— Ты даже не можешь представить себе, как сильно хотелось.

— Захотел бы, сказал.

— Ложь — страшная штука, — Дорогин продолжал смотреть в потолок. — Один раз соврешь, а потом нет дороги назад. Одна ложь порождает другую, начинаешь забывать, где правда, а где вранье, и потом обязательно попадешься.

— Я же говорю, — улыбнулась Тамара, — ты нравился мне глухонемым. Глухонемой не может соврать сам, не может услышать чужую ложь.

Дорогин обнял Солодкину и бережно прижал к себе.

— Мне немного не хватает роста, — сказала женщина.

Пункт второй. Было уже четыре часа, когда Велкин удостоверился, что книга у меня. Он знал, что я собираюсь за ней, но существует большая разница между кубком и его содержимым, и до тех пор, пока он не позвонил мне в магазин, он не мог быть уверен, что мое путешествие на Куинс завершилось успешно. В то же время Аркрайт, по всей вероятности, все еще даже не обнаружил, что книга исчезла.

—- Для чего?

Пункт третий. Появление сикха не было простым совпадением, одним из тех феноменов, которые делают жизнь непредсказуемой. Никоим образом. Сикх появился на моем пороге, поскольку он точно знал, что я украл у Аркрайта его экземпляр «Освобождения форта Баклоу».

— Чтобы ты мог, не нагибаясь, целовать меня.

Трудная это работа – размышлять. Я взглянул на часы и сделал еще один глоток «Роб Роя».

— Может, это у меня рост выше нужного?

Предположение. Сикх не обладал мистическими способностями. Он знал, что книга у меня, потому что информация об этом каким-то образом поступила к нему от Велкина.

— Влюбленные, если у них нет детей, говорят глупости друг другу.

Гипотеза. Дж. Редьярду Велкину было так же не просто расстаться с пятнадцатью кусками, как и любому другому скряге. Выяснив, что книга у меня, он просто направил своего верного слугу-туземца отобрать ее и велел ему подсунуть мне десять полусотенных для того, чтобы разгладить мои взъерошенные перья.

— Не надо об этом.

Гипотеза заставила меня сжать зубы и кулаки при одной только мысли о таком коварстве. Я принял еще немного «Роб Роя» и глубоко вздохнул.

— Почему?

Опровержение. Гипотеза не имеет никакого смысла. Если Велкин собирался ограбить меня, зачем ему было посылать кого-то в магазин? Он уже приложил некоторые старания для того, чтобы состоялась встреча на Восточной Шестьдесят шестой улице. Там он и мог бы без труда устроить хорошую засаду.

— Ты сам знаешь.

Другая гипотеза. Сикх был чьим-то другим преданным слугой-туземцем. Разве Велкин не упоминал о том, что несколько разных лиц намеревались побороться за обладание книгой на Трабзондском аукционе в Лондоне? Разве не может быть, что один из них последовал за книгой в Нью-Йорк, намереваясь как-то лишить Аркрайта его сокровища, а у него из-под носа книгу увел некий Б. Г. Роденбарр?

— Теперь ты стала выше меня.

Эта гипотеза казалась более реалистичной, хотя и в этом случае оставались вопросы. Я спрашивал себя, что же может произойти, когда хозяин сикха взглянет на «Трех солдат»? Чем быстрее я вручу книгу Велкину и получу свои пятнадцать тысяч долларов, тем проще будет разобраться с хозяином сикха. Наилучшим исходом, я чувствовал это, было бы немедленное отбытие куда-нибудь в отпуск, где я мог бы потратить часть своего куша, а тот тем временем остыл бы или покинул город, или, в идеальном случае, сделал бы и то, и другое.

Дорогин подхватил Тамару на руки. Женщина игриво застучала кулаками по его плечам, приговаривая:

Я поднялся.

— Отпусти, пойду сама.

И снова присел.

— Нет уж, сам понесу,

Угрожало ли мне что-нибудь со стороны Велкина? Я был абсолютно уверен, что это не он послал сикха, ну, а если предположить, что я ошибаюсь? Или допустить, что он не посылал сикха и даже ничего не знал о нем, но разработал свой собственный план, как лишить меня вознаграждения? Мог ли я позволить ему обвести себя вокруг пальца, пленясь его элегантными манерами и членством в клубе «Мартингал»? Богачи, должен заметить, не больше жаждут расставаться с пачками своих купюр, чем все остальные. А тут, встречаясь с ним на выбранной им же дорожке, я сам несу ему книгу, подобно преисполненной долга собаке с вечерней газетой в зубах. Боже, я не могу даже утверждать, что у Велкина есть пятнадцать тысяч долларов, не говоря уж о том, что он готов вручить их мне!

— Мне так странно было смотреть с высоты на знакомые вещи, когда ты нес меня. — Неужели ты всегда видишь мир таким?

Я прошел в мужской туалет с книгой в руке. Когда я вышел оттуда, обе мои руки были свободны. Книга была засунута за брючный ремень на уровне поясницы так, что ее не было видно из-под куртки.

— К этому привыкаешь.

Я допил остаток спиртного. Я был не прочь заказать еще, но с этим следовало подождать до завершения сделки.

Сначала дело, потом удовольствие.

Мужчина и женщина говорили, делая вид, будто не замечают, что раздевают друг друга.

— Погоди. Ну почему ты такой нетерпеливый? Тамаре самой пришлось освободиться от халата,

* * *

поскольку Дорогин никак не мог совладать с узлом на поясе, дергал, но лишь сильнее его затягивал.

Элегантный дом на Шестьдесят шестой улице был из коричневого камня, с окнами-фонарями в бельэтаже, закрытыми зелеными насаждениями. Он был окружен значительно более высокими зданиями, однако это нисколько не умаляло достоинства старинного коричневого особняка. Я поднялся по лестнице в вестибюль и просмотрел надписи у размещенных в ряд кнопок звонков.

— Почему ты не завязываешь его на бант? Тамара пожала плечами..

М. Порлок. Квартира 3-D.

Я позвонил дважды. Никакой ответной реакции. Тогда я снова посмотрел на часы. Они показывали 6.29, а это часы, которые редко врут. Я попробовал нажать на кнопку еще раз, в ответ зажужжал автомат замка, и я толчком открыл дверь.

— Мне бы хотелось чувствовать то же, что было в первый раз, но это невозможно.

- Почему? — спросил Дорогин.

В бельэтаже размещались две квартиры, а на трех верхних этажах – по четыре. (В подвал был отдельный вход.) Я поднялся на два этажа по лестнице, застланной ковровой дорожкой, с нарастающим смешанным чувством ожидания и страха. Квартиры \"D\" размещались в задней части здания. Дверь квартиры 3-D была чуть приоткрыта. Я постучал костяшками пальцев, и ее почти тут же распахнула женщина с квадратными плечами. На ней были юбка из шотландки приглушенных тонов и спортивная куртка темно-синего цвета с латунными пуговицами. Ее темно-коричневые волосы были подстрижены очень коротко и беспорядочно, словно ее парикмахер был пьян либо парикмахерша – слишком претенциозна. Она сказала:

— Не знаю…

– Мистер Роденбарр? Входите, пожалуйста.

– Я предполагал встретить...

— Тамара, ты ошибаешься, мы чувствуем то же самое, но…

— Что «но»? — остановила его женщина, приложив ладонь к его губам.

– Редди Велкина, я знаю. Он будет с минуты на минуту. Он звонил не более чем десять минут назад и просил передать, что его немного задержали. – Она вдруг приветливо улыбнулась: – Видите ли, меня попросили скрасить ваше ожидание. Меня зовут Маделейн Порлок.

Дорогин поцеловал один за другим ее пальцы, задержался на мизинце. Затем прижал женскую ладонь к своей щеке.

Я пожал протянутую мне руку.

— Мы привыкаем к любви, к близости, как привыкаем к теплу, к солнцу. Лишь ночью мы замечаем, что солнце зашло, а в холод тоскуем о тепле.

– Берни Роденбарр, – сказал я. – Но вам это уже известно.

— Я не думала, что ты такой сентиментальный.

– Ваша репутация опережает вас. Не хотите ли присесть? И можно ли предложить вам что-нибудь выпить?

– Только не сейчас, – ответил я. Это относилось к «выпить».

— Я и сам не подозревал.

—-Снова говорим глупости, — засмеялась женщина.

Я уселся в обтянутое мягкой зеленой кожей низкое кресло. Гостиная была маленькой, но очень комфортабельной, с коротким викторианским диваном из розового дерева, рассчитанным на двоих, и с еще одним накрытым цветастым чехлом легким креслом в дополнение к тому, в котором сидел я. Смелая до бесстыдства абстрактная картина, написанная маслом, висела над розовым диваном и в какой-то мере вписывалась в общую обстановку. Это была приятная комната, о чем я и поведал хозяйке.

– Благодарю вас. Вы уверены, что вам не хочется капельку шерри?

— И мало того, что говорим, мы их еще и слушаем.

— Наверное, это неправильно, — сказала Тамара, — но мне нравится, когда ты немного небрит.

– С вашего позволения, не сейчас.

— Прошлый раз ты выговаривала мне за щетину на щеках.

По радио передавали классическую музыку, похоже, Вивальди в исполнении ансамбля деревянных духовых инструментов. Маделейн Порлок пересекла комнату, чтобы переставить какую-то вещь. Что-то в ней мне показалось знакомым, но вот что именно – я не мог понять.

— Это было в прошлый раз.

– Редди будет здесь с минуты на минуту, – повторила она вновь.

– Давно вы с ним знакомы?

-— Молчи, — Дорогин, мягко придерживая женщину, положил ее на кровать.

– С Редди? Похоже, целую вечность.

— Я не кукла, чтобы ты меня укладывал.

Я попытался представить их вместе. Конечно, их нельзя было поставить на одну доску со Стивом и Эйди или даже с Бобом и Кэрол, или Тэдом и Алисой, но нельзя было считать их связь абсолютно непостижимой. Правда, он был значительно старше ее. Она выглядела чуть старше тридцати. Впрочем, я не очень большой мастак в определении возраста.

— Я же сказал тебе, молчи, я все равно не слышу тебя.

Встречался ли я с ней раньше?

— Если ты не слышишь, то не должен и говорить.

Я уже было приготовился задать этот вопрос ей самой, когда она всплеснула руками, как если бы вдруг сделала открытие особой важности.

– Кофе! – сказала она.

Дорогин жадно смотрел на Тамару, а женщина, наоборот, принимала поцелуи и объятия, плотно закрыв глаза. И мужчине казалось, что она щурится от яркого солнца, хотя в спальне царил полумрак.

– Простите?

Они не закрыли дверь в комнату, и, когда Тамаре показалось, что уже не замечает ничего вокруг себя, она почувствовала, как ей в бедро ткнулся холодный и мокрый нос Лютера. А затем пес, положив передние лапы на край кроватри, лизнул ее слегка влажное колено.

Она глубоко вздохнула и открыла глаза.

– Вы выпьете чашечку кофе. Он только что сварен. Вы же не откажетесь, правда?

—Пошел вон отсюда!

Я отказался от спиртного, потому что хотел оставаться в форме. Кофе только взбодрил бы меня, и, значит, имело смысл принять предложение. Мы договорились о сливках и сахаре, и она вышла приготовить кофе. Я же поудобнее устроился в кресле и слушал музыку, думая о том, как это прекрасно – уметь играть на фаготе. Я как-то приценивался к фаготам, и оказалось, что они стоят очень дорого. Кроме того, я понял, что научиться играть на этом инструменте чрезвычайно трудно, а я даже не знаю нот и не умею читать их. Поэтому я и не надеюсь, что когда-нибудь продвинусь столь далеко, что приобрету фагот и примусь брать уроки игры на нем; но каждый раз, когда я слышу звуки этого инструмента в концертном или камерном ансамблях, мне приходит в голову мысль о том, что это было бы восхитительно – однажды вечером улечься спать, чтобы проснуться на следующее утро обладателем фагота, знающим к тому же, как на нем играть.

— Он тебе мешает?

Насколько же проще решаются задачи в мечтах! Этим способом вы можете избавиться от любого постылого занятия.

— Я не могу, когда с нами кто‑то третий, пусть даже это бессловесный пес.

– Мистер Роденбарр!

—-Лютер, ты слышал, что сказала тебе Тамара?

Я взял у нее кофе. Она подала его в невысоком глиняном кубке, украшенном орнаментом из геометрических фигур. Я понюхал и согласился, что кофе пахнет хорошо.

— Он глухонемой..,

– Надеюсь, он вам понравится, – сказала она. – Это луизианская смесь, которую я использую в последнее время. Она с цикорием.

Пес сделал вид, будто абсолютно не понимает, чего от него хотят люди, хотя Дорогин был уверен: Лютер прекрасно знает, почему им недовольны.

– Я люблю цикорий.

— Он понимает, что ты сейчас не сможешь оторваться от меня, — улыбнулась Тамара. — Но когда на меня смотрят, я не могу расслабиться…

– О, и я тоже! – воскликнула она, и это прозвучало так, словно наш обоюдный восторг по поводу цикория мог означать начало чего-то более значительного. Квинтет деревянных духовых инструментов завершил игру – это и на самом деле оказался Вивальди, как я узнал от диктора. Музыку Вивальди сменила симфония Гайдна.

Я сделал глоток кофе. Она спросила, нравится ли он мне, и я уверил ее, что кофе восхитительный, хотя на самом деле это было вовсе не так. У него был какой-то едва различимый привкус, отличающийся от вкуса сахара и сливок, и я решил, что цикорий – продукт, который на самом деле мне не нравится, хотя я и утверждал обратное.

– Редди говорил, что вы кое-что принесете для него, мистер Роденбарр.

– Да.

— Я знаю, поэтому у нас в спальне и нет зеркала.

– Он очень беспокоился по этому поводу. Это, конечно, с вами?

— Прогони его.

Я выпил еще кофе и решил, что в действительности он не так уж и плох. Мелодия Гайдна перекатывалась волнами, отражаясь и повторяясь в стенах маленькой комнаты.

Лютер отошел на безопасное расстояние, на такое, что до него невозможно было дотянуться рукой, сел и, высунув из пасти язык, смотрел на мужчину и женщину умными глазами.

– Мистер Роденбарр!

— Это невыносимо! — Тамара схватила одну из подушек и запустила ею в Лютера. Лишь после этого пес недовольно удалился.

Дорогин подбежал к двери, захлопнул ее.

– Прелестная музыка!.. – сказал я.

– Книга у вас, мистер Роденбарр?

— Лютер, если захочет, надавит лапами на дверную ручку.

Я улыбался. У меня было такое чувство, что это какая-то глупая, даже дурацкая улыбка, с которой я, однако, никак не могу справиться.

— Такую минуту испортил!

– Мистер Роденбарр!

— Что ты хочешь, животное, настоящее животное. Ему просто завидно.

– Вы очень хорошенькая.

Теперь, когда в комнате стало совсем темно, Тамара вела себя уже несколько смелее. Это было как в танце, когда женщина, увлекшись, начинает вести партнера, а тот ей подыгрывает.

– Книгу, мистер Роденбарр!

Они ощутили облегчение почти одновременно. На несколько секунд замерли. А затем Дорогин все еще страстно поцеловал Тамару. Поцелуй был таким долгим, что когда они разомкнули губы,от страсти осталась одна нежность. Дорогин лег рядом с Томой. До этого им казалось, что в комнате совершенно темно, теперь же, то ли луна выглядывала из‑за леса, то ли страсть, туманившая головы, отошла на второй план, тень оконной рамы крестом лежала на кровати, но именно этот зловещий черный крест и не замечали счастливые мужчина и женщина.

– А я вас откуда-то знаю. Ваше лицо мне знакомо. – По какой-то непонятной причине я стал проливать кофе на себя и смутился. Наверное, не следовало пить тот «Роб Рой», решил я, в то время как Маделейн Порлок отобрала у меня чашку и осторожно поставила ее на стекло кофейного столика.

А луна освещала в эту ночь не только город Клин, но и городок Браслав, и деревеньку, в которой искал покоя Самусев. Ее мерцающий неровный свет одинаково тревожил сон преступников, бизнесменов, их будущих жертв и журналистов, падких до сенсаций.

– Я никогда их не замечаю и натыкаюсь на них, – признался я. – Столики из стекла. Их не видно. Идешь прямо на них, пытаясь пройти насквозь. А у вас рыжие волосы.



– Закройте глаза, мистер Роденбарр.



Веки отяжелели и стали смежаться сами. Я с усилием открыл их и взглянул на нее. У нее была копна рыжих кудрявых волос, но, пока я в изумлении таращился на нее, копна исчезла, а волосы опять стали короткими и темными. Я моргнул несколько раз, стараясь снова превратить их в рыжие, но они не изменились.

– Кофе, – осенило меня. – Что-то было в кофе!

Глава 6

– Откиньтесь на спинку кресла и расслабьтесь, мистер Роденбарр.

В Браславе, небольшом городке, расположенном. почти на самом стыке трех государств — Латвии, Беларуси и России, — Андрея Кирилловича Саванюка знали многие. Раньше, в советские времена, он особо не интересовался перипетиями местной жиз–ни.К этому его располагала военная служба. Когда, живя в небольшом городке, носишь форму с тремя средних размеров звездами на погонах, а на голове каракулевую папаху, то поневоле чувствуешь себя этаким сверхчеловеком, которому дозволено не только знать, но и делать больше, чем другим.

– Вы одурманили меня наркотиками!.. – Я ухватился за ручки кресла, попытался встать и не смог даже оторваться от кресла. Руки были бессильны, а ноги, казалось, уже и вовсе перестали существовать.

– Рыжие волосы, – сказал я.

Военный городок, где служил полковник Сава–нюк, располагался километрах в десяти от Брасла–ва на большом болотном острове с красноречивым названием Волчьи Ямы. Базировалась бы на нем какая‑нибудь инженерная часть или полк связи, стоять бы городку в самом Браславе. Но поскольку солдаты, обитавшие там, обслуживали тактические ядерные ракеты, то и городок заперли к черту на кулички, подальше от людских глаз, в места, где до ближайшей деревни было не меньше пяти километров.

– Закройте глаза, мистер Роденбарр.

Ясное дело, местные жители знали о том, какая техника хранится в замаскированных ангарах–пещерах на территории Волчьих Ям. Каждую ночь огромные восьмиосные тягачи выезжали из ворот и по узкой дамбе, проложенной среди болот, разъезжались по окрестностям, занимая позиции для боевого дежурства.

– Я должен встать...

– Откиньтесь и отдыхайте. Вы очень устали. Боже, это была правда!.. Я жадно и с усилием глотнул воздух, изо всех сил потряс головой в надежде сбросить хотя бы часть опутывающей ее паутины. Это было ошибкой – движение вызвало только пучок тонких лучей из огненных искр где-то в задней части моего черепа. Гайдн то опускался куда-то, то парил высоко. Мои глаза вновь закрылись; напряжением воли я заставил себя их открыть и увидел, как она, наклонившись надо мной, уговаривает меня погрузиться в сон.

Часть пусковых площадок находилась в окрестных лесах, еще несколько запасных — на территории Латвии и три самые удаленные — в России.Но тогда это мало кого волновало. Единая страна, единая армия… о том, что пересекаешь границу между республиками, свидетельствовали лишь дорожные указатели на шоссе.

Я старался не закрывать глаз, но и так поле моего зрения стало уменьшаться, и я постепенно погружался в темноту. Затем стали появляться черные полосы в разных местах, мало-помалу сливаясь между собой и переходя в сплошной мрак. Я перестал сопротивляться, предоставил все судьбе и провалился на самое дно охватившего меня мрака.

Когда Советский Союз начал разваливаться на части, полковник Саванюк не сразу поверил в это. По телевизору показывали одно, а в реальности он ощущал, что жизнь ничуть не изменилась. Все так же поступало довольствие на склады, завозилось новое оборудование, пришла из «учебки» новая смена солдат. Но вот, когда стали сворачиваться военные гарнизоны в бывшей ГДР, в Польше, в Венгрии, в Чехословакии, Саванюк почувствовал неладное, почва стала уходить из‑под ног.

Я грезил. Мне мерещилось какое-то землетрясение в Турции: вокруг меня рушились дома, а по горным склонам с грохотом катились вниз валуны. Я боролся с собой, пытаясь выбраться из грез, подобно ныряльщику, который стремится выбраться на поверхность воды. Турецкое землетрясение оказалось частью сводки новостей, которые каждый час передают по радио. На парламентских выборах в Бельгии социал-демократы одержали убедительную победу. Голливудский актер скончался от чрезмерной дозы снотворных пилюль. Ожидалось, что президент наложит на что-то вето.

Его начальники, до этого заверявшие подчиненных в том, что никаких изменений не предвидится, как оказалось, давно подыскали себе новые места службы. И не успел Андрей Кириллович как следует сориентироваться, а Верховный Совет Беларуси принял декларацию о безъядерном статусе республики. Все ракетные базы подлежали ликвидации.

Где-то рядом жужжал зуммер домофона, прерывая монотонность сводки новостей. Я постарался открыть глаза. Голова трещала, а во рту был такой вкус, как будто, засыпая, я жевал комок ваты из банки с витаминами. Зуммер зажужжал снова, и меня удивило, что никто на него не реагирует.

Я вновь открыл глаза. По-видимому, они закрылись сами собой. Диктор приглашал меня подписаться на журнал \"Бекпекер мэгэзин \". У меня не было никакого желания подписываться, но я не был уверен, что хватит сил отказаться. Зуммер продолжал жужжать. Мне хотелось, чтобы Маделейн По-рлок поднялась с викторианского розового дивана и ответила по домофону, или заставила бы его перестать жужжать, или сделала бы что-нибудь еще.

Командир части и его заместители тут же отбыли в Россию, и полковник Саванюк, занимавший пятое место в иерархии военного городка, внезапно оказался его хозяином. Все самое ценное — машины, аппаратуру, продовольствие — уже потихоньку, предвидя скорый конец военного городка, командование вывезло в Россию. Оставались лишь по–военному добротные, но малоприглядные с виду здания, ангары, командный пункт, склады, забитые старым обмундированием и просроченными боеприпасами. Саванюк же плохо соображал, что происходит.

Радио переключилось на музыку. Зазвучали скрипки. Что-то успокаивающее. Я снова открыл глаза. Жужжание прекратилось, но теперь были слышны тяжелые шаги на лестнице.

Я все еще сидел в низком кресле. Моя левая рука лежала на колене, подобно маленькому мертвому зверьку. Правая рука была пристроена рядом на кресле, и в ней что-то находилось.

За какой‑то месяц у него на глазах все, что представляло хоть какую‑то ценность, было вывезено. Окна из домов выдирали прямо с коробками, выламывали двери, взрывали полы, шифер листами снимали с крыш. И бороться с этим у Саванюка уже не было ни желания, ни сил. Зачем, если все равно войска оставляют городок навсегда?

Я вновь открыл глаза и встряхнул головой. Она была пустой, и в ней трещало. Кто-то стучал в дверь. Мне хотелось бы, чтобы эта женщина, Порлок, ответила им, но она была, видимо, не в лучшем состоянии, чем я сам.

Еще полгода в распоряжении полковника оставались десять солдат, которые якобы охраняли оставленное имущество. На самом же деле они просто распродавали то, о чем впопыхах забыли их командиры. Где сарай на доски разберут, где трубу железобетонную из земли выкопают. Стоило Саванюку на ночь уехать домой в Браслав, как к утру оказывалось, что половина железобетонных плит с ремонтной площадки куда‑то исчезла. Можно было поездить по окрестным деревням и отыскать их под соломой в одном из дворов, но зачем? Где возьмешь кран, чтобы вернуть их на место, где закажешь трейлер? — Пусть уж человек построит себе гараж, раз они оказались никому не нужны.

В дверь стали стучать настойчивее, и я снова открыл глаза. На этот раз мне удалось выпрямиться в кресле, и, казалось, сознание начинает наконец медленно возвращаться ко мне. Я жадно и глубоко вздохнул, быстро заморгал и вспомнил, где я нахожусь и что здесь делаю.

Затем и этим десяти солдатам вышел приказ на демобилизацию. Саванюку для приличия предложили пару мест в российской глубинке, куда ни один здравомыслящий человек даже из любопытства не поедет. Он подумал, подумал — да и написал рапорт, решив остаться в Беларуси.

Левой рукой я пощупал поясницу. «Освобождение форта Баклоу» исчезло.

Чем будет заниматься в дальнейшем, Саванюк обдумать не успел. С голоду умирать не собирался, получил солидную, по местным меркам, российскую военную пенсию. Ему казалось, что налаженная жизнь не может резко испортиться, да и возможностей новых открывалась масса. Многие тогда умудрялись брать кредиты, привозить товар, быстро продавать его и вновь пускать деньги в оборот. Пробовал заняться этим и Саванюк, но ничего не получалось. Не мог он переломить себя, стать к прилавку на базаре, улыбаться покупателям. Привык полковник только командовать и совсем не привык, когда ему что‑нибудь говорили наперекор.

Ладно, этого можно было ожидать.

За последние полгода, проведенные в военном городке, Саванюк оборудовал себе великолепный кабинет, но не в зоне, где располагалось командование части (тот дом тоже разнесли по частям на окна, двери, доски и шиферные листы), а в подземном бункере, в резервном командном пункте. Здесь имелось все, что может понадобиться для жизни: и автономная артезианская скважина, и своя дизельная электростанция, печки, которые топились соляркой, мебель и даже радиостанция. Имелась тут и отличная комната для отдыха с большой кроватью и душевой кабинкой, на полах водились ковровые дорожки. А главное, практически никто не знал о существовании этого небольшого подземелья, оставшегося нетронутым после ухода российских войск.

– Эй, откройте дверь!

Мебель сюда стаскивали солдаты, они же сносили сюда и продовольствие, заливали в цистерны солярку, а затем ушли на дембель, разъехавшись по всей России. Сперва это место Саванюк придерживал на всякий случай. Не поведешь же проститутку к себе домой? А в подземный бункер — вполне можно.

Стук, стук, стук, а я себя чувствовал, как пьяный дворецкий в «Макбете». Я крикнул им, чтобы они подождали минутку, и попытался залезть в карман брюк и проверить, на месте ли пятьсот долларов сикха. Но никак не мог попасть в карман левой рукой. А почему же, в самом деле, левой? Ну да, конечно. Потому, что в правой находилось что-то тяжелое.

Дорога, ведущая через болото к военной части, хоть и зарастала понемногу травой, однако, асфальт оставался довольно ровным, ровнее, чем в городе. Саванюк загонял свои вишневые «Жигули» в один из полуразрушенных ангаров, в Котором мог спрятаться огромный тягач с тактической ракетой, и затем, засунув руки в карманы, медленно брел по территории некогда цветущего военного городка, глядя на мерзость запустения, которая воцарилась здесь.

– Полиция! Откройте немедленно!

В резервный командный пункт вел теперь один единственный ход — из‑за невысокого бетонного надолба, прикрывавшего собой шахту с металлической лестницей. Амбразуру размером метр на метр Саванюк прикрыл самолично изготовленной решеткой. Выглядела она так, словно ее усердно курочили пару дней, но так и не сумели разломать. А снималась замысловатым способом. Сперва ее следовало подать вверх, а затем влево, после немного опустить, и уж потом, подав от себя, резко поднимать вверх.

В дверь заколотили еще яростнее. Я поднял свою правую руку. В ней был пистолет. Я тупо уставился на него, затем поднес к лицу и понюхал дуло ствола. Я почувствовал тот специфический смешанный запах оружейного масла, пороха и гари, который так характерен для оружия, из которого недавно стреляли.

Последовательность нехитрая, но только в случае если ты сам ее придумал. Для надежности три года тому назад Саванюк посадил возле бетонного надолба быстро растущие кусты, и теперь возле входа разрослись настоящие джунгли, сквозь которые мог пробраться один лишь полковник.

Я вновь взглянул на розовый диван в надежде найти его пустым, желая, чтобы увиденное мной ранее оказалось галлюцинацией. Однако Маделейн Порлок находилась все на том же месте, она не двигалась, и теперь мне стало ясно, что, по-видимому, она и не сумеет сдвинуться без посторонней помощи, и притом большей, чем мог бы предложить ей я.

Если раньше это место грело самолюбие Саванюка и в минуты, когда ему было плохо, он приезжал сюда и воображал себя настоящим военным, думал, что все тут, как прежде, одно прикосновение пальцев к пульту управления — и тактические ракеты, оснащенные ядерным зарядом, взмоют в небо, то теперь Саванюк готов был смеяться над собой прежним.

Она была поражена выстрелом в самую середину лба, в то самое место, где у этой ужасной молодой женщины находился маленький завиток, и, увы, у меня было абсолютно точное представление о том, какое именно оружие принесло ей смерть.

Из военного городка увезли многое, но, как оказалось, далеко не все. Алюминий, латунь, многочисленные толстые кабели, проложенные в трубах, на которые прежде не обращали никакого внимания, внезапно превратились в выгодный товар. Его с охотой покупали в Латвии, нужно было только перевезти через границу.

Бывший полковник детально изучил, в каких металлах нуждается промышленность соседней страны, знал скупщиков, которые не интересовались происхождением металла и готовы были платить наличными. Завязались нужные контакты, знакомства. Саванюка еще по советским временам хорошо знали как на этом берегу Двины, так и на другом.

Глава 8

Лом цветных металлов он вывозил грузовыми машинами почти открыто, тогда еще сквозь пальцы смотрели на подобные занятия. Он успел вывезти практически все, что оставалось на территории военного городка Волчьи Ямы: километры медного кабеля, дюралевый лом, латунные детали. Он запрашивал за свой товар довольно низкую цену, справедливо полагай, что выиграет на обороте.

Я быстро вскочил на ноги – слишком быстро: кровь ударила мне в голову (или куда там она должна ударить при таких обстоятельствах?), и я чуть было снова не упал. Но устоял на ногах и пытался сделать все возможное, чтобы мысли мои хоть немного прояснились.

Со временем граница понемногу закрывалась, появились таможенные службы, редкие еще погранзаставы. Теперь через Двину переправлялись в основном мелкие контрабандисты, чей груз умещался на небольших лодках. Но воротилы прежних лет, переправлявшие товары контейнерами, сохранили свои позиции. Договорились с таможенниками, как с белорусскими, так и с латышскими.

Радио по-прежнему играло. Я хотел было выключить его, но потом решил оставить все как есть. Полицейские перестали стучаться во входную дверь и принялись чем-то долбить по ней, ударяя через каждые несколько секунд. Теперь дверь в любой момент могла поддаться, и они вскоре ворвались бы в комнату. А я не хотел оказаться в ней, когда это случится.

Одним из таких воротил был и полковник Саванюк. Он являлся последним звеном в переправке товаров с белорусского на латышский берег. Теперь разворованный военный городок стал для него настоящим Клондайком. Ангары, в которых раньше стояли тягачи с тактическими ракетами, превратились в склады контрабандного товара. Сюда загоняли фуры со спиртным, сигаретами, бытовой аппаратурой и компьютерами. Машины заезжали ночью, и ни одна живая душа из непосвященных не знала об этих маневрах. Затем на пару часов на границе открывалось окно, военными дорогами машины подъезжали к Двине, и понтонный паром переправлял их на другой берег.

В руках моих все еще был этот чертов пистолет. Я бросил его, затем поднял и обтер, чтобы снять свои отпечатки, затем снова бросил и побежал мимо радио через короткий коридор, на одной стороне которого находились ванная и стенной шкаф, а на другой – большая кухня. В конце коридора была дверь, ведущая в просторную спальню, в которой стояли шикарная кровать с колоннами и под балдахином и голландский комод для постельного белья. В стене над кроватью находилось оно самое – окно, которое выходило на пожарную лестницу. Я открыл его мгновенно.

Свежий воздух, холодный свежий воздух! Я вдохнул его полной грудью и почувствовал, что туман в голове понемногу начинает рассеиваться. Я вылез на пожарную лестницу и закрыл за собой окно. После чего я почти перестал слышать, как полицейские пытаются выбить дверь квартиры.

Но аппетит, как известно, приходит во время еды. И денег никогда не бывает много. Сперва Саванюк радовался двум–трем тысячам зеленых, полученным за переправку, затем его уже не могли удовлетворить и десять тысяч. Но большего выжать из своих клиентов он не мог. Особенно его бесило то, что приходилось делиться с таможенниками, которые, как считал бывший полковник, почти ничем не рисковали.

Ну а что дальше?

Около двух часов ночи, когда небо было затянуто низкими грозовыми тучами, а в воздухе уже пахло близким дождем, три белых «КамАЗа» с трехосными фурами подъехали к погранзоне, проходившей в десяти километрах от самой границы. Сзади уже остался Браслав, который машины миновали пятнадцать минут тому назад.

Еще не запыленный и не выгоревший под солнцем указатель на обочине дороги извещал: «Пограничная зона. Въезд без пропуска запрещен!». Возле столбов указателя желтели свежие кучи песка. Информационные щиты ярко вспыхнули в свете фар головного «КамАЗа», и водитель притормозил, вглядываясь в дорогу. Слева от шоссе, на недавно отсыпанной площадке, вымощенной аккуратной бетонной плиткой, располагался небольшой вагончик. Притормозили и два других трейлера.

Я посмотрел вниз, и у меня закружилась голова. Я вспомнил руководства по применению лекарств, содержащих наркотические вещества. Они всегда предупреждают об опасности, если ты находишься за рулем или имеешь дело с какой-либо техникой во время приема этих лекарств. «Почувствовав сонливость, остерегайтесь шатких пожарных лестниц».

Владелец контрабандного груза москвич Виктор Иванов покосился на шофера.

— Лучше остановись совсем. Кажется, это то самое место.

Я еще раз взглянул вниз. Пожарная лестница вела во двор, с трех сторон окруженный домами: проскользнуть не было ни малейшей возможности. Я мог бы спрятаться в подвале, но внизу наверняка находился «фараон»-толстяк, не пожелавший из-за своей комплекции подниматься на третий этаж.

— Вы же сказали, все договорено.

Поэтому я полез вверх по пожарной лестнице, миновал четвертый этаж и взобрался на крышу. Там был оборудован солярий из красного дерева. В большие деревянные ящики с землей посажены деревья и кусты. Это выглядело очень мило, но проблема заключалась в том, что бежать через крышу было невозможно. Оба стоявших рядом здания возвышались над ней футов на сто, если не больше, а тяжелая пожарная дверь, ведущая в само здание, была заперта. Будь со мной мои инструменты, я легко бы справился с ней, но кто мог предвидеть, что они мне в этот раз понадобятся?

— Да, но я здесь впервые, а вдруг заплутали? Виктор Иванов вынул из кармана фонарик и посветил на карту, разложенную на коленях.

Итак, снова вниз по пожарной лестнице. На площадке четвертого этажа я остановился, пытаясь решить, нужно ли мне спуститься до конца вниз, кого бы я там ни рисковал встретить. Я, конечно же, мог юркнуть в подвал и просто-напросто спрятаться в котельной до тех пор, пока все не утрясется, но стоит ли? И, кроме того, ради этого необходимо проскользнуть незамеченным мимо окна спальни Порлок, где скорее всего уже находилась полиция.

— Может, свет включить? — предложил шофер.

Я потратил очень немного времени, чтобы проверить две квартиры на четвертом этаже. В квартире справа – полагаю, 4-D, она находилась прямо над квартирой Порлок – шторы были задернуты. Я прижал ухо к оконному стеклу, и до меня донеслись звуки какой-то телевизионной передачи. В квартире 4-С штора тоже была задернута на несколько ярдов влево, но внутри было тихо, и света через щели я не увидел. Окно, конечно же, было заперто.

— Нет, не надо.

Если бы у меня был алмаз, я бы вырезал им в стекле аккуратное отверстие, достаточно большое, чтобы в него можно было просунуть руку, и легко справился бы с оконной задвижкой. Если бы у меня была клейкая лента, я без труда бы разделался с любым стеклом и произвел бы при этом не больше шума, чем можно произвести, ломая сухую ветку. Если бы...

Иванов чувствовал себя неуютно. До этого указателя еще можно было выкрутиться, останови их милиция или таможенники, но пропусков на въезд в погранзону у него не было.

Если бы желания были, как птицы, то взломщики бы летали. Я ударил по стеклу и зажмурился, дожидаясь, пока звон стекла стихнет. Приблизив ухо к проделанному отверстию, я какое-то время прислушивался. Затем я отпер окно, поднял его и вошел в квартиру.

«Обещал же встретить, стервец!» — подумал он о Саванюке, с которым два дня тому назад разговаривал в Браславе.

Через несколько минут я вышел из квартиры более естественным образом, чем вошел, – через дверь, и проворно сбежал на третий этаж. Там я столкнулся с людьми в форме: их было двое. Дверь в квартиру 3-D была теперь открыта; в ней суетились остальные полицейские, а эти двое стояли в коридоре и ничего не делали.

Я спросил одного из них, в чем дело. Он, выпятив челюсть, ответил, что ничего особенного не случилось. Вполне удовлетворенный ответом, я кивнул и побежал дальше вниз, а затем вышел из здания.

Рисковать грузом не хотелось: три фуры пиратских компакт–дисков, аудио- и видеокассет — это целое состояние, если умело им распорядиться. Виктор Иванов истратил на их покупку все свободные деньги, которые у него имелись. Сделка обещала стать выгодной, весь товар у него оптом забирали в Даугавпилсе, а деньги переводили на счет латышского банка.

* * *

После того как деньги поступят на счет, Иванов задерживаться ни в России, ни в Беларуси не собирался. Он уже спинным мозгом чувствовал: приближаются худшие времена, которые лучше переждать за границей.

Я хотел домой. Может быть, душа человека и вправду всегда пребывает в его доме, а может, и нет, но вот инструменты взломщика точно находятся там, а взломщик, как и любой мастеровой человек, хорош лишь настолько, насколько хорош его инструмент. Без своего инструмента я себя чувствовал как без рук. Я не знал, вышли ли уже на меня полицейские, но что они выйдут, и очень скоро, – в этом я нисколько не сомневался, как не сомневался и в том, что мне удастся навестить собственную квартиру и уйти из нее, прежде чем меня начнут разыскивать. Там находились мои инструменты, наличные деньги, и хотелось бы с помощью очень кратковременного визита домой подготовиться к тому, что было уготовано мне в будущем.

Иванов впервые вез товар по этому маршруту и поэтому волновался. Особой подстраховки у него не было, о Саванюке он узнал от одного из своих знакомых, который регулярно переправлял компьютеры «желтой» сборки в Латвию. Делиться деньгами Виктор Иванов ни с кем не захотел и самостоятельно отыскал Саванюка, действуя на свой страх и риск.

«Где же он? — недоумевал Иванов. — Может, случилось что?»

Потому что предстоящие события не обещали быть особенно приятными, учитывая положение, в котором я очутился. Маделейн Порлок отличалась от всех остальных людей лишним отверстием в голове, а отпечатки моих пальцев, несомненно, остались на различных предметах по всей квартире: на чашке, из которой я пил, на стеклянном верхе стола – и одному только Богу известно, на чем еще. Тот же криминальный талант, который заставил меня вытереть слабые отпечатки моих пальцев с рукоятки орудия убийства, помог мне сделать этот вывод.

У полицейских будет ко мне множество вопросов, и вряд ли они хотя бы обратят внимание на мои ответы. С другой стороны, у меня тоже возникли кое-какие собственные непростые вопросы.

Он до боли в глазах вглядывался в вагончик, за окнами которого не наблюдалось никакой жизни — ни звуков, ни света. Выходить из машины боялся, так и хотелось попросить об этом шофера. Но следовало сохранять субординацию: владелец груза — главный, он и должен улаживать конфликты.

Дрожащими руками Иванов сложил карту. Больше всего он боялся встретить рассвет в приграничной зоне.

Кто такая была Маделейн Порлок? Как она оказалась втянутой во всю эту историю? Почему она усыпила меня наркотиками? Откуда пришел ее убийца и почему он ее убил?

«Может, зря я пожалел сразу денег Саванюку дать?» — с досадой подумал Виктор и погасил фонарь.

Что сталось с Редьярдом Велкиным?

Когда дверца распахнулась, в теплую кабину тут же пахнуло ночным холодом. Поежившись, запахнув куртку, Иванов бросил шоферу:

И наконец, как связан со всем этим делом сикх?

— Подожди, — как будто бы тот собирался куда‑то ехать, и неумело спустился с высокой подножки опостылевшего ему за долгую дорогу грузовика.

Ответить на последний вопрос было не проще, чем на все остальные, но именно он позволил мне осознать, что я не могу ехать к себе домой. Сикх и тот, кто послал его, должно быть, уже поняли к настоящему моменту, что их одурачили. А значит, я должен избегать появляться там, где они могут рассчитывать найти меня. Несомненно, это относилось к магазину. Относилось это и к квартире, поскольку с помощью манхэттенской телефонной книги разузнать мой адрес мог любой. Я остановил такси, движущееся в направлении центра, на Вторую авеню. За рулем сидел молодой латиноамериканец с бдительными глазами. Зафиксировали ли меня эти глаза, когда он спрашивал, куда ехать?

– Виллидж, – сказал я.

Ветер тут же задрал капюшон, бросив его на голову. В ярком свете фар Иванов чувствовал себя неуютно.

– Куда именно?

«Хорошо, хоть погода портится», — подумал он, взглянув на беспросветно–черное небо, в котором угадывалась приближающаяся гроза.

– Площадь Шеридан.

Дорога словно вымерла, даже вдалеке не виднелось ни одной машины. Больше всего Иванов боялся увидеть на двери вагончика тяжелый навесной замок, тогда бы он не знал, что и предпринять. Не заночуешь же с опасным грузом в чистом поле, утром не объяснишь милиции и таможенникам, почему не разгрузился в Браславе, а поехал в сторону границы?

Замка на двери не оказалось. Иванов коснулся холодной влажной ручки и потянул на себя дверь. Та подалась с трудом, скрипнув на ржавых завесах.

Он слегка кивнул, и мы двинулись в путь.

— Эй, — негромко сказал Иванов, боясь переступить порог, — есть тут кто‑нибудь?

* * *

Из умывальника мерно капала вода в широкий алюминиевый таз, заполненный грязной водой, в которой плавали пара окурков и раскисшая банановая кожура. Половина вагончика тонула во мраке, половину освещали фары головного «КамАЗа», бившие прямо в окно. Нащупав выключатель, Иванов щелкнул клавишей.

Квартира Каролин Кайзер находилась в доме на Арбор-Коурт, на одной из затерянных в лабиринте, боковых улиц района Виллидж. Эту улицу я мог отыскать только в том случае, если начинал поиск со строго определенной точки. Площадь Шеридан нельзя было назвать таким местом, а потому мне пришлось сначала дойти до Гринвич-авеню, а уже оттуда, двигаясь сначала в западном, а затем в южном направлении, выйти на нужную мне улицу. Но я не помнил, в каком доме живет Каролин, поэтому заходил в вестибюли нескольких зданий, пока не нашел ее фамилии на почтовом ящике и не нажал на кнопку звонка.

Дома никого не оказалось. Конечно, мне следовало бы сначала позвонить ей по телефону, но у меня не было с собой номера ее телефона, а получить его у оператора справочной службы было бы труднее, чем пройти сквозь игольное ушко, поскольку ее номера не было в телефонном справочнике. Даже номера телефонов, которые есть в телефонном справочнике, получить бывает нелегко. Я нажал на пару звонков квартир верхнего этажа, пока кто-то, зажужжав автоматом замка входной двери, не впустил меня в здание. Каролин жила на первом этаже. Я лишь взглянул на замки ее двери, повернулся и вышел из дома.

Теплый желтый свет лампочки накаливания, укрепленной на стене, залил вагончик, И только теперь Виктор Иванов увидел человека, лежавшего на обтянутом дерматином топчане. Сперва Иванову показалось, что человек мертв, такой неестественной была поза; поэтому он вздрогнул, когда «мертвец» зашевелился и сел на топчане, усиленно протирая заспанные глаза кулаками.

— Какого хрена? — пробормотал Саванюк, поплевав на ладони и пригладив взъерошенные за время спанья волосы. — А, это ты? — проговорил он, поднимаясь навстречу гостю.

Я отыскал пару магазинов скобяных изделий на Гудзоне. Оба оказались уже закрыты. Была открыта встретившаяся на пути слесарная мастерская, но разве я мог, ничем не рискуя, попросить владельца продать мне инструмент взломщика? Я даже не стал пытаться. В ближайшей аптеке купил булавки для маскарадных лент, скрепки для бумаги, заколки для волос и пару пилок для ногтей. В дополнение ко всему этому я приобрел в табачном киоске набор для курильщика трубок. В него входили различные предметы, предназначенные для уплотнения табака при набивке, а также для прочистки головки и ствола трубки, проверки ее состояния и для других операций, необходимых при пользовании трубкой. Похоже, все эти предметы были изготовлены из очень хорошей стали.

— Машины стоят, ждем. Саванюк взглянул на часы.

Я возвратился к дому Каролин, еще раз побеспокоил жильцов верхнего этажа, и они во второй раз зажужжали для меня автоматом входной двери. Я подошел к ее двери и принялся за дело.

— Мы когда договаривались встретиться? — позевывая, спросил он.

Имей я свой набор отмычек, щупов и спиц, операция не заняла бы и пяти минут. А с этими заменителями из аптеки пришлось повозиться чуть ли не десять минут. За это время двое вошли и один человек вышел из дома. Если кто-то из них и обратил на меня внимание, то оказался достаточно деликатным, чтобы не выяснять, в чем дело. Таким образом, я успешно завершил свою работу и вошел в квартиру.

— В час ночи.

— А сейчас сколько?

Уютно и мило. Действительно, прелестный уголок! Только одна комната квадратной формы, около пятнадцати футов, с пристроенной к задней стене крошечной уборной, такой маленькой, что, сидя, упираешься ногами в дверь. Сравнительно большая ножная ванна, реликвия с ножками-лапами, размещалась на кухне вместе с раковиной, плитой и холодильником. Здесь же находилась и удобно встроенная полка из толстой фанеры для разделки овощей. Стены были покрашены голубой краской приятного сочного оттенка, а оконные рамы и выступающие части вертикальных колонн стен – ярко-желтой.

— Два.

Я зажег огонь под остатками кофе на плите (спичкой, поскольку зажигалка у плиты не работала) и позволил одному из двух котов обследовать меня. Это был бирманский кот, который ничего не боялся. Его приятель, русский голубой кот с настороженными глазами, лежал на двуспальной кровати, как бы пытаясь гармонировать с многоцветьем стеганого лоскутного одеяла. Я почесал бирманца за ушками, в ответ он издал один из тех причудливых звуков, на которые способны только коты, и потерся о мою лодыжку. Я понял, что знакомство состоялось.

— Тебе еще повезло, что я спать прилег, — рискуя разодрать рот в зевоте, сказал Саванюк. — Обычно я больше двадцати минут клиентов не жду, а тут вздремнул, — ладонь Саванюка показалась Виктору Иванову прямо‑таки раскаленной после сна. — Посмотрим, что ты там привез.

Кофе закипел. Я налил себе чашку, попробовал и меня вдруг обдало запахом отравленного кофе, которым меня угощала Маделейн Порлок. Я вылил его, вскипятил воду, заварил чай и усилил крепость напитка, добавив в него изрядную порцию калифорнийского бренди из бутылки, которую я обнаружил в шкафчике над раковиной.

Полковник подошел к столу и, запрокинув голову, влил в широко раскрытый рот четверть графина немного мутной, застоявшейся воды. Он пил жадно, не отрываясь, а затем перевел дыхание и промокнул губы рукавом камуфляжной куртки.

Было шесть тридцать, когда я точно в назначенное время пришел на встречу к Порлок, а бежал я оттуда во время передачи вечерних новостей, которая начинается в семь часов. Больше на часы я не смотрел, до тех пор, пока не очутился на плетеном стуле Каролин, с поднятыми вверх ногами, с наполовину отпитой второй чашкой чая, смешанного с бренди, в руках и с самозабвенно мурлыкающим русским голубым на коленях. И вот теперь было всего лишь восемнадцать минут десятого.

Затем, словно бы забыв о существовании Иванова, вышел на дорогу и, приложив ладонь ко лбу, всмотрелся в «КамАЗы».

Я переместил кота так, чтобы дотянуться до приемника Каролин, включил одну из станций, передающих сводку новостей, и вновь удобно вытянулся на стуле. Кот вернулся на свое место, движимый благородным намерением помочь мне уяснить сообщения о землетрясении в Турции и президентском вето. Сообщалось также об албанце, захватившем двух заложников на Вашингтон-Хейтс, и репортер с места событий сыпал подробностями, которые вряд ли были так уж нужны для уяснения общей картины. Я спокойно гладил русского голубого, в то время как его бирманский собрат сидел на верху книжного шкафа и тихонько подвывал.

— Чего они у тебя свет зря жгут? Еще, чего доброго, милиция заметит.

Было около одиннадцати часов, когда я услышал, что Каролин открывает замок своим ключом. К тому времени я переключил приемник на одну из станций с частотной модуляцией, передающих джазовую музыку, а на коленях у меня были уже оба кота. Я не двинулся с места, пока она открывала дверь, а когда открыла, сказал:

— А что, с милицией какие‑нибудь проблемы? — испуганно сказал Иванов, покосившись на Саванюка.

– Это я, Каролин. Не волнуйся.

— Не было бы проблем, ты ко мне не обращался бы, — рассмеялся полковник, подходя к дверце водителя. — Ты только подфарники оставь, а фары выключи.

– А почему я должна волноваться? – Она вошла, закрыла дверь, заперла замки. – Давно ты здесь? Я была в «Датчесс»: ты, конечно, представляешь себе, что это такое. Хотя навряд ли, поскольку мужчин туда не пускают. – Она скинула куртку, повесила ее на дверную вешалку, подошла к кофейнику и, внезапно повернувшись, уставилась на меня.

Он прошел и к двум другим машинам, заглядывая в кабины, пытаясь определить, нет ли там лишних людей, и остался доволен. Всего четверо — три шофера без сменщиков и хозяин груза.

– Эй, – сказала она, – мы что, договорились о встрече, а я забыла?

— Значит, четверо, — пробормотал он.

– Нет.

– Так тебя впустила Рэнди? Я думала, что она у своей чертовой тетушки в Бас-Бич. Что она тут делала? И куда направилась потом: в Бруклин или куда-то еще?

— Что вы сказали? — Иванов никак не мог побороть в себе желание называть Саванюка на «вы», хотя тот обращался к нему исключительно на «ты». Все‑таки служба в армии, должность полковника позволяли Саванюку держаться с достоинством, на расстоянии. Он умел дать почувствовать людям, что те зависят от него, умело держал дистанцию.

Когда фары погасли, дорога перед машинами стала видна всего на каких‑нибудь десять метров.

– Я не видел Рэнди.

– А как же ты вошел в квартиру, Берни? Кто тебя впустил?

— Мы с тобой в головную машину сядем, а те ребята пусть не отстают. Потеряются, хрен потом дорогу без меня найдут.

Иванов первым залез в кабину «КамАЗа», сидеть ему пришлось на раскаленном, подрагивающем капоте, пыльном и грязном.

– Можно сказать, что я сам себя впустил.

– Да, но где ты взял ключи? – Она нахмурилась, пристально глядя на меня.

— Трогай, — сказал Саванюк. Выглядел он спокойно, уверенно.

«КамАЗ» дернулся и медленно пополз по дороге. Водитель боялся зазеваться и съехать на обочину.

Затем до нее дошло.

— В Браславе вас никто не останавливал, документы не спрашивал? — глядя мимо Иванова в лобовое стекло, интересовался Саванюк.