Жерар де Вилье

Досье Кеннеди

Глава 1

Погода стояла такая, что совестно было бы выгнать из дома даже собаку. А уж тем более — принца, Его Сиятельство... Даже если он элитарный агент Центрального разведывательного управления — колыбели американского шпионажа.

Эти невеселые мысли вертелись в голове Его Светлейшего Высочества принца Малко — SAS для коллег по спецслужбе, пока он гнал машину по скользкому шоссе Фрибур — Вена. Покрытый льдом и присыпанный снегом асфальт превратился в настоящий каток, и мощный «ягуар-марк» выписывал на дороге широкие зигзаги. В стекла била метель, и хотя было всего два часа дня, Малко пришлось включить фары.

У въезда в очередную деревню показался щит с надписью:

«Вена — 32 км».

— Успеем, — произнес Малко. — Если с дороги не слетим.

Несмотря на плохую видимость, на нем были затемненные очки, чтобы скрыть необычного оттенка глаза: золотисто-карие, с едва заметными зеленоватыми крапинками. Синее кашемировое пальто и костюм из черного альпака сидели на нем безупречно. Удобно устроившись на кожаном сиденье, он несмотря на страшный гололед, вел машину раскованно и даже чуть небрежно.

Земляки из поселка Лицен называли его «Хохайт Малко» — Его Сиятельство Малко. Фамильный замок принца, хотя и недостроенный, гордо возвышался над выбеленными мелом крестьянскими домиками. После реставрации он обещал стать одним из красивейших замков во всей провинции. Но ремонтным работам пока что не было видно конца.

И чтобы ублажить ненасытных подрядчиков, принц Малко — маркграф Нижнелужицких гор, кавалер ордена Золотого Руна, полноправный кавалер Прусского ордена Черного Орла, почетный командор большого креста Мальтийского ордена и носитель множества других, не менее громких титулов — вот уже десять лет работал внештатным сотрудником ЦРУ. Несмотря на предвзятое отношение американцев к непрофессионалам, ему удалось занять почетное место среди «темных» агентов благодаря незаурядной памяти, удивительному везению и подкупающей внешности. Он ненавидел насилие и по возможности избегал применять его при выполнении своих задач. Увы, это получалось далеко не всегда.

Однако его заработки до сих пор не могли покрыть расходы на реконструкцию замка. Так уж повелось, что редкие породы дерева ценятся дороже, чем человеческий труд... И Малко проводил большую часть времени на тихой вилле в Покипси, штат Нью-Йорк, чтобы быть под рукой у своих американских «заказчиков».

Впервые за много лет ему посчастливилось проводить отпуск в родной Австрии. Однако, помимо непогоды, у него был сейчас и другой повод для раздражения. Отпуск ему, похоже, собирались испортить.

Сидевший рядом с Малко турок Элько Кризантем — преданный управляющий поместьем и по совместительству наемный убийца — боролся с подступавшей к горлу тошнотой: она донимала его всякий раз, когда он путешествовал в автомобиле в качестве пассажира, а не водителя. Он угрюмо смотрел, как снежные хлопья разбиваются о лобовое стекло. Как далеко остался милый сердцу Стамбул с его лазурным морем и вечно-голубым небом!.. Порой Кризантем начинал отчаянно тосковать по тем временам, когда считался самым уважаемым убийцей в Стамбуле. Увы, там у него были не только друзья — что, в конце концов, и стало причиной его поспешного отъезда из родных мест.

Он предпочел австрийские метели и морозы постоянной угрозе смерти.

Снегопад приглушал все звуки, и «ягуар», казалось, двигался в каком-то нереальном, сказочном мире. С момента выезда из замка им не встретилось ни одной машины. Правда, в Лицене они чуть не задавили собственного мэра, который несказанно удивился и возмутился, увидев их путешествующими в такое ненастье.

— Нужно кое-кого встретить в аэропорту! — крикнул ему Малко из окна.

К чему было уточнять, что не просто встретить: в лучшем случае похитить, в худшем — уничтожить... Деревенским жителям таких тонкостей все равно не понять.

Элько Кризантем в своей профессиональной добросовестности зашел настолько далеко, что перед отъездом даже залез в багажник, проверяя, легко ли там помещается мужчина средней комплекции. Правда, дышать он там пробовал недолго. Но ведь комфорт — понятие растяжимое...

Глава 2

Пара слилась в страстном поцелуе. В просторной комнате на двадцатом этаже царила почти полная темнота, и лишь огни Госдепартамента, расположенного на Пенсильвания-авеню, отбрасывали тусклый красноватый свет на две фигуры, расположившиеся на диване.

Внезапно один из двоих выпрямился и встал на пушистый ковер. Это был мужчина с обнаженным торсом, в белых обтягивающих брюках; светлые волосы спадали ему на глаза.

— Пить хочется, — проговорил он.

Он приблизился к столику на колесах, налил себе виски и пошел обратно, держа стакан в одной руке и бутылку «Джей энд Би» в другой.

— Какой ты красивый, Джерри! — послышалось с дивана. Голос принадлежал мужчине лет пятидесяти, чье лицо находилось в тени. Он тоже был раздет до пояса и, приподнявшись на локтях, во все глаза смотрел на молодого красавчика. Шумно засопев, он перевернулся на живот и повернул лицо к стене.

— Иди ко мне, — прошептал он.

Молодой блондин аккуратно поставил стакан на ковер, с загадочной улыбкой присел на диван и ласково провел левой рукой по спине своего партнера. Тот блаженно заурчал и попытался поймать его руку. Тогда парень что было сил обрушил ему на затылок бутылку «Джей энд Би».

Раздался глухой стук, бутылка разбилась, и виски брызнуло во все стороны, распространяя горький запах. Лежавший содрогнулся, попытался поднять голову, но тут же бессильно уронил ее. Джерри с минуту сидел неподвижно, сжимая в руке горлышко разбитой бутылки и словно собираясь нанести повторный удар, но передумал и бросил свое импровизированное оружие на пол.

Лицо его утратило сладкое, манящее выражение и превратилось в жесткую равнодушную маску. Перевернув бесчувственное тело на спину, он расстегнул ремень, стащил с мужчины брюки и полосатые шелковые трусы и наконец нашел то, что искал: узкий кожаный ремешок, опоясывавший живот мужчины пониже пупа.

Джерри снял ремешок и извлек два плоских ключа из вороненой стали. Прошлепав босиком по комнате, он снял висевшую на стене картину. За ней открылась прямоугольная дверца с крошечной замочной скважиной. Джерри осторожно вставил в скважину один из ключей, повернул его и потянул на себя. Раздался едва слышный скрип, и кусок стены размером примерно двадцать на сорок сантиметров отошел в сторону, открыв темное углубление: в стене располагался суперсовременный сейф, не поддающийся действию даже радиоактивного излучения.

Джерри вынул из сейфа плоский черный металлический чемоданчик для документов. Чемодан имел два встроенных замка и не боялся ни огня, ни воды.

Не потрудившись закрыть сейф, парень бросил чемоданчик на кресло, сунул ключи в карман брюк и стал одеваться.

Спустя пять минут он уже выходил из квартиры в элегантной спортивной куртке, надетой поверх светло-серого джемпера, и с чемоданчиком в руке. Пятидесятилетний мужчина по-прежнему неподвижно лежал на диване. Джерри вошел в лифт и нажал кнопку подземного гаража. Он поправил перед зеркалом светлые пряди волос, спадавшие на глаза, и начал что-то весело насвистывать.

Никогда еще ему не выпадал такой крупный и одновременно такой легкий заработок.

Машин в гараже было немного. Приближались выходные, и многие жильцы дома уже укатили отдыхать в Мэриленд или в Вирджинию.

Джерри решительно зашагал к дальней стене, у которой был припаркован большой двухдверный «кадиллак». Парень открыл правую дверцу; в салоне автоматически зажегся свет. Взгляд сидевшего за рулем мужчины сразу же устремился на черный чемоданчик.

— Оно?

В его голосе звучало явное нетерпение. На вид мужчине было лет сорок пять — пятьдесят. Темное пальто, шляпа, ухоженные руки, угреватое лицо.

— Да. — Джерри положил чемоданчик на сиденье и вынул из кармана ключи.

Водитель взял их и спросил:

— Вы уверены, что ни с чем не перепутали?

— Там было только это.

— Понятно, — кивнул водитель. Он щелкнул замком, открыл чемоданчик и заглянул внутрь. Затем резким движением захлопнул крышку.

— Вы мне заплатите прямо сейчас? — спросил Джерри. На его лице уже не было прежней самодовольной улыбки.

— Конечно. Только не здесь.

Водитель открыл дверцу и выбрался наружу. Пока Джерри обходил машину сзади, он вынул из-под пальто пистолет с длинным глушителем. Первая пуля угодила парню в живот. Он застонал и согнулся пополам. Убийца отступил на шаг и выстрелил ему в правое ухо. Джерри повалился на цементный пол. Человек в пальто сделал третий выстрел — в затылок. Из-под застывшего тела побежал тоненький ручеек крови.

Джерри умер так же бестолково, как и жил.

Человек в пальто — его звали Виктор Гринев — шел по гаражу с чемоданчиком в руке и улыбался. Не потому, что был таким уж большим весельчаком. Просто он заранее воображал, какие физиономии будут у его коллег, полковников КГБ, когда они узнают новость. Вернее, если узнают. Чемоданчик нужно было срочно увезти за пределы США. Реакция американцев обещала быть молниеносной... О том, чтобы заявиться с подобным багажом в аэропорт, не могло быть и речи. К счастью, он уже почти все предусмотрел. Конечно, он мог бы передать чемоданчик в советское посольство для отправки с дипломатической почтой. Но, во-первых, американцы могли проявить излишнее любопытство; во-вторых, товарищ из посольства мог, чего доброго, потянуть одеяло на себя. А Виктор Гринев был самолюбив и амбициозен.

Прежде чем войти в лифт, он обернулся. «Кадиллак» на время скроет труп Джерри от посторонних глаз\", — подумал Гринев.

После долгих месяцев ожидания все свершилось так просто... Он, агент-нелегал, прибывший под чужим именем, разрабатывал эту операцию целых два года. А сегодня ему даже не понадобилось связываться со старшим офицером КГБ из посольства.

Московские эксперты потратили почти год на то, чтобы «вычислить», кто из американцев может иметь доступ к этим бумагам. Затем тщательнейшим образом отобрали тех из них, чьи слабости и особенности характера позволяли расставить ловушку.

Обычно скуповатый КГБ еще никогда не расходовал такие суммы в долларах.

Лифт мягко остановился на первом этаже. Виктор Гринев прошел мимо спавшего в кресле швейцара и на улице повернул направо. Его машина — скромный синий «форд» — стояла в двухстах метрах впереди. Садясь за руль, он с досадой вспомнил, что так и не спросил у Джерри, умер Либелер или нет. Что ж, теперь поздно...

В этот поздний час улицы Вашингтона уже опустели. Проехав по Пенсильвания-авеню, Гринев свернул к югу, на Семнадцатую улицу, затем обогнул Белый дом и по Коннектикут-авеню доехал до «Шератон-Парк-отеля», где занимал комнату номер 508. Не останавливаясь, он пересек мемориал Линкольна, оставил позади мост и Арлингтонское военное кладбище и повернул на скоростную магистраль, протянувшуюся вдоль берега Потомака.

Через десять минут впереди засияли огни Вашингтонского аэропорта. Бросив машину на стоянке, Гринев поспешил к трапу старого «конвера» компании «Истерн Эрлайнз», осуществлявшему воздушное сообщение по маршруту Вашингтон — Нью-Йорк. Самолет с десятком сонных пассажиров взлетел уже через несколько минут, и Гринев увидел с высоты ярко освещенный памятник Вашингтону. Всего три четверти часа — и он приземлится в Нью-Йорке, в аэропорту Ла Гуардия.

Гринев трижды чихнул: проклятый вашингтонский климат наградил его ужасным насморком.

Дэвид Либелер пришел в себя через четверть часа после бегства Джерри. Сначала он не мог ничего припомнить. От дивана ужасно разило виски. Он поморщился, решив, что, наверное, напился до беспамятства. Но для похмелья боль в затылке была чересчур сильной. Он ощупал голову рукой, увидел на руке кровь, и к нему мгновенно вернулась память. Он с трудом сел на диване, и у него тут же закружилась голова.

— Джерри!

Внезапно Либелер заметил открытую дверцу сейфа, и его словно окатили кипятком. Он, пошатываясь, подошел к углублению в стене и сразу увидел, что в нем ничего нет. Потрясенный, он опустился на диван, обхватив голову руками. Он не мог в это поверить! Они с Джерри были знакомы уже два года, и их связь успела получить в Вашингтоне такую огласку, что Либелер предпочел на время отправить свою жену к матери, в Миссури.

Ему захотелось схватить паспорт, дорожные чеки и вскочить в первый попавшийся самолет — все равно куда. Но он справился с собой. Его можно было уличить в порочности, но не в трусости. На мгновение ему стало жаль своей блестящей карьеры в Совете национальной безопасности, благодаря которой он получил право доступа к этим проклятым документам. С карьерой можно было прощаться, однако у него, возможно, еще оставался шанс уменьшить масштабы надвигающейся катастрофы.

Он решительно снял телефонную трубку и набрал номер — один из двух секретных номеров, которые категорически запрещалось записывать на бумаге. Они являлись частью тайного параллельного мира, который он, Дэвид Либелер, только что невольно предал.

Один из четырех белых телефонов, установленных на пульте управления в подземных помещениях Белого дома, разразился длинными звонками. Трубку тотчас же снял человек, сидевший перед пультом в причудливо выгнутом кресле из белой пластмассы.

— Алло!

В этом зале располагался и работал круглые сутки мозг Соединенных Штатов Америки. У безотказных аппаратов связи постоянно сменяли друг друга дежурные, обеспечивающие контакт с различными федеральными агентствами и стратегическим отрядом ВВС. Именно здесь проходили совещания особой группы 5/12 — секретного мозгового треста США.

Номера телефонов прямой связи были известны лишь нескольким ответственным работникам. Звонивший входил в их число.

Дежурный внимательно выслушал рассказ Либелера, сделав несколько пометок в блокноте, а затем невозмутимо ответил:

— Мы принимаем меры. Просим оставаться на месте.

Он повесил трубку и потянулся к другому аппарату, в корпусе которого была сделала прорезь. Дежурный вставил в нее пластиковую карточку, и аппарат автоматически набрал нужный номер.

Это был номер Давида Уайза, занимавшего в ЦРУ должность с совершенно безобидным названием: начальник отдела планирования. И нужно было обладать болезненно подозрительным характером либо надежным источником информации, чтобы догадаться, что речь идет о планировании операций, проводимых рыцарями плаща и кинжала (причем скорее кинжала, нежели плаща) под священным девизом: «Огонь побеждают огнем». Результатом были мятеж в Санто-Доминго, контрреволюционный десант на Кубу и множество прочих мелких и, разумеется, «стихийных» революций.

Дэвид Уайз оказался на месте.

— Буду через десять минут, — лаконично ответил он.

Дежурный сделал еще несколько звонков. Экстренное совещание было назначено на ноль часов тридцать минут. Перед этим прошла краткая дискуссия о том, следует ли разбудить президента. В конце концов это сочли необязательным, поскольку ответственные работники Белого дома обладали всеми необходимыми полномочиями.

В назначенный час один за другим прибыли высшие чины. Дэвид Уайз приехал в смокинге — он еще успел побывать на приеме в пакистанском посольстве.

Пятеро чиновников немедленно принялись за работу. Совещание было недолгим и сопровождалось звонками в различные государственные службы. Сыскная машина была запущена и работала без перебоев, движимая мощными рычагами ФБР и ЦРУ.

Собравшиеся коротко обсудили средства и методы, которые предстояло применить в том случае, если дело примет нежелательный оборот. Все единогласно решили поручить операцию таким сотрудникам, которых — при всей их эффективности — не жаль было бы впоследствии ликвидировать.

Эта история не должна была оставить следов. Она вообще не должна была произойти.

Дэвид Уайз покинул зал первым. Он сел в свой черный «олдсмобиль» и велел водителю ехать к мемориалу Линкольна, где располагался его секретный кабинет. Из окна кабинета был виден фонтан у Белого дома; табличка на двери отсутствовала. Фактически этот кабинет являлся сердцем всего отдела планирования. В смежной комнате — просторной и со звукоизоляцией — стояло два десятка шифрованных телетайпов, связанных с крупнейшими зарубежными «филиалами» ЦРУ.

Положив трубку на рычаг, Дэвид Либелер убрал с дивана постель и осколки стекла, закрыл сейф и распахнул окно. Дом спал; светились окна только его квартиры.

Обмотав голову полотенцем, он сел за стол в соседней комнате и начал что-то писать.

Спустя полчаса зазвонил телефон. Либелер услышал бесстрастный голос Дэвида Уайза:

— Мы нашли Джерри. В подвале вашего дома. Убит тремя выстрелами: работал профессионал. Все оказалось гораздо серьезнее, чем вы предполагали.

— Я вам ничем не могу быть полезен? — робко спросил Либелер.

— Нет. Просто держите язык за зубами.

Уайз повесил трубку.

Подавленный, Либелер опустил голову, затем вновь сел за стол, закончил письмо, заклеил конверт и положил его на видное место — рядом с фотографией своей жены.

Уайз прав: он, Либелер, стал теперь совершенно бесполезен: слишком уж велика его вина.

Он выдвинул левый верхний ящик стола и вынул оттуда красивый никелированный револьвер кольт-5, который привез прошлой зимой из Мексики.

Минуту поколебавшись, он выстрелил себе в рот, направив ствол вверх, и с раздробленным черепом опрокинулся на спину.

Глава 3

Разглядывая Маризу Платтнер, Серж Голдман исходил слюной, как подопытная собака академика Павлова. Среди женщин ее профессии не часто попадались такие, как она — одновременно и красивые, и сговорчивые. Тем более что сам папаша Голдман немногое мог предложить: девяносто два килограмма рыхлого мяса, втиснутого в подержанный костюм плейбоя, расплывшееся бородавчатое лицо и огромный лысый череп. Последняя деталь его особенно смущала. Однажды в баре какой-то мужчина схватил его за грудки и начал трясти: Серж слишком откровенно смотрел на ноги его спутницы. А потом мужчина с отвращением сказал:

— Когда тебя трясешь, у тебя в башке булькает, как в унитазе. С тех пор Серж Голдман старался не делать резких движении головой.

С Маризой Платтнер все пошло как по маслу: он снял ее в ирландском баре «Дж. П. Кларкс» на Третьей авеню. Купив ей бифштекс «Лондон бройл» за два доллара семьдесят пять центов, он сразу приобрел в ее лице новую подругу. Несмотря на купленную в кредит норковую шубку, Мариза сидела без гроша. Приехав из Чикаго, где она исполняла стриптиз, Мариза собиралась стать здесь, в Нью-Йорке, певицей или актрисой.

— Пожалуй, я могу вам помочь, — проворковал Голдман на своем неважном английском. — Я как раз снимаю фильм...

И это было почти правдой. На следующий день Мариза появилась в его кабинете в шесть часов, после ухода секретарши — раскрасневшаяся, как девочка во время первого свидания, и затянутая в коротенькое платье, едва прикрывавшее ее женские прелести.

На письменный стол она поставила свою вечернюю сумочку, слегка приоткрыв ее. Из сумочки выглядывали кокетливые кружева черных трусиков. Не будучи большой интеллектуалкой, Мариза все же, видимо, прочла наставления Дейла Карнеги «Как приобретать друзей...».

Такое многообещающее начало означало, разумеется, наступление новой эры в истории киноискусства.

Однако Серж Голдман не удовольствовался мимолетным объятием на письменном столе. Он решил поразить Маризу своей необычайной щедростью и серьезностью намерений и пообещал провести с ней уик-энд на Антильских островах. Правда, там уже начался сезон дождей, но это не беда... Он даже посоветовал ей в следующий раз захватить с собой паспорт.

В этот раз она уже приехала в его тихую однокомнатную квартиру на Пятьдесят второй улице. На ней было зеленое платье, слишком необдуманно открывавшее далекие от совершенства ноги, но Серж Голдман старался смотреть только на ее ангельское личико, обрамленное светлыми кудряшками.

Поглаживая ее по бедрам и не встречая никакого сопротивления, он стал описывать ей прелести предстоящего круиза. Она восхищенно замурлыкала и прижалась к нему. В голове Голдмана завертелись похотливые мысли. Он поставил на проигрыватель пластинку и снял пиджак. Мариза фыркнула:

— Почему у вас двое часов? Он принял серьезный вид.

— В моей работе без этого не обойтись. На правой руке у меня голливудское время, а на левой — местное время той страны, куда я выезжаю. Это позволяет мне звонить важным персонам, не нарушая их покоя.

Девушка онемела от восторга. Серж воспользовался этим и сунул ей в руки стакан, до краев наполненный виски. Минут через десять он сказал:

— Если вы твердо решили делать карьеру в кино, то вам прежде всего следует избавиться от излишней скромности...

Виски начинало действовать. Уязвленная Мариза хмыкнула:

— За кого вы меня принимаете, дядя?

И, грациозно изогнувшись, расстегнула молнию на платье. Одно движение — и она предстала перед Сержем в тугом черном корсете, бросая на продюсера откровенно соблазняющие взгляды.

— Венера Лимосская! Да еще с руками! — гордо объявила она и бросилась в объятия Голдмана, хищно облизываясь острым язычком.

На двери зазвенел веселый звонок.

Серж Голдман подскочил на месте. Этого адреса не знал никто. Кроме его шефов, конечно. Те могли найти его и на краю света.

Немногие знали о том, что прежде чем стать кинопродюсером, он был делегатом Коминтерна от стран Балтики. В те годы он еще зачастую испытывал голод, и все же верил в коммунизм. Коминтерн распустили. Вместо того, чтобы расстрелять Голдмана, люди из МВД проявили гуманность и предложили ему отправиться в Соединенные Штаты, чтобы создать там сеть разведывательной агентуры. Ему обещали прекрасное будущее и неограниченные «служебные» расходы. По паспорту литовский инженер-эмигрант, он приземлился в Нью-Йорке, раздуваясь от гордости, словно павлин. Ведь гораздо приятнее оказаться в Нью-Йорке, нежели под Воркутой.

Он ехал в огромный безрадостный Чикаго, чтобы установить связь с уже существующей там агентурной сетью.

Ему понадобилось всего три месяца для того, чтобы очутиться в тюрьме Деннамора с тридцатилетним сроком за шпионаж: русские отправили его для проверки связных, которые, по их данным, попали под наблюдение ФБР.

Данные оказались точными.

Но Сержу Голдману повезло: его адвокат, по происхождению русский еврей, начал питать к нему дружеские симпатии. Адвокат переговорил с ЦРУ, и однажды в субботу — в день посещений — в его камеру вошел незнакомый мужчина. Сначала он отметил невеселую перспективу провести в этой образцовой тюрьме чуть больше четверти века, а затем намекнул, что русские недавно заменили своих агентов другими, и неплохо было бы установить личности новых...

Судья признал, что Голдман стал жертвой коварного обмана, и Сержа немедленно освободили. Ему посоветовали объяснить русским, что американцы выпустили его при условии, что он будет работать на них.

Поначалу все шло по плану. Но однажды Голдман вылетел в Париж на встречу с одним из своих бывших связных. Там его приняли с распростертыми объятиями.

. — Возвращайтесь в Москву, вас ждет бывшее начальство, — сказали ему.

Голдману эта поездка явно не улыбалась, но парижский резидент ЦРУ принял именно такое решение.

— Поезжайте, — сказал он. — Иначе они могут кое-что заподозрить.

Замирая от страха, Голдман прилетел в Москву, но не успел ступить на родную землю, как четверо здоровяков затолкали его в черный лимузин.

Вскоре он оказался в Минске, в спецтюрьме КГБ. В течение трех недель его ежедневно били, не задавая никаких вопросов. Но однажды выдали чистый костюм и галстук и отвели в кабинет с голыми стенами. Вежливый человек в форме полковника МВД проинформировал Голдмана, что тот приговорен военным трибуналом к смертной казни за измену Родине. Русские знали о предложении американцев решительно все. Им была известна даже марка сигарет, которые курил человек из ЦРУ, занимающийся этим делом.

Следующие дни Серж Голдман посвятил составлению прощальных писем. До казни оставалось меньше недели.

И вот однажды его разбудили на рассвете... Но вошедший — насмешливый черноусый гигант — неожиданно объявил:

— Ты помилован, товарищ. С этого дня ты работаешь со мной.

Он был сотрудником девятого отдела КГБ, где хранились досье на всех русских эмигрантов, разбросанных по свету. Улыбаясь, он привел Голдмана в уютный кабинет с видом на большой парк, предложил ему чашку чая и сигарету, затем предупредил:

— Так что теперь, голубчик, не дури.

И для пущей убедительности, сняв пиджак, дважды врезал помилованному в челюсть. Ощупывая языком зашатавшиеся зубы, Голдман утешал себя тем, что это все же лучше, чем расстрел.

Гигант участливо поднял его с пола, стряхнул пыль с его костюма и сказал:

— Меня зовут Игорь Зубилин. Отныне ты целиком зависишь от меня, дружок. Если опять начнешь хитрить, я тебе своими руками кости переломаю. Поедешь обратно в США и будешь ждать указаний.

Серж Голдман снова полетел в Нью-Йорк и мигом оказался на Эллис-Айленд в окружении офицеров ФБР. Он рассказал им свою печальную историю. Бить его они не стали. Поскольку русские не дали ему никакого конкретного задания, его оставили пока в запасе, порекомендовав как можно больше общаться с КГБ: когда-нибудь это могло пригодиться.

Голдман завел робкий разговор о средствах к существованию, и ФБР предложило ему открыть свою киностудию. Он сообщил об этом русским, и те не стали возражать. Работа продюсера позволяла много путешествовать и встречаться с многими людьми. Так Серж Голдман стал компаньоном небольшой независимой кинокомпании, которую косвенно курировало ЦРУ.

Он начал неплохо зарабатывать. Правда, его все время преследовала мысль, что американцы и русские играют с ним, как кошки с мышью, ожидая, когда он оплошает. Но русских он поклялся никогда не предавать. Товарищ Зубилин казался ему гораздо страшнее всех американских тюрем.

Русские иногда давали ему мелкие поручения: вывезти из Штатов нехитрые документы или передать деньги какому-нибудь незнакомцу. В таких случаях ему говорили, что следует объяснять американцам, а что не следует.

Когда между двумя музыкальными аккордами раздался звонок в дверь, он понял, что это кто-то из КГБ: американцы всегда предварительно звонили по телефону и никогда не искали его среди ночи.

Мариза продолжала свой эстрадный номер, но он решительно оттолкнул ее:

— Звонят. Иди в спальню. Наверное, что-то срочное.

Обиженная девушка удалилась, вызывающе виляя бедрами. Но Сержу было уже не до развлечений. Он пошел открывать, спрятав зеленое платье в шкафчик для пластинок.

Перед ним стоял человек, которого он никогда раньше не видел. Он был примерно его же возраста, в темной одежде, с черным плоским чемоданчиком в руке. И по его глазам Голдман понял, что человек не ошибся дверью. Тем не менее он решил держать незнакомца на расстоянии.

— Что вам нужно? — спросил он как можно тверже.

— Вы один?

Голос незнакомца был низким и властным. Он уже входил в квартиру, закрывая за собой дверь.

— Д-да, — ответил Голдман. Только бы не высунулась Мариза. Того и гляди, нарвется на скандал. А эти люди скандалов не любят.

Незнакомец присел на диван, где минуту назад сидела девушка. Если бы не насморк, он непременно бы почувствовал запах ее духов.

— Вы нам нужны, — сказал незнакомец.

— Кому — нам? — спросил Голдман, отчаянно цепляясь за последнюю минуту спокойствия.

Человек нахмурился:

— Я думал, что Игорь вам все объяснил. Или вы опять прикидываетесь дураком?

Серж Голдман едва сдерживал нервную дрожь: кошмар начинался снова.

— Что я должен делать? — пролепетал он.

— Ничего сложного. Мы хотим, чтобы этот чемоданчик покинул пределы страны. Его увезете вы. Первым же самолетом.

Голдман заморгал и испуганно покосился на металлический ящичек.

— А что там такое?

Виктор Гринев мрачновато усмехнулся.

— Не бойтесь, это не атомная бомба. Просто кое-какие интересующие нас бумаги. Они даже не составляют военной тайны. Вы ничем не рискуете. Впрочем, у вас ведь все равно нет выбора.

Амброз Бирс

Сержа подобное объяснение не слишком успокаивало: эти люди так хорошо умеют лгать...

Коллекция кораблекрушений

— Когда выезжать?

— Сейчас. Держите...

1. Мое кораблекрушение

Гринев достал из кармана пачку денег и отсчитал десять банкнот по сто долларов. Голдман встревоженно смотрел на него. Щедрость КГБ не сулила ничего хорошего. Что ж, по крайней мере хватит на надгробный венок...

Когда я выходил из дома, она сказала, что я бессердечный и противный, и призналась, что только обрадуется, если я никогда-никогда не вернусь. Вот я и нанялся старшим помощником на «Ехидну», порт приписки — Лондон, порт назначения — любой, который найдет подходящим капитан. Все знали, что капитану Эберсауту неблагоразумно докучать приказами: когда ему не удавалось поступить по-своему, он подстраивал какую-нибудь каверзу, чтобы рейс не принес судовладельцам прибыли. Умудренные опытом хозяева «Ехидны» предоставили Эберсауту полную свободу брать те грузы, которые ему по нраву, и доставлять в порты, где женщины всех краше. В описываемый мною рейс капитан вообще вышел без груза, отговорившись тем, что нечего попусту утяжелять и замедлять судно. Слыша такие слова от моряка, нельзя было не заподозрить, что коммерция — не его стихия.

— Это на расходы. Немедленно поезжайте в аэропорт Кеннеди. Завтра вы должны быть в Вене. Когда прилетите в Европу, позвоните в Вену по этому телефону. — Гринев протянул листок из блокнота. — Спросите Стефана Грельски. Он за вами приедет. Высокий брюнет под два метра ростом. Передадите чемоданчик ему. И это все. Кстати, можете положить его в другой чемодан, только держите при себе. Никакого риска, не правда ли?

Пассажиров была лишь горстка, так что большая часть стюардов и тазиков простаивала без дела; понимаете ли, прежде чем взойти на борт, почти все из купивших билеты осведомлялись, куда идет судно, а не получив ответа, возвращались в гостиницу и присылали за своим багажом каких-то головорезов. Итак, пассажиров было мало, но все же достаточно, чтобы чинить нам неудобства. Они старались расхаживать вразвалочку, в подражание пьяным матросам, и им еле удавалось разминуться на верхней палубе, когда они ходили с полубака к нактоузу ставить свои часы по корабельному компасу. Они вечно упрашивали капитана Эберсаута отдать главный якорь — просто чтобы услышать, как он плюхнется в воду, — грозясь в случае отказа написать в газеты. Их любимым развлечением было устроиться с подветренной стороны под фальшбортом и делиться воспоминаниями о совершенных ранее путешествиях, у коих были две примечательные особенности: обилие небывалых ураганов и полная неподвластность рассказчика морской болезни. Занятно было смотреть, как, сидя в ряд, они по очереди рассказывают подобные истории, меж тем как у каждого между ног стоит тазик.

Виктор Гринев встал и пронзил Голдмана ледяным взглядом.

Однажды мы попали в сильный шторм. Волны жадно бросались на судно, словно впервые повстречали такую штуковину и стремились хорошенько ее исследовать, ничего не упустив. Судно, в свою очередь, изо всех сил сопротивлялось стихии, что выгодно отличало его от экипажа: эти беззаботные дети природы, еще в начале плавания обнаружив, что у одного из их товарищей имеются в собственности штаны, сзади обшитые кожей, только и делали, что играли на эти штаны в карты; за месяц плавания каждый моряк раз десять побывал владельцем этого сокровища. Поскольку их то и дело подталкивали от проигравшего к выигравшему, штаны настолько истрепались о палубу, что от них осталась лишь кожаная нашлепка на седалище; эту нетленную частицу капитан в конце концов спихнул за борт — но не со зла или из враждебных чувств, а лишь по привычке, так как он имел обыкновение пинать зад всяких попадавшихся ему на глаз штанов.

— К чемоданчику прикреплен ключ. Не открывайте, не то пожалеете. До свиданья. Через пять минут прошу быть уже в такси.

Серж Голдман покорно кивнул и будто во сне увидел, как незнакомец открывает дверь и выходит... Но деньги и чемоданчик были самыми что ни на есть реальными.

Шторм ярился все пуще, пока не заставил «Ехидну» с жадностью трезвенника зачерпнуть в трюм воды; но после этого немедленно смягчился. В оправдание морских бурь надобно сказать вот что: после того как шторм переломал вам мачты, сорвал руль, унес шлюпки и сделал хорошую пробоину где-нибудь в самой недоступной части корпуса, он часто покидает вас и отправляется на поиски свежего корабля, предоставляя вам восстанавливать уют всеми мерами, которые вы найдете нужными. В нашем случае капитан нашел нужным присесть на гакаборт и углубиться в роман в трех томах.

Видя, что он добрался до середины второго тома, где влюбленные, естественно, претерпевают самые гибельные и душераздирающие бедствия, я предположил, что настроение у него самое радужное, а потому подошел и доложил, что судно тонет.

Выйдя на тротуар Пятьдесят второй улицы, Виктор Гринев глубоко вздохнул. Жребий брошен. Этот Голдман не внушал ему никакого доверия, но выбора не было. Гринев знал, что по его собственным следам идет ФБР. Теперь это был лишь вопрос времени. Они раскрыли его довольно быстро, но сейчас это уже не имело значения: его миссия была окончена. Используя Голдмана и Грельски, он «засветил» старую сеть, на которую и должно было наброситься ЦРУ. Накануне он прибыл в Нью-Йорк слишком поздно и не успел на самолет. Сегодня рисковать было уже нельзя, и ему пришлось подключить промежуточное звено.

— Что ж, — отвечал он, прикрыв книгу, но держа указательный палец между страницами в качестве закладки, — оно и немудрено после такой встряски. Кстати, а что ж вы не пошлете боцмана на бак разогнать эту свору? Ишь, устроили молебен, а ведь, сдается мне, «Ехидна» не церковь.

На углу Первой авеню из такси высаживались пассажиры; он сел в машину в почти радужном настроении. «Голдман ни за что не посмеет ослушаться и уж тем более — открыть замок. Он достаточно хорошо обрабо... то есть — подготовлен...»

— Но нельзя ли хоть как-то облегчить судно? — нетерпеливо прервал я его.

Серж Голдман с убитым видом приоткрыл дверь спальни. Мариза спала, лежа на животе. От такого зрелища даже архиепископу захотелось бы изломать на куски свой посох. Несколько секунд Голдман смотрел на девушку, судорожно сглатывая слюну, и вдруг принял решение — самое безрассудное в своей жизни. Но что ему, собственно, было терять?

— Ну-с, — задумчиво протянул он, — мачт не срубишь — мы их уже потеряли, груза тоже никако… погодите, можете сбросить за борт самых тяжелых пассажиров, если вы верите, что от этого будет толк.

Ровно через тринадцать минут Серж Голдман выходил из квартиры на лестничную площадку, держа под руку Маризу. Наполовину сонная, наполовину пьяная, она бормотала:

— Котик, это просто шикарно! Ну, мы с тобой покатаемся!

То была прекрасная мысль — гениальное озарение! Я спешно прошел на полубак, запруженный пассажирами ввиду того, что он вздымался над водой наиболее высоко, и, схватив за шиворот одного тучного пожилого джентльмена, подтолкнул его к борту и выкинул в море. Джентльмен даже не промок, ибо упал прямо на конус из акул, которые выпрыгнули из моря ему навстречу вершину конуса образовывали их сдвинутые вместе носы, а хвосты взбивали водную гладь. Бьюсь об заклад, джентльмен едва ли успел осознать, какая судьба его постигла. Засим я отправил за борт какую-то даму и подбросил в воздух пухлого младенца. Дама, как ранее джентльмен, подверглась немедленной акулизации младенца же разъяли чайки.

Увидев чемоданы Голдмана, она забеспокоилась:

Я описываю все так, как было на самом деле. Мне не стоило бы труда присочинить что-нибудь красивое. Допустим, я признался бы, что при аварийной разгрузке корабля я был глубоко тронут самопожертвованием одной юной особы. Чтобы спасти своего возлюбленного, она подтолкнула ко мне старушку-мать, умоляя меня выбросить почтенную леди, но ради всего святого пощадить «моего дорогого Генри». Далее я мог бы сообщить, что не только внял просьбе, выбросив старушку, но и немедля схватил дорогого Генри и, насколько хватало сил, швырнул по ветру, предварительно переломив ему хребет о борт и выдрав с головы две пригоршни кудрей. Затем я мог бы сообщить, что с чувством выполненного долга завладел вельботом и, прихватив с собой прекрасную деву, покинул злополучный корабль что мы добрались до церкви Пресветлого Избиения на Фиджи и там сочетались узами брака, каковые я позднее разорвал собственными зубами, сожрав супругу. Но в действительности ничего подобного не случилось, а мне вовсе не хочется запятнать свое доброе имя, сделавшись первым в истории писателем, который приврет только ради завлечения публики. В действительности произошло следующее: я стоял на полубаке и одного за другим перекидывал пассажиров за борт, а капитан Эберсаут, дочитав роман, прошел на нос и тихонько перекинул за борт меня.

— А как же мои шмотки?

— Я тебе там все куплю, — тоном щедрого вельможи произнес он. Голдман только что подсчитал, что тысячи долларов должно хватить на два билета и на кое-какие безделушки.

Ощущения тонущего описывались столь часто, что вдаваться в подробности я не стану, упомяну лишь, что память, не скупясь, разом вывалила передо мной свои сокровища, и перед мысленным взором столпились — правда, без ругани и драки — все сцены моей бурной жизни. Мой земной путь распростерся передо мной, удивительно похожий на карту Центральной Африки. Вот колыбель, в которой я леживал младенцем, одурманенный патентованным успокоительным сиропом коляска, сидя в коей и подталкиваемый сзади, я спровоцировал падение моего учителя — изгибы коляски и доселе запечатлены в искривлении моего позвоночника нянька, чьи губы покрывали поцелуями попеременно меня и садовника старый дом моего детства, заложенный еще Вильгельмом Завоевателем и многократно перезаложенный предками старший мой брат, законный наследник всех фамильных долгов сестрица, сбежавшая с графом фон Кренделлем, кучером одного из наилучших семейств Нью-Йорка матушка, застывшая в позе святой мученицы, что есть сил прижимая молитвенник к первосортному накладному бюсту от мадам Фахертини мой почтенный отец в его любимом углу у камина, сидящий с опущенной долу седой головой, терпеливо сложив на коленях иссохшие руки, и с христианским смирением, напившись до положения риз, ожидающий кончины, — все это и многое другое пронеслось передо мной зрелище презанимательное, да к тому же дармовое! Засим в ушах у меня зазвенело, перед глазами все поплыло — мне же поплыть было не дано, и я все глубже и глубже погружался в пучину. Где-то высоко над головой маячил, рассеиваемый водной толщей янтарный свет, но и он потускнел, пока не погас вовсе. Тьма уже окутала меня, но ступни вдруг наткнулись на что-то твердое. Это было дно. Хвала небесам, спасен!

Наученный горьким опытом, он решил не забивать себе голову мыслями о том, на самом ли деле чемоданчик содержит особо важные документы, или это просто ловушка, расставленная не то Русскими, не то американцами... Прежде всего он собирался до беспамятства упиться молодым женским телом, а уж потом посмотреть, что будет дальше.

2. Капитан «Верблюда»

На углу Первой авеню они остановили такси — огромный желто-зеленый «шевроле» — и поехали через Гарлем к мосту Трайборо, выбрав кратчайший путь к аэропорту Кеннеди. Была пятница, и в этот вечерний час на улицах бурлил бешеный поток автомобилей. В такси Мариза немного оживилась и спросила:

Судно называлось «Верблюд» и было замечательно во многих отношениях. Его водоизмещение составляло шестьсот тонн, но после того как вы брали на борт достаточно балласта, чтобы «Верблюд» не изображал на волнах подстреленную утку, а заодно запасались пищей и водой в расчете на трехмесячное плавание, вам уже приходилось крайне щепетильно выбирать груз и пассажиров. К примеру, когда «Верблюд» уже готовился выйти в море, к нему подошла шлюпка с двумя пассажирами — супружеской парой. Днем раньше они договорились, что им приготовят каюту, а сами переночевали на берегу, чтобы еще разок хорошо покушать перед тем, как перейти на «дешевку с душком» (так муж назвал стряпню кока). Дама поднялась на борт, а супруг уже собирался последовать за ней, но тут его увидел капитан, как раз выглянувший за борт.

— Вена — это в какой стране?

— Тэк-с, — сказал капитан, — а вам-то здесь чего угодно?

Такси высадило их у «Интернэшнл Билдинг» — международного сектора аэропорта, откуда вылетали трансатлантические лайнеры. Голдман бросился в главный зал, к справочному бюро, волоча за собой совершенно оторопевшую Маризу.

— Чего мне угодно? — переспросил пассажир, схватившись за трап. — Отплыть на этом самом корабле — вот чего мне угодно.

— Мне нужно в Вену, — выпалил он. — Куда подойти? Равнодушная блондинка за стеклом уткнулась в расписание, произвела сложные подсчеты и объявила:

— Прямого рейса нет. Можете обратиться в «Суиссэр», «Люфтганзу» или «Скандинавиан Эрлайнз Систем». Остальные уже вылетели. Только билеты продаю не я. И поторопитесь: все самолеты отправляются в течение этого часа.

— Ой ли? С вашим-то толстым брюхом? — взревел капитан. — Да в вас восемнадцать стоунов[1] и ни унцией меньше, а я еще не поднял якорь. Полагаю, вы меня не принудите променять якорь на вас?

В спешке Голдман по ошибке кинулся к кассе «Эр Франс»: она была рядом. Каждое окошко осаждала плотная гудящая толпа. Голдман протиснулся к диспетчеру с золотистыми нашивками на рукавах.

Пассажир возразил, что якорь его не заботит сам же он таков, каким его создал Господь (судя по всему, не без участия повара) и твердо намерен отплыть на этом корабле, даже если придется вместе с ним пойти на дно. Перепалка длилась долго, но, наконец, один матрос бросил пассажиру спасательный пояс, и капитан заявил: «В нем вы будете легче. Надевайте и поднимайтесь».

— У вас найдется два места в Вену? — робко спросил Голдман. Диспетчер посмотрел на него так, словно Серж попросил аудиенции у генерала де Голля.

То был капитан Эберсаут, прежде командовавший «Ехидной», — лучший из моряков, которые когда-либо сидели на гакаборту, углубившись в роман-трилогию. К литературе он питал страсть совершенно беспрецедентную — выходя в плавание, непременно запасался столькими связками романов, что для груза места не оставалось. В трюме лежали романы, в твиндеке — романы, в кают-компании — романы, и на койках в пассажирских каютах — опять же романы.

— Через три дня, если желаете. Мы бастовали, так что, сами понимаете...

«Верблюд», спроектированный и построенный его владельцем, архитектором из Сити, имел с морским судном не больше сходства, чем Ноев ковчег. У него были карнизы, эркеры и веранда, а на уровне ватерлинии — двери с дверными молотками и звонками для слуг. Корабелы даже тщетно попытались соорудить приямок[2]. На верхней палубе возвышался пассажирский салон с черепичной крышей — этому-то сооружению, неотличимому от горба, судно и было обязано своим именем. Прежде чем переключиться на кораблестроение, архитектор воздвиг несколько церквей — одна из них, храм Святой Стагнации в Чертдери, и поныне используется как пивоварня. В религиозном экстазе он снабдил «Верблюда» трансептом[3], но был вынужден разобрать его, когда оказалось, что судно больше не способно рассекать волны. Это ослабило прочность корпуса в миделе[4]. Грот-мачта, не лишенная сходства со шпилем, была увенчана флюгером в виде петуха. С этого шпиля открывался один из прекраснейших в Англии видов.

Голдман его уже не слушал. Подхватив Маризу и чемоданы, он ринулся к бюро «Люфтганзы». Там было пусто, и приветливый контролер пояснил:

— Посадка закончена пять минут назад. Весьма сожалею.

Таков был «Верблюд», когда я поступил на него в 1864 году, дабы участвовать в исследовательской экспедиции с целью открытия Южного полюса. Экспедиция эта осуществлялась под попечительством Королевского Общества Восстановления Справедливости. Общее собрание членов сей полезнейшей ассоциации постановило, что предрасположенность ученых к изучению Северного полюса — возмутительная несправедливость, ибо оба полюса равно заслуживают внимания что Природа явила свое неодобрение, покарав сэра Джона Фрэнклина[5] и других путешественников, следовавших по его стопам что поход следует предпринять в знак протеста против предвзятости и что, наконец, само Королевское Общество снимает с себя всякую ответственность за это предприятие и сопряженные с ним расходы, но любой из его членов вправе внести свою лепту в подготовку экспедиции, буде он достаточно глуп. Как и следовало ожидать, глупцов в Обществе не нашлось. «Верблюд» просто сорвался со швартовов как-то раз, когда я случайно находился на борту, и, влекомый течением, вышел из гавани и сам собой взял курс на зюйд, напутствуемый проклятиями всех, кто хорошо знал свое судно и сожалел о невозможности сойти на берег. Через два месяца мы пересекли экватор, и зной сделался невыносим.

В голове у Голдмана звучали слова незнакомца: «Завтра вы должны быть в Вене».

Внезапно мы попали в штиль. До трех часов пополудни дул отличный бриз, и корабль делал целых два узла, но вдруг паруса надулись в обратную сторону за счет двигавшей кораблем инерции, а затем безжизненно обвисли, точно фалды фрака. «Верблюд» не просто замер на месте, но еще и начал слегка пятиться в сторону Англии. Наш боцман, Старина Бен, заметил, что за всю свою жизнь лишь единожды наблюдал столь мертвый штиль — а именно, когда раскаявшийся матрос Джек Проповедник, наставляя паству в церкви Святой Марии Морской, вошел в раж и вскричал: «Архангел Михаил ужо попотчует дракона линьками, крюйс-бом-брам-стеньгу ему в глотку!»

Сектор «Скандинавиан Эрлайнз Систем» оживленно гудел. Группа туристов, вернувшихся из Мексики стройными и загорелыми, смешалась с целой армией завитых старушек, жаждущих попасть в край белых ночей. Каждая бережно несла пачку буклетов авиакомпании с видами красивейших скандинавских городов.

В этом бедственном положении мы пробыли чуть ли не год. Наконец, потеряв терпение, экипаж поручил мне отыскать капитана и выяснить, нельзя ли чего предпринять. Я нашел его в укромном, заросшем паутиной углу твиндека с книгой в руках. С одного боку подле него лежали три связки сочинений Уйды с только что перерезанными бечевками, а с другой громоздилась, угрожая похоронить капитана под собой, гора творений мисс М. Э. Брэддон[6]. Уйду он дочитал, а к мисс Брэддон только собирался приступить. Судя по его лицу, за то время, пока мы не виделись, он сильно переменился.

Серж Голдман ловко обошел старушку с необычайно острыми локтями и припал к окошку, за которым стояла очаровательная улыбчивая блондинка.

— Капитан Эберсаут, — проговорил я, встав на цыпочки, чтобы заглянуть за нижний отрог мисс Брэддон, — не будете ли вы так любезны сообщить мне, долго ли еще это будет продолжаться?

— Когда ближайший рейс на Копенгаген?

— Ей-богу, сам не знаю, — отвечал он, не отрывая взгляда от страницы. — Наверное, примерно в середине книги они помирятся. Тем временем у старика Пондронуммуса придут в негодность верхние реи, и он вздумает баллотироваться в палату общин от Подзаборо, а молодой Моншюр де Обожрюр получит в наследство миллион. И тогда, если гордая красавица Анджелика не сменит галс и не пойдет по жизни в его кильватере, а этому прохвосту-баржевику Смазлитаззу не подсыплет в ром яду, значит, я ни рожна не знаю о течениях и мелях человеческой души.

Она улыбнулась так приветливо, словно собиралась предоставить Голдману отдельный самолет.

Я же не мог смотреть на вещи столь оптимистично и понуро вернулся на палубу. Но не успел я высунуть голову из люка, как заметил, что судно движется — чуть ли не летит!

— У нас два рейса по этому маршруту, — нежным голоском пропела она. — «СК-912» вылетает в 20 часов, то есть через час, и прибывает в Копенгаген завтра в восемь утра. «СК-904» вылетает в 21 час, делает посадку в Бергене, Швеция, и прибывает в Копенгаген позже: в 10 часов 40 минут.

На борту у нас имелись бык и голландец. Бык был прикован цепью к фок-мачте, голландец же пользовался куда большей свободой — его запирали лишь на ночь. Бык с голландцем давно враждовали между собой. Причинами их неутихающей распри были любовь голландца к молоку и свойственное быку обостренное чувство собственного достоинства в подробности недоразумения, с которого все началось, я предпочту не вдаваться, дабы не наскучить читателю. И вот, воспользовавшись тем, что его недруг предался послеполуденной сиесте, голландец кое-как прокрался мимо него и забрался на бушприт, чтобы половить рыбу. Проснувшись, зверь застиг своего заклятого неприятеля за этим приятным времяпровождением. Тогда бык опустил голову, уперся задними ногами в мачту и взял курс на обидчика. Цепь натянулась до отказа. Она была прочна, мачта — тоже, и «Верблюд», как сказал бы Байрон, «по волнам понесся как живой и все стихии звать готов на бой».

— Видите ли, — пояснил Голдман, — из Копенгагена мне сразу нужно в Вену. Как там насчет пересадки?

После этого мы больше уже не отпускали голландца с бушприта, и наш дряхлый «Верблюд» шел быстрее, чем доводилось ему ходить даже при самом благоприятном ветре. Держали мы прямо на зюйд.

Девушка уткнулась в огромный справочник воздушных перевозок и подняла голову две минуты спустя.

— В таком случае вам лучше лететь рейсом 912. В Копенгагене вы сможете пересесть на рейс «СК-875». Отправление в 11.50, посадка в Дюссельдорфе в 13.05, отправление в 13.35, прибытие в Вену в 15.10. Сейчас я проверю наличие мест. Сколько билетов?

Провианта нам давно уже не хватало, особенно мяса. Ни быком, ни голландцем пожертвовать было нельзя, а корабельный плотник, коего принято брать в плавание на черный день для утоления голода, был худ, как щепка. Рыба не клевала. Почти весь бегучий такелаж догнали и сварили из него лапшу все кожаное, не исключая и наших сапог, пошло на омлеты из пакли и смолы состряпали съедобный салат. Паруса покинули сей мир под видом слоеных пирогов. В потенциальном меню осталось всего два блюда: мы могли либо съесть друг друга, как полагается по морскому этикету, либо взяться за романы капитана Эберсаута. Выбор, леденящий кровь, — но все лучше, чем никакого выбора. Не думаю, что голодающим морякам судьба часто дарит целый трюм превосходных книг, написанных в самом сладостном стиле и дающих читателю пищу для ума и сердца, а критику — насущный хлеб с маслом.

— Два.

Итак, мы набросились на литературу. Тех романов, которыми капитан пренебрег, хватило на полгода, ибо по большей части они были трудноудобоваримы. Когда же их запас истощился — естественно, какую-то часть пришлось уделить голландцу и быку — мы встали за спиной капитана, выхватывая книгу за книгой из его рук, едва он их дочитывал. Иногда, когда мы вконец изнемогали от голода, он перескакивал через целую страницу рассуждений о морали или кусок описания природы и непременно, едва начинал предугадывать развязку — обычно на середине второго тома — без сожаления вручал нам роман.

— Первый класс или туристский?

— Туристский, — сказал Голдман после некоторого колебания: всякое рыцарство имеет свои границы...

Девушка пробежала пальчиками по клавишам электронной машины и уже через десять секунд получила ответ.

Этот рацион не причинял нам вреда, но оказывал прелюбопытное действие. В физическом отношении он поддерживал в нас силы в умственном — просвещал а в нравственном — лишь самую чуточку портил по сравнению с тем, каковы мы были прежде. Мы изъяснялись так, как живые люди не говорят. Острили изощренно, но беззубо. Как в поединке на шпагах, разыгрываемом на театральной сцене, парируется всякий выпад, так и в наших разговорах всякая реплика уже содержала в себе ответ, а тот, в свою очередь, подсказывал следующую фразу. Но стоило умолкнуть на полуслове, как нить терялась: жемчужины мудрости оказывались пустотелыми обманками из воска.

— Весьма сожалею, — сказала она. — Двадцатичасовой рейс полностью укомплектован. Все места заняты — ив первом, и в туристском.

Она снова защелкала клавишами.

Но где бы не собирались заговорщики, их тайные планы подслушивал какой-нибудь честный малый, совершенно случайно оказавшийся у люка. Заговоров было намного больше, чем люков, поэтому те, кто подслушивал, иногда сталкивались лбами и, забыв про врагов, начинали мутузить друг дружку. Иногда возникала путаница, и, самое малое, двое боролись за право нечаянно узнать об одной и той же мерзкой затее. Помнится, однажды плотник, кок, второй ассистент младшего хирурга и матрос первой статьи схватились на гандшпугах, выясняя, кто из них более достоин коварно предать мое доверие. Однажды во вторую вахту трое убийц в масках одновременно склонились над спящим юнгой, который за день до того, приговаривая через слово: «О золото мое, золото!», признался, что восемьдесят — да, восемьдесят! — лет успешно пиратствовал в двух океанах, одновременно заседая в парламенте и исправно посещая службы в своей приходской церкви в Топи-на-Боллоте. Я видел, как старший по фок-марсу (фор-марс?), окруженный претендентами на его руку, рассеянно гладил рундук и пел серенаду своей даме сердца, которая тут же, стоя перед зеркалом, брилась.

— Могу предложить места на следующий рейс — «СК-904», но с него вам не удастся сделать пересадку на Вену.

Наши речи примерно в равной пропорции состояли из аллюзий на сочинения древних, изречений философов с конюшни, восклицаний посудомоек, а также малоизвестных геральдических терминов и жаргона лучших лондонских клубов. Мы небрежно хвалились своими безупречными родословными и белизной своих рук в местах, где покрывавший их слой грязи и смолы трескался под собственной тяжестью. Больше всего — если не считать любви, флоры, убийств, поджогов, адюльтеров и церковных обрядов — мы говорили об искусстве. Деревянное украшение на носу «Верблюда», изображающее гвинейского негра, который почуял дурной запах, а также одноцветная роспись на корме — там была намалевана пара увечных дельфинов — приобрели новую значимость. У негра почти стесался нос оттого, что голландец пинал его ногами, а роспись еле различалась под пятнами помоев, выплескиваемых коком но к обоим шедеврам ежедневно совершалось паломничество, и в каждом то и дело открывались новые глубины замысла и тонкие нюансы техники. Короче говоря, мы буквально переродились и будь запасы современной прозы сообразны ее востребованности в нашем кругу, боюсь, что «Верблюд» не выдержал бы накала нравственных и эстетических сил, которые высвобождались при расщеплении авторских мыслей в моряцких желудках.

Серж Голдман почувствовал, как его охватывает страх. За что такое наказание? Ему ведь никто не поверит... Кто знает, какими неприятностями грозит ему это опоздание...

Приобщив нас к литературе, сам капитан с ней наконец покончил и в первый раз с начала плавания вышел на палубу, чтобы, наконец, сделать обсервации по солнцу. Поскольку все это время мы не отклонялись от курса, он обнаружил, что мы достигли 83 градуса южной широты. Зной царил нестерпимый воздух был точно жар раскаленной печи внутри самой печи. От моря валил пар, словно от кипящего котла, и наши тела аппетитно разваривались — природа уже приступила к приготовлению нашего последнего ужина. На ярком солнце судно до того покоробилось, что нос и корма, загнувшись, высоко вздымались над водой палуба круто наклонилась, и бык терпел большие сложности, но положение голландца также стало весьма неустойчивым, ибо бушприт теперь торчал почти отвесно. На грот-мачте висел термометр капитан полез снимать его показания, а мы с любопытством столпились вокруг.

Он, словно утопающий, уцепился за стойку:

— Плюс восемьдесят восемь по Цельсию! — пробурчал Эберсаут с явным удивлением. — Быть такого не может!

— Мисс, мне обязательно нужно улететь в двадцать часов. Ну хотя бы один билет, — добавил он шепотом. Девушка покачала головой:

Резко обернувшись, он испытующе поглядел на нас и повелительно вопросил:

— Только если кто-нибудь откажется. Я сделаю запрос, а вы подождите здесь. Может, и улетите.

— Кто тут командовал, пока я портил глаза над книгами?

Следующие полчаса показались Голдману самыми длинными в его жизни. У него было такое впечатление, что в секторе Скандинавской авиакомпании собралось все дееспособное население страны. Он возненавидел этих людей, занимавших в «его» самолете одно место за другим... Мариза замечталась в удобном кресле, высоко забросив ногу на ногу и глядя перед собой пустыми коровьими глазами.

— Видите ли, сэр капитан, — отвечал я со всей учтивостью, — на четвертый день плавания я имел несчастье быть втянутым в диспут о партии в карты с вашими первым и вторым помощниками. В отсутствие этих превосходных моряков, сэр, я счел своим долгом принять командование кораблем.

Наконец блондинка за стеклом повернулась к нему.

— Прирезал их, значит?

— Вам повезло! Три места остались свободными. Вот ваши посадочные талоны. На Вену места тоже есть. По прибытии в Копенгаген обратитесь в сектор транзита компании «Скандинавиан Эрлайнз Систем». Счастливого пути!

— Сэр, они покончили самоубийством, оспорив ценность четырех королей и туза.

Обливаясь потом, Голдман бросился в посадочный туннель. В одной руке у него был проклятый черный чемоданчик и остальные вещи, другой, он увлекал за собой Маризу.

— Ну-ка, ну-ка, чурбан ты неотесанный! Как будешь оправдываться за эту необычайную погоду?

Большой серебристо-голубой «ДС-8» стоял совсем рядом со зданием аэровокзала. Холодок салона немного подбодрил и успокоил Голдмана. Стюардесса — разумеется, высокая блондинка — усадила их в первом ряду туристского класса, взяв на себя заботу о его пальто и шубке Маризы. Положив черный чемоданчик себе на колени, Голдман постепенно расслабился. Когда под крылом лайнера замелькали огни взлетной полосы, он был уже почти счастлив, и его рука по-хозяйски лежала на колене Маризы.

— Сэр, моей вины тут нет. Мы на Юге — на Крайнем Юге, а нынче середина июля. Не спорю, погода неприятная, но широте и времени года она вполне соответствует.

Вскоре блондинка покатила по проходу столик на колесах, предлагая: — Виски, водка, шампанское, мартини, джин...

— Широте и времени года! — взревел он, побагровев от бешенства. — Широте и времени года! Ах ты чурбан! Ах ты плоскодонка недоделанная, джонка ты китайская, шаланда дырявая! Как можно таких вещей не знать! Или тебе твой сопливый младший братец никогда не объяснял, что южные широты холоднее северных, и что в июле в них самый разгар зимы? Вон с палубы, кухаркино отродье, вон, а не то все кости переломаю!

Серж попросил две порции «Джей энд Би». Мариза, уставшая от пережитых волнений, залпом опрокинула свой стакан и, не дожидаясь ужина, заснула.

— И прекрасно! — отвечал я. — Должен вас предостеречь: я не собираюсь оставаться на палубе и выслушивать столь вульгарные выражения. Будь по-вашему.

Серж Голдман задумчиво слушал гул четырех турбин. Он летел в неизвестность со скоростью 960 километров в час. Серж взвесил чемоданчик в руках: легкий-легкий. Замок был заклеен красным скотчем, под которым вырисовывался маленький ключ.

Едва эти слова сорвались с моего языка, как холодный, пробирающий до костей ветер заставил меня бросить взгляд на термометр. Наука подчинила себе природу, и при новой власти столбик термометра начал стремительно падать до какой отметки — не скажу, так как в следующую же секунду налетел снежный вихрь, скрыв прибор. Со всех сторон из моря поднялись величественные башни айсбергов — изборожденные ущельями громады, на многие сотни футов превосходившие по высоте нашу грот-мачту. Мы оказались в ледяной ловушке. Нос и корма, прежде задранные к небесам, опустились, палубы, конвульсивно вздрогнув, выпрямились, и все части рангоута застонали, а затем переломились с звуками, подобными пистолетным выстрелам. «Верблюд» мгновенно вмерз в лед. От толчка, вызванного резкой остановкой судна, цепь лопнула, и бык вместе с голландцем, перелетев через нос, свалились на льдину, где и сошлись в последней схватке. Я начал было проталкиваться сквозь толпу, чтобы спуститься в твиндек — от своей угрозы я не отступался, — но матросы повалились на палубу, точно кегли… ледяные кегли! Проходя мимо капитана, я язвительно спросил, как ему нравится погода при власти науки. Он взглянул непонимающе: холод, достигнув мозга, помутил его рассудок. Губы капитана прошептали: «В этом чудесном уголке, почитаемые миром за счастливейших из смертных, окруженные всем, что услаждает наше земное существование, они безмятежно прожили всю оставшуюся жизнь. Конец».

А что если все это — проверка, испытание? Может быть, там, внутри, ничего и нет?

— Пардон...

И челюсть у него отвисла. Капитан «Верблюда» испустил дух.

Стюардесса прервала его размышления, поставив перед ним поднос со шведской закуской «смёргасбёрд» — сладкая сельдь, копченая треска и икра. К закуске прилагалось мясо со специями, запах которого вновь заставил Сержа ощутить радость жизни. Однако его по-прежнему мучил вопрос: открыть проклятый чемоданчик или воздержаться? Блондинка забрала пустой поднос и протянула ему черную тканевую маску в форме очков, у которых вместо дужек была резинка.

3. Человек за бортом

— Приятного отдыха.

1

Расслабившись после плотной трапезы, он решил отложить решение мучившего его вопроса до утра.

Наш гордый корабль «Пыжик» стремительно сносило на почти скрытый водой коралловый риф, который тянулся без единой бреши в обе стороны на бессчетное число лье, а я тем временем декламировал рулевому «Битву при Нейсби», сочинение Маколея. Словом, все шло так, что лучше и не пожелаешь, когда капитан Эберсаут высунул голову из люка и спросил, где мы. Прервав чтение, я доложил, что мы дошли до сокрушительного разгрома кавалерии принца Руперта, прибавив также, что если он соблаговолит закрыть пасть, минуты через три мы начнем чинить неудобства раненым, а он, если захочет, сможет обчистить карманы убитых. В этот же миг судно содрогнулось от тяжелого удара и затонуло!

Убаюканный мерным гулом четырех двигателей трансатлантического лайнера, парившего над облаками в темной безбрежной пустоте, Серж Голдман тихо отошел ко сну.

Вызвав другое, я перешагнул на его палубу и велел доставить меня на Тоттенхэм-корт-роуд, дом девятьсот, где живет моя тетя а затем прошел на мостик к рулевому и спросил, не желает ли он послушать, как я декламирую «Битву при Нейсби». Он отвечал согласием да, он охотно послушает это произведение а если затем я перейду к чему-нибудь еще: «Крымской войне» Кинглейка, докладу о злоупотреблениях Уоррена Хейстингса и прочим безделкам в том же роде, он будет счастлив — надо же как-то скоротать время до восьми склянок.

Глава 4

Все это время на горизонте сгущались тучи, образуя плотную завесу прямо по нашему носу наконец, к рулевому явилась депутация пассажиров с требованием развернуть судно, пока оно не вошло в тучи, что, как пояснил главный заводила, было бы беспрецедентно. Я подумал, что ситуация и впрямь неординарная, но, будучи простым пассажиром, предпочел не встревать в разгоревшийся спор как бы то ни было, мне не верилось, что погода внутри туч может быть еще хуже, чем на Тоттенхэм-корт-роуд, где живет моя тетя.

В венском аэропорту Швекат стоял нестерпимый холод. Окна зала ожидания сотрясали порывы ледяного ветра. С посадочной площадки для самолетов вернулась сотрудница автопрокатной фирмы «Герц» в высоких кожаных сапогах и меховой куртке.