Он рассказал в нескольких словах. Она посмотрела на него так странно, что он удивился, пока ему не пришло в голову, что мало кто их профессоров колледжа заходит в квартиру в районе побережья и выбрасывает ее обитателей.

– Надеюсь, вы не думаете, что я напрашивался на драку, – закончил он. – Я стыжусь этого. Но это дало мне необходимое доказательство.

Рука ее передвинулась к пластырю на его лбу.

– Там вас ранили? – тихо спросила она.

– Нет. – Он торопливо продолжил: – Очень вероятно, что Брюса убили профессионалы. Вероятнее всего приглашенные убийцы, потому что местных бандитов полиция уже проверила.

– Джин жил в Чикаго, – сказала она, почти не разжимая губ.

– Джин и его отец бедны. Даже если у Джина был бы друг-убийца, бесплатно он не стал бы работать.

– Но они могли это сделать сами, отец и сын.

– Смотрите, у нас троих лишь легкие царапины. Стены там как бумажные. Половина дома слышала, колотили в дверь. Брюс не мог быть… искалечен там. Это произошло в другом месте. Подумайте о практических затруднениях: нужно найти пустующий склад и или что-то подобное. Раздобыть машину, да бога ради! Где эти нищие могли раздобыть деньги, чтобы взять в аренду машину – хотя бы на день?

Хорошо, если предположить невероятное, скажем, что они могли это сделать. Но вот чего они никак не могли сделать, это схватить Брюса. Да он связал бы их бантиком.

– Брюс?

Она очень удивилась.

– Да. Перестаньте думать о нем, как о простом книжном черве. Мы с Брюсом собирались отправиться в Кинг Кэньон, а это очень дикое место. И он занимался дзюдо, и у него хорошо получалось. Конечно, его можно было захватить, угрожая пистолетом, но у Майкелисов нет пистолета; если бы он у них был в квартире, они вчера вечером пустили бы его в ход. Поэтому Брюса должны были ударить сзади. Но на его теле нет следов удара, и нет признаков применения анестезии. Эти сведения у меня от полиции. Без оружия Джин и его отец не могли бы и десять секунд удерживать Брюса. Они сильны, но я свалил их обоих детской техникой.

– Хорошо, – сказала она, – вы сделали это с помощью дзюдо, – сказала она. – Но Брюс говорил, что вы специалист в этом.

– Пока у меня только коричневый пояс. У Брюса, конечно, был белый. Он не справился бы с одним или с двумя людьми, которые знают, как бороться – не обязательно дзюдоистами, просто опытными бойцами. Например, с Терри Ларкином. Однако он точно справился бы с двумя невооруженными Майкелисами. Поверьте мне на слово. Я знаю.

– О.

Она какое-то время смотрела себе на руки.

– Через несколько дней их выпустят, – сказал Кинтайр. – Самые элементарные процедуры покажут их невиновность. Я сам могу придумать дюжину доказательств. Конечно, до того как это произойдет, вы можете привлечь внимание газетчиков. Но до суда дело не дойдет. Поверьте мне.

– Спасибо. – Когда она улыбнулась, он больше ничего не мог видеть в этом тусклом помещении. – Кажется, я все время вас благодарю.

– Что я нахожу очень приятным, – поклонился он.

– Почему бы нам не пойти немедленно в полицию и не рассказать все это? – неуверенно спросила она. – Вы ведь не боитесь, что вас арестуют за драку? Это не была ваша вина.

– Конечно, нет. Но мои показания и рассуждения недостаточно убедительны, – уклонился он.

– Это очень помогло бы. Качнуло бы чаши весов. Мне их так жалко. Бедный старик.

Кинтайр посмотрел прямо в зеленые глаза.

– Можете мне довериться? – спросил он. – Можете поверить, что сейчас этого делать нельзя?

Потому что полиция будет спрашивать дальше. Действительно ли я повредил голову и руку в той драке? Нет, скажут Майкелисы. Тогда где? И не думаю, что полиция не выйдет на Гвидо, твоего брата.

Она прикусила губу.

– Не хочется думать о том, что их заперли за то, чего они не делали.

– В настоящее время, – сказал он, – эта история скомпрометировала бы кое-кого еще из моих знакомых, которые совершенно невиновны.

Она вздохнула.

– Ладно. С меня хватит. – И с улыбкой сказала: – Для одного дня вы совершили достаточно рыцарских поступков. Давайте поедим.

13

Ресторан был маленький и тихий. Коринна и Кинтайр сидели за столиком в углу, где было полутемно.

– Здесь заказывают аперитив «дженевер», – сказал Кинтайр, – но я убежден, что голландский джин гонят из лягушек. С другой стороны, голландское пиво выдерживает сравнение с «хофом», «ротхаусбрау» и «кроненбергом».

– Вы много путешествовали, – сказала она. – я вам в этом завидую. Сама я никогда дальше Сьерры не уезжала.

Слегка смутившись, он не собирался разыгрывать космополита, – он молчал, пока она изучала меню.

– Закажете для меня? – попросила она наконец. – Вы лучше разбираетесь в этих блюдах.

Он сделал заказ, польщенный ее похвалой. Когда принесли пиво в конических полулитровых стаканах, он поднял свое.

– Прозит.

– Салют. – Она пила медленно. – Замечательно. Но это может быть неразумно после двух виски.

– Все в порядке, если отнесетесь спокойно. Поверьте на слово опытному пьянице. – Он видел на ее сильном широком лице какую-то настороженность. – Немного анестезии вам не помешает.

– Что ж… – Она поставила стакан. – Потерпите меня немного. Обещаю не болтать, но могу стать сентиментальной. А может, слишком веселой, не знаю. До сих пор я никого не подпускала к себе.

– Понимаю, – сказал Кинтайр.

– И помогите мне забыться, – добавила она. – Я хотела бы поговорить о Брюсе и на совсем нейтральные темы. – Она сумела улыбнуться. – Я хотела кое о чем вас спросить. Вы специалист по Макиавелли. Наш театр в прошлом году ставил «Мандрагору».[32] Скажите, как мог один и тот же человек написать это и «Государя».

– На самом деле, – ответил Кинтайр, – я бы удивился, если бы автор «Государя», точнее «Рассуждений о Ливии», потому что «Государь» – это только памфлет, я бы удивился, если бы он с такой же легкостью не писал чисто развлекательные произведения. Одна из самых проклятых ересей этого века – представление о том, что человек может быть хорош только в одном. Что многосторонность не является врожденным свойством человека.

– Я часто думала то же самое, – сказала она. – Вероятно, вы знаете, что Брюс изменил свои намерения и стал заниматься историей из-за вас. Первокурсником он слушал ваши лекции. Теперь я понимаю, почему он это сделал.

– Что ж… – уклончиво протянул он и занялся своим пивом.

С тактом, который он оценил, она сменила тему разговора.

– Но почему вы заинтересовались итальянским Возрождением – с таким именем, как ваше?

– Я провел несколько лет в частном интернате на Востоке. Меня увлек учитель романских языков.

Он помолчал, потом медленно продолжил:

– Я поступил в Гарвард, но когда учился на первом курсе, случился Перл-Харбор. Всю войну прослужил во флоте, на Тихом океане; во время увольнений на берег влюбился в район Залива, поэтому и приехал сюда потом. Но во время войны у меня было много времени, чтобы читать и думать о том, куда идет человечество. К волчьему миру, как думал Макиавелли; наверно, поэтому я чувствуя себя таким близким к нему. Он тоже думал о том, как прожить приличному человеку. Он говорил правду, какой ее видел, потому что не считал, что на пути цивилизации должно стоять ханжество, которое уже провозглашали варвары. Тем временем он превратился в Старого Ника, дьявола, и те, кого он хотел предупредить, мы, свободные люди, не слушаем его, потому что считаем, что он говорит от имени врага.

Он приостановился.

– Простите, я не собирался произносить речь.

– Я бы хотела, чтобы было больше людей с убеждениями, – сказала она. – Даже если я с ними не соглашаюсь. В наши дни все так уважают чувствительность друг друга, что стало не о чем говорить, кроме счета в футбольном матче.

– Вы очень добры, – сказал он. – А вот и аперитив. Обратите внимание на голландский деликатес «яйца по-русски». Не спрашивайте меня, почему он так называется.

В стаканах у них блестел рубином «черри хиринг».

– Это не голландский, – сказал Кинтайр, – однако…

– А знаете, – сказала она, – я начинаю понимать старую идею поминок. Собрать весь клан и устроить пьяный кутеж. Это больше акт любви, чем задернутые занавеси в гостиной и приглушенные разговоры.

– Это говорит латинский дух, – ответил он. – Мы раса протестантов; мы прокляты традицией: несчастье – это добродетель.

– Но вы, бостонский шотландец или кто вы еще, – я улавливаю акцент, – вы это одобряете.

– Я оставил Бостон ради Тихого океана в девять лет.

– Почему?

– Мой отец был инженер-кораблестроитель. В 1930 году он потерял работу. Будучи человеком с воображением, он на свои сбережения купил шхуну, нанял экипаж из мексиканцев, и мы отправились в Южные моря.[33] И семь лет жили на шхуне.

– Брюс говорил мне, что вы были моряком. – Она смотрела на него очень яркими глазами. – Но как вы зарабатывали на жизнь?

– По-разному. Иногда перевозили между островами груз и пассажиров. Пассажиры – обычно канаки, и те, у кого не было денег, платили нам продуктами и гостеприимством, когда мы добирались туда, куда плыли. Отец вообще не гонялся за деньгами. Его главным занятием было собирать и сохранять морские образцы для музеев и колледжей. К концу он на этом создал себе имя. Конечно, мы никогда не получали много денег, но нам это и не нужно было.

Кинтайр поднял стакан на свет, выпил и запил глотком обжигающего кофе. Почему он говорит об этом? Он никому не говорил о своей молодости, за исключением Трига, но это его друг уже двенадцать лет. Триг познакомил его с дзюдо, надеясь, что дисциплина тела, как и дисциплина ума поможет ликвидировать ужас. А Коринна вытянула из него эту историю за несколько часов, даже не зная, что она это сделала.

Прошлой ночью он принял ее за Морну.

– Что случилось? – спросила она.

Тон ее говорил, что он может не отвечать, если не хочет.

– Тайфун и подветренный остров, – ответил он. – Выжил только я.

Он взял сигарету. Она сложила руки и ждала – на случай если он захочет сказать больше.

– Это было на островах Гильберта, – продолжал он, почувствовав на языке вкус дыма. – Английские власти отправили меня домой. Опекуном стал двоюродный брат моей матери. Поэтому я отправился в интернат, о котором говорил, а летом работал на приморском курорте. Не жалейте меня. Это была хорошая жизнь.

– Но одинокая, – сказала она.

Он улыбнулся краем рта.

– Путешествует быстрей тот, кто путешествует один.[34]

– Теперь я многое поняла. – Она держала чашку так легко, что он побоялся сломать свою. Сухожилие за сухожилием он расслабил пальцы. – Да, – сказала она, немного погодя. – Вы всегда удивляли Брюса. Как, наверно, большинство. Вы словно никому и ничему не принадлежите. И однако принадлежите. Миру, который затонул в океане.

Это его задело. Не вдаваясь в самоанализ, он считал, что живет логично и упорядоченно.

– Когда-нибудь вы его снова построите, – сказала она. – Не физический корабль, конечно, у вас есть более серьезные задачи, но личный мир.

И снова это был удар: ему показали, что он словно выброшен с Марса.

– Пожалуйста, – сказал он резче, чем намеревался, – я не считаю, что моя личность – самая интересная тема на земле.

Она кивнула, словно про себя. Длинные волосы упали на щеки.

– Конечно.

– Может, сейчас лучше отвезти вас домой, – сказал он без особого энтузиазма. – Вы завтра работаете?

– Только если захочу, сказал мне босс. Я собиралась, но… А вы торопитесь?

Напротив. Не думаю, чтобы я смог долго спать.

– Может, пойдем куда-нибудь еще и поговорим? Я хотела бы кое о чем вас спросить.

– Мне нравится, когда меня спрашивают. И я знаю подходящее место.

* * *

Маленькое, темное, чисто мужское место, чуть смягченное музыкальной шкатулкой в виде телевизора. Кинтайр отвел Коринну в кабинку в глубине зала.

– Здесь подают газированное пиво, – сказал он. – Единственное хорошее пиво, которое делают в этой стране.

– Нет. Не хочу. Еще одна порция ирландского, если можно. Обещаю не торопится.

Голос ее звучал так же легко, как слова.

Тем не менее ему не нужно было напрягаться, чтобы почувствовать, что что-то с ней не так.

Спустя какое-то время она встретилась с его взглядом, не позволяя ему отвести глаза.

– Доктор Кинтайр, – начала она.

Он хотел попросить ее звать его по имени, но потом подумал, что этот американский обычай звать по именам нисколько не способствует близости.

– Да? – ответил он.

– Я… я хотела бы поблагодарить вас за удивительное время, которое дало мне гораздо больше, чем вы представляете. А потом отправилась бы домой. Но…

Он ждал.

– Не знаю, как это сказать, – запинаясь, продолжала она. – Я знаю, что вы были для Брюса … братом, какой у него должен был бы быть. Но я только сегодня вечером почувствовала это. – Она поискала слова. Наконец: – Не думаю, чтобы я повредила себе, разговаривая с вами серьезно.

– Надеюсь, нет, – сказал он так же серьезно, как она. – Но обещать не могу.

– Почему вы вчера вечером пошли к Майкелисам?

– Сам не знаю.

– Вы хотели узнать, кто убил Брюса? Так?

– Я не назначал себя детективом. Полиция выполнит эту работу бесконечно лучше меня. Но я думал…

– Что вы думали?

– Я не хотел бы никого обвинять…

– Вы можете понять, что значил для меня Брюс? – Она спросила тихо, словно ее вопрос для нее очень важен. – Мы были не просто брат и сестра. Мы всю жизнь были друзьями, и у людей для этого просто нет слов.

– Знаю, – ответил он. И мало кому на земле он мог сказать то же самое. – У меня тоже была младшая сестра.

– Даже после того как он ушел из дома… вы можете себе представить, как он обо мне заботился? Как часто он вмешивался и разговаривал с одинокой, смущенной, несчастной девочкой, которую никто не любил; как знакомил меня с людьми, с которыми я чувствовала себя как дома; как залечивал раны, когда я ссорилась с родителям, которые не понимали меня; как уводил из проклятого офиса и вел в музей, где я могла делать то, что хочу, и верить, что в этом есть какая-то ценность. Вы знали Брюса, но знали ли эту его сторону?

– Нет, – сказал Кинтайр. – Он не говорил об этом. Но да, могу себе представить.

– И его куда-то заманили, и пытали, и убили, – сказала она. Лакированные ногти побелели, когда она сжала пальцами стол.

Лоуренс Блок

Кинтайр не притрагивался к ней, но протянул руку. Она ухватилась за нее. Опустила голову. А когда подняла, он увидел на ее лице слезы.

Смена обстановки – лучший отдых

Эндрю говорит, что смысл отпуска – по-иному взглянуть на мир. Перемены ничуть не хуже отдыха, поэтому отпуск нужен для смены обстановки, а не для отдыха. Если ты хочешь отдохнуть, достаточно не открывать почтовый ящик, отключить телефон и остаться дома. Это и есть настоящий отдых, в сравнении с путешествием по Европе. Сидеть перед телевизором, положив ноги на стол, – это отдых, взбираться по сорока двум тысячам ступеней на вершину Нотр-Дам – тяжелая работа.

– Простите, – глотнула она. – Я обещала не реветь, а потом…

Если мы не шагали по улицам и не поднимались по лестницам, то осматривали музеи. Для меня это обычное дело, а вот Эндрю просто меня поразил. Бостонский музей изящных искусств один из лучших в стране, но Эндрю не затащишь на аркане. А в Париже он пошел в Лувр, и в музей Родена, и в тот маленький музей в Шестнадцатом округе, который славится потрясающей коллекцией Моне. То же повторилось и в Лондоне, и в Амстердаме. К тому времени, когда мы добрались до Мадрида, музеи уже встали у меня поперек горла. Я знала, что не посетить Прадо – смертный грех, но ничего не смогла с собой поделать, поэтому мы с Гарри гуляли по городу, пока мой муж водил Сью по залам Эль Греко, Гойи, Веласкеса.

Что там говорить, путешествие меняет человека. Достаточно посмотреть на Даттнеров. Если б мы не поехали вместе в Европу, то бы никогда не познакомились с Гарри и Сью, и уж конечно не стали бы проводить с ними много времени. Во-первых, мы бы никогда не встретились: каждодневная рутина не привела бы их в Бостон, а нас – в Энид, штат Оклахома. Но они не стали бы нашими близкими друзьями, даже если бы жили на соседней улице. Попросту говоря, они не из тех, с кем мы привыкли общаться.

Кинтайр позволил ей поплакать. Это длилось недолго и было нешумно.

Мы могли держаться вдвоем, как случается в турпоездках довольно часто, однако, в первый же день в Лондоне договорились с Даттнерами встретиться за обедом, а к десерту все четверо пришли к молчаливому согласию держаться все путешествие вместе, если, конечно, не надоедим друг другу.

– Что-то в них есть, не так ли? – заметила я.

Наконец она очень тонким голосом спросила:

– Милые люди, – согласился Эндрю. – Не нашего круга, но так ли это важно? Мы путешествуем. И перемены нам только в жилу.

– Тебе они нравятся, не так ли? – спросил он какое-то время спустя.

– Почему это сделали? Почему сделали с ним, с единственным на всей земле?

– Да, конечно. В Бостоне я бы не стала знакомиться с ними и приглашать в дом, но…

– Он тебе нравится.

– Не знаю, – ответил Кинтайр. – Просто не знаю.

– Гарри? Я вижу, к чему ты клонишь.

– Ты права.

– Но вы можете предположить? Вы знаете всех участников. Этот писатель, с которым он поссорился. Бизнесмен, владелец манускрипта. Джин Майкелис. Вы можете ошибиться! Даже его девушка. Да простит меня бог за то, что я говорю это. Но кто?

– И она симпатичная. Тебя к ней тянет.

– Дома я бы не взглянул на нее дважды, но здесь…

– Можешь не продолжать. Именно так я воспринимаю и его. Ты попал в десятку.

– Зачем вам это знать? – спросил он.

– Так что мы будем делать?

– Не знаю. Ты полагаешь, что двумя этажами ниже они сейчас говорят о том же?

– Зачем? – Это поразило ее. – Как зачем? Чтобы понять…

– Меня это не удивит.

Я не знаю, говорили ли об этом Даттнеры в тот самый вечер, но такой разговор у них определенно состоялся. Возникающие между нами энергетические потоки все усиливались и скоро воздух разве что не потрескивал от разрядов.

– Хотите быть уверены, что в следующий раз убийца не поразит вас? Думаю, вам можно этого не бояться.

Из Мадрида мы вылетели в Рим. Устали, а потому в первый вечер решили пообедать в ресторане отеля, а не идти в город. Повара готовить умели, но едва ли кто-нибудь из нас мог вспомнить, что ел. Эндрю настоял на том, чтобы к кофе заказать граппу. Оказалось, что это то же бренди, крепкое, но бесцветное. Мужчины решили повторить, а мы со Сью никак не могли осилить первую дозу. Гарри поднял стакан и предложил тост.

– За хороших друзей. За близкую дружбу между хорошими людьми, – а когда все выпили, добавил: – Знаете, через пару дней мы все вернемся к привычной жизни. Сью и я уедем в Оклахому, вы – в Бостон, что в Массачусетсе. Энди вновь займется инвестициями, а я – тем, чем занимаюсь. Мы обменяемся адресами и телефонами, скажем, что не забудем друг друга и, возможно, так оно и будет. А может, и нет. Но в одном я уверен на все сто процентов. Как только мы выйдем из самолета в аэропорту Кеннеди, карета превратится в тыкву, а лошади – в мышей. Вы понимаете, о чем я, – мы поняли. – И вот о чем мы со Сью подумали. Рим – огромный город, тут масса ресторанов, достопримечательностей. Мы подумали, что что негоже всем четверым ходить в одни и те же места, видеть одно и то же и упустить остальное. Почему бы нам после завтрака не разделиться и не провести день по двое, – у него перехватило дыхание. – В одну команду войдут Сью и Энди, в другую, я и Элейн. На весь день, – на лбу Гарри выступили капельки пота. – Целый день, и вечер. Обед… и потом.

– Конечно, нет! – вспыхнула она. – Я хочу знать, чтобы мир снова приобрел смысл.

Последовала пауза, как мне показалась, недолгая. Потом Эндрю сказал, что идея хороша, Сью согласилась, я ей поддакнула.

– Ты же понимаешь, это фантазия, – сказал Гарри, когда мы поднялись в наш номер. – Не реальный мир. Мы не в Бостоне и не в Оклахоме. Мы в Риме, а тебе известна присказка: находясь в Риме, веди себя как римляне.

– Это слишком метафизично, чтобы быть правдой, – сказал он.

– Именно это и делают римляне?

– Когда приезжают в Стокгольм, наверняка, – ответил Эндрю.

Она дрожала от напряжения. Потом откинулась, взяла стакан с виски, сделала глоток и холодно спросила:

Утром мы встретились с Даттнерами за завтраком. Затем, не говоря ни слова, разделились, как и предлагал Гарри. Он и я зашагали к площади Испании, где я купила пакетик пшеницы и покормила голубей. После чего… Так ли важно, что было потом, какие конкретные достопримечательности мы увидели? А вот ночь я запомнила хорошо. Нас переполняла любовь и страсть, и мы дали им волю. Он оказался более нежным, чем я предполагала, а я – более сдержанной. Я могла бы вспомнить все, что происходило между нами, если бы захотела, но не думаю, что от этого воспоминания ожили бы. Потому что происходило все это с кем-то еще. Действительно в тот момент я была женщиной, которая делила кровать с Гарри. Но женщина эта не существовала ни до, ни после отпуска в Европе.

– Что вы делали вчера вечером после того, как ушли от Майкелисов?

Утром все поехали в аэропорт, загрузились в самолет, вылетающий в Нью-Йорк. Помнится, я еще смотрела на других пассажиров, с которыми за три недели обменялась максимум пятью словами. Среди них были пары, с которыми мы могли найти куда больше общего, чем с Даттнерами. Оставалось лишь гадать, менялся ли кто партнерами, как и мы. В аэропорту Кеннеди мы попрощались, два часа спустя мы приземлились в Логане, еще через час прибыли домой.

Я вспомнила об этом аккурат на прошлой неделе. Эндрю вместе с Полом Уэллсом и еще двумя парнями брали банк в Скоки, штат Иллинойс. Один из кассиров успел подать сигнал тревоги, и полиция прибыла, когда они выходили из банка. Завязалась перестрелка. Пола Уэллса задела пуля. Как и одного из полицейских. Второго копа убили. Эндрю не сомневался, что уложил копа не он. Он выстрелил пару раз, но полагал, что его пули пролетели мимо.

– Пошел домой, – ответил он.

А когда он приехал домой, мы подумали о Гарри Даттнере. Не потому, что оклахомский полицейский мог оказаться в Скоки, штат Иллинойс. Но вот полицейский из Скоки мог путешествовать по Европе вместе с нами. И именно его мог застрелить Эндрю, или он – Эндрю.

Не знаю, может я очень уж путано все объясняю. Просто в такое трудно поверить. Что я спала с полисменом, а Эндрю – с женой полисмена. Не следовало нам с ними сближаться. Приходится напоминать себе, чем я постоянно и занимаюсь, что случилось это по другую сторону океана. В Европе, с четырьмя совсем другими людьми. Мы не были самими собой, точно так же, как и Гарри со Сью. Случилось это, сами видите, в другой вселенной, так что можно считать, что ничего и не было.

– Гвидо сегодня был потрясен. Он совсем не спал, я поняла это утром. Оставался дома, как раненое животное. Я его знаю. Он был в ужасе. – Коринна выкрикнула, словно врагу: – Что вы ему сделали?

– Ничего, – сказал Кинтайр.

Она прикусила губу.

– До сего времени я об этом не думала, – выдохнула она. – Но все совпадает. Вы что-то знаете. Ради бога скажите мне!

Охваченный сочувствием, он сказал:

– Понимаю. Вы боитесь, что Гвидо в этом участвовал.