Я чувствую, ты проклинаешь меня.

— И тем не менее ты все еще дышишь, — меланхолично отметил Стокер. — должно быть я неправильно это делаю.

– Однако…

Я закатила глаза к небу.

– Змея живая. Я купила ее в Калифорнии. И с немалым трудом перевезла ее сюда. Это питон.

— Стокер, прошу тебя, веди себя прилично или убирайся. Я до сих пор не знаю цели визита его светлости.

— Единственная причина — мое восхищение! — польстил его светлость с отточенной практичностью.

– Питон, – повторил он.

Стокер издал тихий рычащий звук. Его брат продолжал, притворяясь, что не слышит:

– Сетчатый питон.

— Я скучал по вам во время вашего пребывания за границей, моя дорогая. И, как это бывает, у меня есть дело. Точнее, дело для вас, дорогая леди, но удовольствие для меня.

– Если хочешь иметь питона, его надо держать в сетке.

— Продолжайте, — призвала я.

— Скажите мне, мисс Спидвелл, в ваших путешествиях по нашей прекрасной голубой планете, вы когда-нибудь сталкивались с бабочкой Romilly Glasswing?

– Это такой вид, названный по расцветке кожи. Его длина двенадцать футов, Пол, хотя со временем он еще вырастет. Он есть мышей, но не очень часто и не очень много. Спит он в моей постели, обвившись вокруг меня. Наверное, чтобы согреться, хотя мне кажется, что в его объятиях есть место любви. Но я, возможно, все это придумала.

— Oleria romillia? Конечно, нет. Неуловимая как Rajah Brooke Birdwing и вдвойне ценная. Увы, к сожалению, вымерла. Я видела только один сохранившийся экземпляр в частной коллекции, да и тот в ужасном состоянии.

Виконт поднял руку.

– Ясно.

— Не совсем вымерла, как это порой случается.

Мое сердце сильнее забилось в груди, кровь горячо прилила к щекам.

– Ты – первый, кому я это говорю. Мои друзья в Лос-Анджелесе знают, что у меня живет змея, но тогда я с ней не спала. Когда я ее покупала, такого желания у меня не было. Но однажды она заползла в мою постель. И впервые жизни я почувствовала себя в безопасности.

— Что вы имеете в виду?

Вопросы так и роились в его голове. Он выбрал один.

— Я имею в виду, что в природе еще остались экземпляры. Вы знаете происхождение названия?

Я пересказала факты быстро и точно, как школьница на любимом уроке:

– У змеи есть имя?

— Oleria romillia была названа в честь Евфросинии Ромилли, одной из величайших лепидоптерологов в истории нашей страны. Основала Аурелианское Общество Западного Графства — передовое сообщество охотников на бабочек в Британии, пока не слилось с Королевским Обществом Аурелианских Исследований в 1852 году. Она обнаружила Glasswing на побережье Корнуолла.

– Заходящее солнце. Я купила питона в зоомагазине на бульваре Заходящего солнца. Его специализация – рептилии.

— За побережьем Корнуолла, — поправил виконт. — Так получилось, что Ромилли владеют островом Сан-Маддерн, недалеко от маленького портового городка Пенкаррон.

— Приливный остров? Как Мон-Сен-Мишель?

– Заходящее солнце. Неплохо. Зоомагазин можно найти на улице с куда менее поэтичным названием. Заходящее солнце – мальчик или девочка? У питонов есть деление по полам?

Этот остров был одной из самых знаменитых достопримечательностей Корнуолла. Он поднимался из моря стрелой из серого камня и тянулся высоко вверх. В солнечные дни его заполняли любители пикников, туристы и прочие нежелательные гости.

– Владелец магазина заверил меня, что Заходящее солнце – девочка. Сама-то я определить этого не могу. Пол, если тебе это отталкивает, я тебя пойму.

Виконт покачал головой.

— Не совсем. До Сен-Мишеля можно дойти пешком по дамбе, а Сан-Маддерн находится немного дальше от моря и значительно больше. Там есть обширные сады, деревня, фермы, несколько магазинов, карьер, даже гостиница для случайных путешественников, ищущих уединения и покоя. Это уникальное место со всевозможными легендами и сказками. Ни одна из них не интересует меня ни в малейшей степени, поэтому я не могу их вспомнить. Помню только, что Romilly Glasswings живут на этом острове и больше нигде в мире. И это был отличный год для них! Мне сказали, что Glasswings появились в рекордных количествах и усеивают остров, как мириады цветов.

– Я не об этом.

У меня перехватило дыхание, губы приоткрылись, словно в ожидании поцелуя. Ничто не приводило меня в такое состояние нетерпения, как мысль найти бабочку, которую я никогда раньше не видела в природе. И Glasswings! Самые уникальные из всех бабочек, они путешествовали на крыльях, прозрачных словно туфельки Золушки.

– Если змея вызывает у тебя отвращение, если ты полагаешь мою прихоть странной…

Обычные бабочки получают окраску от крошечных чешуек всех цветов радуги, отражающих тона драгоценных камней. Не случайно последние ассоциируются с самыми великолепными бабочками. Мотыльки и некоторые экземпляры бабочек имеют чешуйки мягких оттенков, но самым захватывающим зрелищем, безусловно, являются бабочки без каких-либо чешуек. Их крылья хрустальны в своей прозрачности, с узором из узких черных жилок, точно свинцовое стекло соборного окна. Кажется невозможным, что они могут летать, но они летают, как осколки стекла, разносимые ветром. Своеобразные крылья делают этих бабочек деликатными и неуловимыми, и Romilly Glasswing был самым деликатным и неуловимым из всех. Самый крупный из Glasswing, взрослый экземпляр Romilly достиг бы среднего размера ладони человека. Если бы тому посчастливилось его поймать! Я жаждала их как мало что в моей жизни, но теперь это было бесполезно.

– Разумеется полагаю, – признался он. – Ты сказала, в половине десятого? Или в десять?

Я заставила себя улыбнуться и выдавила безучастно:

– Так ты хочешь приехать?

— Как мило с вашей стороны поделиться информацией. Но я больше не охочусь, мой лорд. Все мои образцы на Мадейре были собраны после их естественной гибели. Я утратила способность вонзать булавку в сердце живого существа. Мои усилия направлены на виварий, который лорд Розморран любезно разрешил мне устроить в поместье.

– Абсолютно. И мы закажем пиццу. Может, они заодно прихватят и мышь.

Виварий — некогда развалины грандиозного, отдельно стоящего парника — стал моим любимым проектом, осуществленным по предложению Стокера. Пока он счастливо возился с кусочками меха, костей и опилками, мне позволялось снабдить восстановленную постройку экзотическими деревьями и личинками ряда особей чешуекрылых. Я заботилась о них, как любящая мать, и вернула к жизни несколько видов, теперь счастливо порхающих в своем украшенном драгоценностями маленьком мире.

— Вы должны знать это лучше всех, — напомнила я Тибериусу. — Ваша светлость был чрезвычайно любезен, прислав мне саженцы грабов для рощи и лунных мотыльков, чтобы лакомиться ими.

Она рассмеялась.

Виконт закинул одну длинную ногу на другую, разглаживая складку на брюках.

– Я покормила ее этим утром. Она еще долго не проголодается.

— Я прекрасно помню. Вы щедро поделились со мной информацией на тему лунных мотыльков. Что вы говорили? Что у них нет ртов, потому что они существуют только для размножения? Не уверен, стоит ли относиться к ним с завистью или жалостью.

Он картинно изогнул бровь, и я одарила его унылым взглядом.

– Слава Богу. Синдра? А я смогу остаться? Я просто хочу знать, брать мне медведя или нет.

— Точно. И хотя я рада слышать, что Romilly Glasswing не вымерли, должна оставить их другим.

– Да, конечно. Обязательно возьми медведя.

Слова причиняли мне боль. В течение последнего года я обнаружила в себе нежелание продолжать дело своей жизни. Погоня за бабочками придавала моему существованию смысл и удовольствие. И вдруг охотничий азарт иссяк по причинам, которые я не до конца понимала. Мадейра была экспериментом, короткой экспедицией, чтобы проверить изменения в моем характере. Мне не удалось победить мое нежелание убивать. Несколько неадекватных образцов, которые я привезла с собой, делали поездку бессмысленной. Как оправдать дальнейшие экспедиции, если я не могу ожидать лучших результатов, чем достигнутые? Мне было страшно представить, что я больше не смогу путешествовать с сетью в руках по дальним странам и экзотическим землям. Мысль быть навсегда замурованной в Британии — этом частенько сером и грязном острове — была невыносима. Поэтому я не думала об этом. Я отталкивала эту мысль всякий раз, когда та возникала. Но она снова и снова подкрадывалась, когда наш корабль приближался к Англии, возвращая меня к самодовольной маленькой жизни, которую я выстроила. Каждую ночь, когда я засыпала, на краю моего сознания раздавался негромкий требовательный голос, дразня жаждущую приключений душу. Что если это все?

Стокер понял значение слов его светлости раньше, чем я и поспешил объяснить.

— Тибериус не имеет в виду, что ты должна охотиться на них. Он нашел для тебя личинки. Для вивария.

Я подавила жадный стон.

— Это правда?