— Конечно! Пойдем, я тебе все покажу.
Оставив их на Гансевоорт-стрит, Иван пешком направляется на Седьмую, к Максорли. Хоть стопятидесятилетний салун и засижен туристами, Штарк, нечасто бывающий в Нью-Йорке, старается всякий раз туда зайти: эля лучше, чем у Максорли, он не пил нигде в мире, да и сидеть там — и кидать мусор прямо на засыпанный опилками пол — не по-нынешнему спокойно и уютно.
Еще довольно рано, и в задней комнате салуна есть свободный столик. Только Иван заказывает сразу пару светлого эля — кружки здесь махонькие, — как видит в дверях Молинари с синяком в половину лица и распухшей верхней губой, в стандартных его драных джинсах и армейских ботинках. С ним Анечка Ли в коротком платье китайского кроя из лилового шелка с голубыми хризантемами и сухопарый англичанин — национальность разве что на лбу у него не написана, так ясно она читается по его задранному носу и явно сшитому по мерке костюму с чуть коротковатыми брюками. Фонтейн в жизни выглядит старше и надменнее, чем на стоп-кадрах из «Реставрации». Или это недавние приключения его состарили…
Когда все расселись и заказали пива — только Анечка пьет содовую, единственное, что здесь наливают, кроме эля, — Молинари без околичностей обращается к англичанину:
— Фил, сейчас твое шоу. Расскажи, пожалуйста, моему партнеру Ивану Штарку, что за история вышла в Москве с этой скрипкой. И зачем ты, такой крутой юрист, партнер в большой фирме, взял да и стащил Страдивари из запертой машины. Подробностей, Иван, мы еще и сами не слышали: берегли для тебя.
— Во-первых, перестань называть меня Филом, Молинари. Я не какой-нибудь чертов грек, чтобы мое имя нуждалось в сокращении, и не сурок из штата Нью-Джерси, или где он там у вас.
— Принято. Что во-вторых, Фил?
Англичанин сдается и продолжает; сразу видно, что мысли у него складываются в список, от которого лучше не отступать:
— Во-вторых, машина была открыта. В-третьих, я не крал скрипку, а взял нечто принадлежащее мне. Как я тогда думал. В-четвертых, я приложил усилия, чтобы встретиться с человеком, который считал себя владельцем скрипки… — «вышеупомянутой скрипки», так он должен был сказать, кажется Ивану. — Я предпринял честную попытку встретиться с ним, но он исчез, и даже его родители не знали, где он. А потом оказалось, что у другого человека есть правоустанавливающий документ. Я добровольно передал инструмент этому человеку, и сейчас он находится в его руках. Вот и все, что случилось.
— Ты же знаешь, Фил, что так просто не отвертишься, — качает головой Молинари. — Здесь все хотят услышать саму историю, а не… изложение существенных обстоятельств, как бы ты сказал, да, Фил? Ты тут в пивной, а не в суде. Поэтому расскажи нам, как ты крался в ночи к этой машине. Как вывозил скрипку — между прочим, кажется, не очень законно.
— Задавайте вопросы, я на них отвечу. Мне в этой истории стыдиться нечего, я вел себя совершенно честно и открыто.
— Никто и не спорит, Фил. Напомню тебе еще разок: мы в пивной. Вот и твой эль принесли. Ну что, партнер, есть у тебя вопросы к Филу?
— У меня очень много вопросов, мистер Фонтейн. — Вежливость Штарка так резко контрастирует с панибратством Молинари, что англичанин смотрит на нового знакомого с нескрываемым удивлением.
— Можете звать меня Филип, только без идиотских сокращений, пожалуйста.
— Хорошо, Фил… То есть Филип, простите. — Штарк рискует растратить свое преимущество в глазах англичанина, но Молинари уже вдолбил ему в голову этого «Фила». — Начните, пожалуйста, с самого начала. Я встретил вашу фамилию в книге Джорджа Харта о скрипках. Там упоминается некий Фонтейн, родственник рано умершего дипломата Уорда, которому в девятнадцатом веке принадлежала скрипка.
— Ну да, Фонтейны и Уорды — родня. А история этой скрипки, можно сказать, наше семейное предание. Когда мой предок обнаружил в футляре, присланном из Петербурга среди вещей покойного Адриана Уорда, безобразную базарную поделку вместо скрипки Страдивари, он, надо вам сказать, немало удивился. И, как известно, — это тоже описано в книге, которую вы упомянули, — пригласил Джорджа Харта, который был тогда видным экспертом по струнным инструментам, да к тому же и продал Уорду его «страдивари», — чтобы тот взглянул на инструмент. Харт подтвердил заключение моего предка. Тогда стало очевидно, что скрипку украли еще в России, ведь мой предок был первым, кто открыл футляр на территории Англии. И Джордж Харт вызвался заняться судьбой скрипки, инициировать расследование. Родственники Уорда согласились. Они подозревали, что у Харта были с Адрианом Уордом… особые отношения. Ну, или просто нежная дружба двух джентльменов. Харт ведь даже поехал в Россию разбираться в этой истории. С точки зрения чистого бизнеса скрипка не стоила того, чтобы ради нее отправляться в такое длительное путешествие. В то время «страдивари» не ценился так, как сейчас, он интересовал только небольшое количество музыкантов и экспертов-фанатиков.
— Харт ездил в Россию? В книге это не упоминается.
— Ездил — и провел там почти месяц. Если вы заметили, в книге есть подробности, которые он больше никак не мог узнать. Там сказано, что после одного из музыкальных вечеров он положил скрипку в футляр, но не запер его. Тогда-то она и могла быть украдена. Как вы думаете, где мог Харт это услышать? Только в Петербурге. Он рассказывал моему предку, что вечер был у профессора местной консерватории, знаменитого виолончелиста Давыдова. И вроде бы Уорд сыграл там из рук вон плохо. Он положил скрипку в футляр, который лежал раскрытый на стуле, и убежал в расстроенных чувствах. Давыдова Харт в Петербурге не застал — тот был в Германии на гастролях. Но представить себе вором знаменитого профессора Харт все равно не мог. В посольстве ему посоветовали обратиться в русскую полицию, но там был ужасный беспорядок, какая-то реорганизация. У него приняли все бумаги и обещали разобраться, но потом, когда он снова связывался с ними, ему всякий раз отвечали разные люди, и отвечали очень уклончиво. Сейчас ведь в России тоже так, верно?
— Сейчас, пожалуй, скрипку стали бы искать и нашли, но не факт, что вернули бы ее Харту, — немного подумав, отвечает Иван. — Я читал про один случай со старинным альтом, который украл наркоман, а полицейские нашли и сами решили инструмент продать.
— Наверное, тогда тоже могло такое случиться. Так или иначе, Харт в Петербурге ничего не добился. И с тех пор наша фамильная скрипка Страдивари считалась пропавшей. Когда мне рассказали эту историю, мне… очень захотелось выяснить, что случилось на самом деле. Тем более что у нашей фирмы есть серьезные русские клиенты, я веду некоторые споры с их участием. В офшорных юрисдикциях, в Стокгольмском арбитраже… «Госпромбанк» — крупный клиент. Так что часто бываю в России по делам.
— Подождите, Филип, — прерывает его Штарк, — вы что, давно знакомы с Константиновым?
— Уже лет пять. А почему это вас удивляет?
— Я вам потом объясню, Филип. Просто… здорово Константинов в покер играет.
— Ну, на его уровне нельзя быть плохим игроком. На самом деле, если бы я не был знаком с Константиновым, я никогда не нашел бы скрипку. Он стал хвалиться своим квартетом, позвал на концерт. Как раз в тот вечер. Я не ждал многого, но они правда хорошо сыграли, кажется.
— Почему «кажется»?
— Потому что я больше смотрел, чем слушал. Как я уже сказал, меня интересует… интересовала судьба нашей фамильной скрипки. Я часто ходил на концерты и всегда наводил бинокль на скрипки. Надеялся ее увидеть.
— Почему бы просто не сказать, Фил, что вы маньяк-фетишист? — говорит Молинари развязно. — У вас, англичан, вечно какая-то недосказанность.
— И правда, почему бы так не сказать? — неожиданно легко соглашается Фонтейн. — Я и в самом деле стал немного маньяком. Понимаете, скрипка пропала в 1869 году. Хороших изображений не сохранилось, только описания. Но я представлял ее себе так ярко, будто видел тысячу раз. Более плоская, чем обычно, матовый коричневый лак — и эта нетипичная для Страдивари инкрустация, зубчики из слоновой кости вдоль уса. И вот я шарил биноклем по скрипичной группе каждого оркестра, разглядывал, на чем играет каждый солист. Иногда мне казалось, что я что-то заметил, и я старался выяснить, — и всегда след оказывался ложным. Конечно, я искал ее не только на концертах — я все-таки не настолько сумасшедший, чтобы так верить в слепую удачу. Я договорился о встречах в историческом архиве в Петербурге, разговаривал там со специалистами, но мы не сумели даже найти бумаги, которые передал в полицию Харт. О скрипке нигде не было никаких упоминаний. Я стал уже отчаиваться, и вот Константинов зазвал меня на этот концерт, и я навел бинокль и… мне показалось, что я увидел тот самый орнамент. Инкрустацию. Такое бывало и раньше, но тут я чувствовал… это невозможно объяснить, но я чувствовал, что это она. Коллеги сказали, что после концерта Константинов пойдет с музыкантами в клуб. Я попросил их отвести меня туда. В клубе этот музыкант, Роберт Иванов, достал свою скрипку и дал ее в руки Константинову. Я встал на цыпочки, чтобы ее рассмотреть, но там был полумрак, и я не мог быть уверен, что действительно вижу костяные зубцы. А подойти поближе и попросить тоже посмотреть на скрипку… Мне казалось, что это будет ужасно грубо и я упущу свой шанс.
— Ужасно грубо, понимаешь? — говорит Молинари Штарку, закатив глаза.
— Вам и правда не понять, — косится на сыщика англичанин. — Но я боялся спугнуть этого Иванова. Если бы я сразу подошел, он бы запомнил лицо и… и…
— Вы не смогли бы следить за ним, как собирались? — прямо спрашивает Штарк.
— Да, вы правы. Я бы больше не смог слиться с фоном. Ну, а потом скрипку взяли в руки вы, — Фонтейн кивает в сторону Анечки, — а этот скрипач забрал ее у вас и пошел к сцене. Ну и вы помните, как он играл. — Англичанин снова обращается к Анечке Ли, и она молча кивает. — А остальные тут этого не слышали и, возможно, никогда не услышат ничего подобного. Это не передать словами.
— Это было как гроза, — неожиданно произносит Анечка тихим голосом. И все некоторое время молчат. Наконец Фонтейн продолжает рассказ:
— Иванов вернулся к столику, выпил виски и стал собираться. Не знаю даже, что я сказал коллегам, но когда он вышел, я выскользнул за ним. Он, по-моему, был слегка пьян. Я шел за ним на совсем маленьком расстоянии, но он меня не замечал. По дороге Иванов получал сообщения на телефон, останавливался, чтобы ответить. Я тоже останавливался, потом шел за ним дальше. Мы спустились в метро. Я сел в соседний вагон — было совсем пусто, и я видел его через стекло. Он вытащил из футляра какие-то бумаги, ноты наверное, стал изучать, но скоро снова их убрал. Видимо, в глазах у него мутилось. Мы доехали до конечной остановки с одной пересадкой, я вышел за ним на улицу…
— А почему в метро-то вы не подошли к нему? Не объяснили, кто вы, не попросили показать инструмент? — спрашивает Штарк.
— Я же говорю — боялся его спугнуть. Да и мало ли как он отреагировал бы, пьяный. Я еще толком не придумал тогда, как действовать дальше. Просто я не мог выпустить скрипку из виду. А когда мы вышли из метро, я ее чуть не потерял, потому что там вы ждали его в машине, — Фонтейн снова смотрит на Анечку Ли. — Иванов подошел к вашей «Порше», а я заметил такси, которое дежурило ярдах в двадцати, возле автобусной остановки, и побежал к нему. Еле успел залезть в машину, а вы уже отъехали. Я сунул водителю двести долларов — все, что у меня было в кошельке, — и он поехал за вами.
— А я и не заметила, что кто-то всю дорогу ехал сзади, — удивляется Анечка.
— Вероятно, вы думали о другом, — ухмыляется Фонтейн. Анечка без улыбки смотрит ему прямо в глаза, заставляя опустить взгляд. — Так или иначе, когда вы свернули в переулок и остановились, я попросил водителя проехать немного вперед и высадить меня. Дошел до угла переулка и увидел, как вы вылезаете из машины, забывая ее запереть. А Иванов забыл свой футляр. Как только вы вошли в подъезд, я побежал к машине. Но вовремя остановился, потому что подумал про камеры. В Лондоне на подъезде легко могла быть камера, почему бы и не в Москве? Так что я по стеночке подобрался к подъезду — и, да, увидел глазок. Никогда бы его не заметил, если бы не искал специально. У меня пятка была заклеена пластырем — новые туфли натерли. Я оторвал пластырь и залепил камеру.
— Видишь, Иван, разницы между юристом и профессиональным вором на самом деле нет никакой, — комментирует Молинари.
— Этот идиот оставил скрипку любому бомжу, который решил бы переночевать в открытой «Порше», — покачал головой Фонтейн. — Поставьте себя на мое место. Что бы вы сделали — оставили ее там лежать?
— Даже не знаю, как бы я оказался на твоем месте, Фил. Я всю жизнь помогаю ловить воров, а сам ничего никогда не крал.
Штарку кажется, что после бостонской истории это замечание звучит несколько сомнительно, но не возражает партнеру.
— Филип, мне как раз понятны ваши мотивы, — говорит он. — И что было дальше?
— Дальше я открыл дверь, увидел футляр между сиденьями, вытащил его и пошел вниз по переулку. Мне нужно было где-нибудь присесть и открыть футляр.
— А почему вы не открыли его прямо в машине?
— Если бы вы, мисс, — Фонтейн снова адресуется к Анечке, — вспомнили, что не закрыли машину и спустились, вы бы подумали, что в ней роется вор, и все могло пойти кувырком.
У Штарка складывается впечатление, что Фонтейн с самого начала хотел украсть скрипку и только обрадовался, что ему представилась такая возможность. Но он оставляет это мнение при себе.
— И вот вы открыли футляр и увидели… — подталкивает он рассказчика.
— Я открыл футляр на скамейке в сквере и увидел нашу фамильную скрипку, точно такую, какой я всегда ее представлял. Вы даже не можете себе представить, что я чувствовал. Но больше всего, наверное, облегчение. Я представил себе, как приду на концерт без бинокля, сяду и буду просто слушать музыку… Но еще надо было отправить скрипку домой. Наверняка для вывоза нужны были какие-то таможенные документы. Но у меня есть хороший знакомый в посольстве. Он кое-чем мне обязан… Даже не столько он сам, сколько его отец. Я помогал ему улаживать одно сложное дело. В общем, если вас интересует, как я вывез скрипку из России, — я отправил ее дипломатической почтой. Мой знакомый дипломат даже не знает, что было в посылке. Ее доставили в МИД, а там уж я сам ее забрал.
— Скажите, Филип, а у вас все-таки есть какие-то документы, доказывающие принадлежность скрипки вам или хотя бы покойному мистеру Уорду?
— Конечно. Электронные копии всей документации у меня с собой, я же привез их на встречу с Константиновым, которая не состоялась из-за вас, Молинари. Это расписка Джорджа Харта в получении ста гиней за скрипку Страдивари и подробное описание самой скрипки и ее происхождения, составленное Хартом, — он проследил ее от самого раннего коллекционера «страдивари», графа Коцио ди Салабуэ, через цепочку легендарных коллекционеров до мастерской своего отца. Ну и генеалогическое древо Уордов — Фонтейнов, из которого следует, что по праву наследования скрипка должна теперь принадлежать мне. Я ведь, знаете ли, возил все это в Москву, уже когда скрипка была в Лондоне. Хотел разыскать скрипача, показать ему бумаги, объяснить, что скрипку, которую он считал своей, украли не сейчас, а сто сорок с лишним лет назад. Я хотел предложить ему денег на хороший инструмент. Даже отличный, какого-нибудь «сториони» или «вийома». Ведь он не виноват, что играл на краденой скрипке. А я обеспеченный человек, эта скрипка имеет — имела — для меня не денежную ценность. Но я не нашел Иванова. Как я теперь понимаю, он испугался мести со стороны Константинова за… за вас, мисс. Его родители не захотели мне помочь, довольно грубо выставили за дверь. Ну что ж, строго говоря, я не обязан был ничего делать для Иванова. Так что я вернулся в Лондон.
— Вы сказали, что у другого человека оказался документ, который заставил вас признать его собственность на скрипку. Вы имеете в виду мистера Эбдона Лэма?
— Ну да. Я отвез скрипку в Эшмоловский музей в Оксфорде. Там потрясающая коллекция струнных инструментов, в том числе «Мессия» Страдивари — вы, наверное, знаете, великолепная скрипка, на которой почти никогда не играли, так что сохранился оригинальный лак… Я хотел удостовериться, что не ошибся, что это действительно наша скрипка, а не копия. Там ее изучили, провели дендрохронологическое исследование. Мне сказали, что с высокой вероятностью это тот самый инструмент работы Страдивари. Но когда я приехал ее забрать, в Оксфорде меня ждал этот джентльмен, Эбдон Лэм. Он предъявил свои документы, вернее, один документ, — расписку Адриана Уорда в том, что последний передал скрипку некоему Эбдону Лэму в уплату долга в пятьдесят гиней и получил еще пятьдесят гиней, чтобы покрыть разницу между долгом и стоимостью инструмента. Мне все это показалось подозрительным, начиная с совпадения имени… Но мистер Лэм объяснил, что у него в роду всех мужчин называют Эбдон. Я попросил у него копию документа, чтобы сравнить подпись Адриана Уорда с образцами из семейного архива. Он сказал, что с удовольствием предоставит оригинал для сравнения специалисту, которого я выберу. Я дал ему координаты эксперта, которого использует наша фирма, и тот подтвердил подлинность автографа. Более того, среди наших семейных документов сохранилась расписка Уорда в получении 50 гиней в долг от Гордона Кингсли — именно этот долг перешел впоследствии к предку мистера Лэма и был погашен Уордом в Петербурге. Вероятно, Уорд чувствовал, что умирает, и не хотел оставлять долг матери. А пятьдесят гиней, которые ему выплатил Лэм, видимо, пошли в уплату его петербургских долгов. Так что от миссис Уорд, которая наследовала сыну, никто не потребовал платы по каким-либо обязательствам Адриана. Он был щепетильный молодой человек.
Закончив свой рассказ, Фонтейн садится прямее на стуле и поднимает руку, чтобы ему принесли еще пару эля.
— Теперь вы видите, что я не вор, — я вел себя в этой ситуации настолько честно, насколько возможно, — заключает он почти самодовольно. Почти, потому что в голосе его звучат усталость и грусть.
— Мне в этой истории не совсем понятно одно, — говорит Штарк, немного подумав. — Как мистер Лэм узнал, что скрипка у вас?
— Это как раз очень просто, — сказал Фонтейн снисходительно. — Он сообщил о своих правах Эшмоловскому музею. Он знал, что, если скрипка снова окажется в Англии, она может попасть туда на экспертизу. Как я понимаю, всем заметным торговцам скрипками мистер Лэм тоже оставил свои координаты на случай, если этот инструмент попадет к ним. Он, кажется, искал скрипку более тщательно и с большим знанием дела, чем я.
— Скажите, Филип, а вы играете на скрипке? — Анечкин вопрос застает юриста врасплох, так что он, резко поворачиваясь к ней, выплескивает немного темного эля из только что принесенной кружки.
— Нет, мисс, не играю и очень жалею об этом. В детстве я не проявил никакой склонности к музыке, скорее к спорту, и мои родители не дали мне музыкального образования. А потом я понял, что люблю музыку больше всего в жизни, но было уже поздно.
— А вот Боб играет, — продолжает Анечка с нажимом. — Вы даже слышали. Зачем вы взяли его скрипку? Неужели нельзя было договориться с ним, оставить ее ему хотя бы на время?
— Если бы он не исчез, все было бы возможно… — Тон Фонтейна недвусмысленно показывает, что он совершенно не считает себя виноватым. — А почему он исчез, мисс, вам лучше знать. Вам и мистеру Константинову. С которым моей фирме не стоило связываться — нам следовало знать, что у любого русского слой светского лака очень тонкий.
— Я не стану убеждать вас, Филип, что все русские разные, — Штарк чувствует иррациональный прилив гнева. — Но вот я тоже русский. И в вашей ситуации повел бы себя иначе. В частности, прежде чем хватать скрипку, все же поговорил бы с человеком, который не без оснований считал себя ее законным владельцем.
— Задним умом, мистер Штарк, сильны и русские, и англичане, — пожимает плечами Фонтейн.
— Это здесь совершенно ни при чем. Вы же юрист и должны понимать, что по российскому закону владельцем скрипки до сих пор является Роберт Иванов. Он зарегистрирован как владелец в государственном агентстве, которое выдает паспорта для вывоза инструментов за границу. Есть свидетели, которые могут подтвердить, что скрипка передавалась в его семье из поколения в поколение. Вы не могли о чем-то подобном не знать или хотя бы не догадываться, иначе спокойно вывезли бы скрипку через границу, а не отправляли ее дипломатической почтой.
— Русский закон, — ухмыляется Фонтейн. — Вы знаете лучше меня, что это оксюморон. Теперь вам известна вся история скрипки. Если вы не верите мне, поговорите с Лэмом — уверяю вас, он может убедительно доказать, что является законным владельцем.
— Много у кого, Филип, есть документы, которые доказывают их права собственности на целые поместья в России. Только после 1917 года эти документы никто не признает.
— Тем более, о каком русском законе вы тогда говорите? Однако, как вы верно заметили, я юрист и кое-что могу вам возразить. Перед вашей коммунистической революцией многие в Англии и во Франции покупали русские облигации. Европейские союзники России призывали свое население вкладывать в них деньги, чтобы помочь вашей стране. Потом случилась ваша прекрасная революция, и восемьдесят лет эти облигации считались ничего не стоящими бумажками; самое умное, что с ними можно было делать, — повесить в рамочку на стене. Но в девяностые годы ваш президент Ельцин согласился заплатить французским держателям этих бумажек. Если память мне не изменяет, почти полмиллиарда долларов. Триста тысяч человек получили эти деньги. Потому что, мистер Штарк, они за это боролись, требовали от французского правительства что-то для них сделать. А те, о ком вы говорите, ничего не делают, чтобы вернуть свое. Скажу вам как юрист, если они просто сидят и тихонько ноют, они заслуживают, как выразился один русский банкир, от мертвого осла уши.
Иван не может не признать, что в чем-то Фонтейн прав. И ослиные уши, обещанные банкиром Смоленским крупным вкладчикам своего рухнувшего в 1998 году банка, он помнит отлично. Но ведь и Анечка Ли по-своему права: из-за истории стопятидесятилетней давности скрипач лишился инструмента, который в его руках обладал властью над людьми. Но отвечает Фонтейну на этот раз не Штарк, а Молинари.
— Наш клиент — страховая компания «Мидвестерн мьючуал», Фил. И вряд ли ее устроит история с кражей и незаконным вывозом скрипки из России. Ты хоть рассказал Лэму, как она к тебе попала?
— Он не спросил меня об этом.
— Пожалуй, тут я не готов тебе поверить.
— Проверить мои слова легче легкого, Молинари. Просто свяжитесь с Лэмом и расспросите его, как расспрашиваете меня. Только постарайтесь его не похищать и не устраивать кулачных боев с телохранителями, как в Лондоне.
— Никому не нужно было тебя похищать, Фил, — отмахивается Молинари. — Ты поехал со мной, потому что испугался. И до сих пор сидишь здесь, потому что боишься Константинова. Ты думаешь, что даже в твоем родном городе он для тебя опасен. Это чепуха, но ты трус.
— Я знаю его, Молинари, а ты нет. Но, думаю, еще узнаешь и тогда съешь свои слова насчет моей трусости. — Оттолкнув кружку, Фонтейн поднимается и застегивает верхнюю пуговицу пиджака. — Счастливо оставаться, господа. Я со своими проблемами разберусь, а вы ваших даже еще не знаете.
Никто не пытается его удержать. Но и пива никому больше не хочется.
— Нам надо встретиться с Лэмом, — говорит Штарк устало. — Рассказать ему, как скрипка попала к Фонтейну. Если Лэм хочет стать законным владельцем скрипки, ему придется договориться с Ивановым. Ну, или можем написать отчет для клиента — теперь в целом все понятно.
— Мы еще не нашли Боба, — упрямо напоминает Анечка Ли.
— У нас и нет такой задачи, — замечает Молинари.
— Это — у кого как. — Она поднимается из-за стола, распрямляясь, как пружина.
— Подождите, — Штарк, морщась, машет рукой. — Не надо ссориться. Том, давай уже доведем дело до конца. Пусть все сойдется, и мы поздравим друг друга с хорошо выполненной работой. Нам с Софьей все равно нельзя пока в Москву. Узнай в «Мидвестерн», как найти Лэма, ладно?
Глядя на разгневанную Анечку снизу вверх, Молинари кивает.
— Узнаю. Утром позвоню. Анечка, не уходи, давай посидим еще немного. Видишь, Иван тоже хочет найти твоего скрипача.
Дома — то есть у Финкельштейна — Штарк застает порозовевшую, выспавшуюся Софью за компьютером галериста.
— Ну как, все удачно? Расскажешь мне? — спрашивает она.
— Может, не сейчас? Меня что-то прибило. Ты-то поспала.
— Тогда я тебе кое-что покажу. Я тут решила посмотреть «Тайм-аут» — думала, сходим куда-нибудь, музыку послушаем, раз уж мы в Нью-Йорке. И вот что нашла.
Подойдя поближе и наклонившись к экрану, близорукий Штарк различает знакомое лицо и подпись: «Елена Федяева в „Метрополитен“!»
— Да уж, балет с воспоминаниями, — усмехается Штарк.
Прима Мариинского театра была замужем за замминистра финансов Федяевым, втянувшим Ивана в бостонскую авантюру с картинами. Для Федяева приключение кончилось плохо. А вдова его наверняка соберет полный зал и сорвет овацию в «Метрополитен».
— Какой еще балет! Вот, посмотри… — Софья имела в виду совсем не балерину. Рубрику «Музыка» открывает фотография белого парня, низко склонившегося над полуакустической гитарой.
— «R.I.P., — читает Штарк. — Блюз из дельты Невы». — И вдруг понимает, где Софья видела этого музыканта раньше.
— В такие совпадения я не верю, — бормочет Иван, кликая на заголовок.
«В среду в The Blue Note состоится американский дебют русского блюзмена, который сумел поразить самого богатого человека Голливуда с первой же песни.
Отправляясь в Санкт-Петурбург — в Россию, а не во Флориду — произносить речь о креативности, Дэвид Геффен и представить не мог, какое открытие готовит ему эта поездка. В России он встретил артиста, о котором сейчас говорит: „Это, возможно, лучшее, что случилось с музыкой со времен Курта Кобейна“.
Геффен выпустил последний альбом Джона Леннона и сделал Кобейна звездой.
„В музыке легко выделить хорошее, но трудно отделить от него плохое“, — так он объяснял свое преимущество перед другими продюсерами. На этот раз Геффен услышал — и ни в чем не сомневался.
„Я попросил отвести меня в хороший клуб с живой музыкой, — рассказывает он. — Там на сцене сидел этот парень с гитарой и пел „Где ты была всю ночь“, только с русскими словами. Черт, эта гитара звучала как целый оркестр! И в голосе было такое отчаяние… Он сразу напомнил мне Курта — тот тоже пел эту песню, только хуже, да простят меня фанаты“.
Выяснилось, что „этот парень с гитарой“ и два его приятеля, басист и ударник, называют себя R.I.P. и что у них нет даже демозаписи. Ее сделали на следующем концерте в том же клубе. Нам удалось ее послушать, и мы понимаем, почему такой разборчивый джазовый клуб, как Blue Note, решил предоставить сцену неизвестному русскому исполнителю. Мы бы сравнили его скорее не с лидером Nirvana, а с самим королем блюза Робертом Джонсоном. Трудно представить себе, что звук полуакустической гитары мог таить какие-то сюрпризы в 2012 году, но — верьте, это возможно. Это — другой блюз из другой Дельты, и от него срывает крышу так же, как когда впервые слышишь Лидбелли».
И нигде не написано, как зовут парня! А, вот что: «Петербургский музыкант попросил Геффена нигде не упоминать его имени, только название группы. Вероятно, у него есть на то причины, но мы уверены, что это имя мы все скоро услышим».
— Роберт Иванов Проджект, R.I.P., — Иван произносит вслух очевидное. — Похоронил было себя, да выкопали
[2].
Роберт Джонсон
Штат Миссисипи, 1938
Главное, чему он научился за тот год, когда никто его не видел, — никогда не играть, стоя лицом к другим музыкантам.
Сам-то он поначалу подражал Эдди Хаусу, которого все звали Сынок, — садился у его ног на танцах и неотрывно смотрел на его руки, а потом пытался повторить. Своего инструмента у Роберта не было, он хватал гитару Сынка, когда тот выходил проветриться, и пытался повторить то, что увидел и услышал. Скоро кто-нибудь шел во двор за Хаусом: «Отбери гитару у мальчонки, а то кто-нибудь свернет ему шею». Сынок возвращался и выговаривал ему: «Прекрати уже, Роберт, ты же сводишь народ с ума! Поиграй лучше им на губной гармошке, что ли, а гитару не трогай, никогда у тебя ничего с ней не выйдет».
Но это только с первого раза не выходило. Когда Роберт увидел достаточно, пора было заниматься, — сперва учиться играть не хуже Сынка, а потом и лучше, придумывать что-то свое. Это нельзя было делать у всех на глазах, и целый год Роберт перебивался любыми немузыкальными заработками, какие мог найти, — разгружал вагоны, горбатился на плантации, помогал в магазине, — а ночью уходил в поле с гитарой, на которую скопил наконец денег.
Когда он понял, что готов, и вышел на перекресток в Робинсонвилле, толпа перегородила обе улицы уже к третьей песне.
— Я думал, их двое играет, — услышал Джонсон из толпы.
Но играл он один. Приметив среди слушателей парня с гитарой, закинутой за спину, Роберт отвернулся к стене и продолжал петь, пока не явились два заместителя шерифа, чтобы восстановить тишину и общественный порядок. Никто даже не попытался украсть монетки из его шляпы, пока он стоял к ней спиной. И Роберт понял, что все сделал правильно.
Теперь говорили, что в тот год он сходил затемно на перекресток двух сельских дорог возле плантации Докери. Там ждал, пока в полночь не подошел к нему большой черный человек. Он взял у Роберта из рук гитару, настроил ее по-своему — медленно, чтобы Роберт мог все разглядеть и запомнить, — а потом вернул и приказал играть. Если, конечно, он готов отдать душу за трон Короля Дельты. Ну, и Роберт якобы оказался готов на все.
Джонсон не раз слышал эту историю — и всегда поддакивал, так что иным казалось, что он сам ее и рассказал. Если людям нравится думать, что он продал душу дьяволу, пусть думают — может, заплатят лишнюю пару долларов за вечер, или какой-нибудь красивой девке станет любопытно и не придется спать одному. К тому же, если бы спустился сейчас ангел с небес и потребовал честного, как перед самим Господом, ответа, как все было на самом деле, Роберт только пожал бы плечами. К виски он пристрастился еще совсем мальчишкой и, когда шел в поле обдирать пальцы в кровь о струны, брал с собой бутылку, если на нее хватало денег. Мало ли кто подходил к нему в полночь и что говорил… Память у Джонсона жила в пальцах, а не в голове. Впрочем, он был почти уверен, что не мог пообещать никому свою душу, даже будучи мертвецки пьян.
Когда в Сан-Антонио англичанин Дон — его фамилию Роберт запамятовал — записывал его на фонограф, Джонсон отыграл все свои песни, числом двадцать девять, потом отыграл еще раз и совсем уж перестал понимать, что еще нужно от него белому человеку со странным выговором.
— А еще у тебя есть песни? — спрашивал Дон каждый день.
— Зачем мне еще? — недоумевал Джонсон. — Когда играешь на танцах, никому не нужно столько песен подряд, да и я обычно не один — надо еще кому-то дать заработать. А на улице и половины сыграть не успеваешь — толпу уже разгоняют.
— Почему ты все время сидишь ко мне спиной, когда играешь? — спрашивал тогда англичанин.
— Я стесняюсь, — отвечал Роберт. Ему казалось, что такого ответа от него ждут.
Когда англичанин понял, что ничего больше не добьется от Джонсона, то расплатился и отпустил его на все четыре стороны. И Роберт на товарняках снова добрался до дельты Миссисипи, где прошла почти вся его жизнь, где ему не грозили ни голод, ни жажда, ни недостаток женской ласки. В передней комнате кабака «Три Форкс» Джонсон играл и раньше, но теперь, можно сказать, вовсе поселился. У хозяина питейного заведения, а заодно и магазина — дощатого одноэтажного строения с одинокой бензоколонкой перед входом — имелась невеста. Трина, гибкая, в самом соку, с волосами до талии, если их распустить. Он знал, что делать, когда увидел ее в первый раз, — смотреть ей в глаза, когда будет петь:
Когда у женщины проблемы,
Ее все тут же предают.
Ну и где твои друзья,
Где тебе найти приют?
Заходи ко мне на кухню:
Видишь, дождь вот-вот польет…
Обычно женщины все для себя решали на втором куплете — про то, как он увел девушку у лучшего друга, а потом она ушла еще к кому-то, но он все равно ее ждет, чтобы защитить от дождя. Трина тоже приняла решение прежде, чем он допел.
Они встречались в Гринвуде, в пятнадцати милях от «Три Форкс». Это было не слишком осторожно: когда заряжали дожди, в городок съезжалась пить вся округа, и их многие видели вместе. Но Джонсон предпочитал не думать о том, что может случиться завтра. Жизнь бродячего музыканта не располагала к тому, чтобы строить планы. Завтра он может быть уже далеко — в пустом вагоне товарного поезда, в тюрьме или, чем черт не шутит, на какой-нибудь большой сцене на Севере, если вдруг там кому-то понравится сделанная англичанином Доном запись. Сам-то Джонсон едва узнал на ней свой голос, а гитару вообще не узнал, но все вокруг были довольны, и он смолчал.
— Ленни о чем-то догадывается, — говорила Трина. — Он на меня подозрительно смотрит. Он очень ревнивый, жди от него чего-нибудь дурного. Он знает худу, может разложить на тебя «пятерку». Береги пуговицы и смотри, чтоб он не выкопал твой след.
— Я буду ходить на цыпочках и пересчитывать пуговицы каждый вечер, — смеялся Джонсон. Он пел про ритуалы худу, но по-настоящему в них не верил: они были для тех, кто всю жизнь прожил на одной плантации. Он-то добирался даже до Канады и видел, как на самом деле устроен мир. Вот в бога и в дьявола он верил — без них многое невозможно было объяснить. Но в песнях присутствовал один дьявол: для бога сочиняли другую музыку, не блюз.
Роберт знал, что с Триной пробудет недолго. Они уединялись в домике на Янг-стрит, который Джонсон снимал, пока в этих краях достаточно платили. Он молча смотрел, как Трина посыпает порог специальным порошком из перца, серы, соли и кладбищенской земли, чтобы отвадить недобрых людей. Невеста Ленни красиво наклонялась, и губы ее двигались так соблазнительно, когда она нашептывала какую-то чепуху, но Трина была просто еще одна женщина, которая вряд ли станет его дожидаться, когда пора будет снова трогаться с места. А к этому Джонсон готов был всегда. Если приходил за ним кто-то из друзей-музыкантов и звал с собой, он не спрашивал куда — одевался, закидывал за спину гитару, вот и все сборы. Иногда Джонсон чувствовал, что черт его погоняет хворостиной, потому он и не может усидеть на месте:
Закопай мое тело
У обочины шоссе,
Чтобы, выбравшись, мой демон
Мог в автобус тут же сесть.
А пока, играя в «Три Форкс», он без насмешки и без жалости смотрел на ревнивого Ленни. Рано или поздно женщина вернется к нему — у него дом, бизнес, достаточно денег. Но сейчас еще не время.
В субботу в заведение «Три Форкс» набилось до отказа. Кроме Джонсона должны были играть Ханибой Эдвардс и жуликоватый гармошечник, называвший себя Сонни Боем Уильямсоном, хотя, конечно, так на самом деле звали совсем другого музыканта. Оба знали свое дело, и, хотя до Джонсона им было далеко, втроем они способны были при желании разнести кабак по досочке под пьяные крики публики, изрядно уставшей за рабочую неделю. Ленни, как обычно, поставил Джонсону бутылку виски — отличного местного самогона, которым здесь все нажирались до потери сознания. Еще не начав играть, Роберт приложился к бутылке, да так, что уровень бурой жидкости в ней понизился не менее чем на треть.
— Этак, друг, ты скоро играть не сможешь, — заметил Ханибой. — Ты бы помедленнее.
— Ты ни разу не видел, чтобы я играл трезвым; не увидишь и сейчас, — отвечал ему Роберт.
— Я смотрю, Ленни принес тебе бутылку открытой, — добавил свои два цента фальшивый Уильямсон. — На твоем месте я бы никогда не пил из бутылки, которую не сам открывал. При твоей-то страсти к чужим бабам.
— И ты туда же, — беззлобно рассмеялся Джонсон. — Трина тоже вечно пугает меня: Ленни обидчивый, Ленни ревнивый, Ленни кинет тебе подлянку… Но она баба, а ты Сонни Бой Уильямсон, если я правильно помню, как тебя кличут.
— Ладно, пора начинать, пока этот не упал рожей в грязь, — проворчал гармошечник, обращаясь к Эдвардсу. — Смотри, сейчас он опять задом повернется.
И точно, Джонсон встал так, чтобы Ханибою не видно было его рук.
— Что ты там прячешь, я все равно играю лучше тебя, — подзадорил его Эдвардс. — Вот если бы у тебя были сиськи, как тыквы, я бы на тебя смотрел во все глаза. А так — кому ты нужен?
Вместо ответа Роберт ударил по струнам, и они, не сговариваясь — не в первый раз уже вместе, — выдали «Милый дом, Чикаго». «Наверняка больше половины здешней публики думает, что Чикаго и правда в Калифорнии, как поется в этой песне, — думал Джонсон, извлекая из своей гитары такие чистые высокие ноты, что Эдвардс невольно косился на него, надеясь все же мельком увидеть положение пальцев. — Может, и Трина так думает. Почему женщина должна сидеть на месте, как какая-нибудь курица? Да потому что она курица и есть».
Трины в переполненной комнате не было. Зато на краю толпы ошивался Ленни, словно у него не было работы в самый тяжелый вечер недели.
К концу песни на лбу у Джонсона выступила испарина. Августовская жара в Миссисипи — это только для тех, кто и в аду способен пьянствовать и петь блюз. Роберт был из таких, но в этот вечер что-то с ним творилось не то. Вот на секунду и свет померк в глазах, но Роберт сморгнул это недоразумение, глотнул виски и принялся за вторую песню. Как он ее доиграл, он уже не помнил, хотя как-то, наверное, доиграл, потому что, когда очнулся, Сонни Бой выдувал последнюю жалобную ноту из своей гармошки. Комната кружилась, и Джонсон споткнулся, пытаясь поймать вращение и не упасть.
— Я знал, что ты не умеешь пить. — Эдвардс подхватил его за локоть. — Ну и зачем ты выжрал полбутылки еще до третьей песни? Теперь никакого толку от тебя не будет.
— Мне нехорошо, Ханибой, — пробормотал Роберт. — Что-то меня ноги не держат.
— Еще бы. Ты же пьян как свинья.
Лже-Уильямсон потянулся к бутылке, которую Джонсон поставил у ног.
— Убери руки! — К Роберту вдруг вернулись силы. — Это мой виски. Купи себе бутылку и делай с ней что хочешь.
— Я не собираюсь из нее пить, — успокоил его гармошечник. — Сейчас верну, если хочешь насмерть отравиться.
Джонсон позволил ему взять бутылку и обнюхать горлышко.
— Да из нее просто несет крысиным ядом! Ленни отравил тебя, — спокойно констатировал фальшивый Сонни Бой. — А ведь я говорил тебе, не пей из бутылки, которую не сам открывал.
— Дай сюда, — Джонсон протянул руку за бутылкой, получил ее и отхлебнул еще глоток. — Если это крысиный яд, в тебе он течет вместо крови.
— Эй, вы что, трепаться сюда пришли? — крикнул музыкантам кто-то из публики. — А играть кто за вас будет, черти ленивые?
Ханибой с сомнением покосился на Джонсона. Тот взял первый аккорд «Дамы пик», сбился, бессильно опустил правую руку. Повернулся к публике.
— Я прошу… прощения, но… мне нехорошо сегодня… Я не смогу больше играть.
Послышался недовольный ропот. До Джонсона донеслись и крики:
— Это еще что за хрень?
— Да ты просто нажрался!
— Перестань выпендриваться и играй!
Роберт снова взял первый аккорд, но пальцы не слушались его. Он пошатнулся и рухнул бы, если бы лже-Сонни Бой не обхватил его за талию.
— Спокойно, ребята, сейчас мы продолжим играть, только отправим Роберта домой. Вы же видите, он сегодня нездоров, — сказал Эдвардс. — Давай, Сонни Бой, вытащим его во двор, а там кто-нибудь да отвезет его в Гринвуд.
Джонсон не сопротивлялся. Во дворе его вывернуло.
— Простите… ребята… в долгу не останусь, — прошептал он, когда его укладывали в повозку.
Очнулся Роберт у себя дома — то есть в домике на Янг-стрит. Домик этот вполне мог быть собран из нескольких больших ящиков: узенький фасад, низкий потолок, три комнаты анфиладой, так что если бы кто-то выстрелил от входа из дробовика, дробинки, пролетев через весь дом, застряли бы в дальней от улицы стене. Кто-то заботливый снял с него пиджак, брюки и ботинки, а у кровати поставил таз. Джонсон тут же засунул в глотку два пальца, но желудок его был пуст. Он словно выкупался в холодном поту. Встать не стоило даже пытаться. Но Роберт никогда не был благоразумным, так что сполз с кровати — и оказался на четвереньках. Теперь он не мог ни выпрямиться во весь рост, ни вскарабкаться обратно на кровать.
Тут Роберт услышал скрип входной двери и следом — плохо пригнанных половиц. С трудом подняв голову, он распознал в своем госте белого человека, одетого, несмотря на жару, в темный костюм-тройку.
— Никак, Роберт, собираешься меня облаять, — сказал белый. — И то: дверь открыта, а дом, кроме тебя, никто не сторожит.
— Что вам нужно? — прохрипел Джонсон.
— Дай-ка я помогу тебе лечь. Ты все-таки музыкант, а не сторожевой пес, верно?
Белый подхватил Джонсона под мышки и легко, будто вовсе невесомого, поднял на кровать. Роберт рухнул на спину, а гость подтянул к кровати табуретку и уселся на нее, скрестив ноги в дорогих ковбойских сапогах из змеиной кожи.
— Я приехал звать тебя выступить в Нью-Йорке, в Карнеги-холле, — сказал белый. — Запись, которую сделал Дон Ло, произвела сенсацию среди всяких яйцеголовых профессоров на Севере. Они говорят, ты король Дельты.
Джонсон слабо улыбнулся.
— Сам ты король, — выговорил он.
— Я? Это смотря с кем сравнить. А вот перед тобой я, пожалуй, виноват. Я к тебе опоздал.
— Меня отравили, — прошептал Джонсон. — Я не доеду до Нью-Йорка.
— Я не в этом смысле опоздал. Тебе от меня ничего не досталось. Где твоя гитара, Роберт?
Джонсон скосил глаза в угол комнаты. Тот, кто доставил его, прислонил там гитару к стене. Гость неторопливо проделал путь до угла, поднял инструмент, вернулся на табуретку и стал его настраивать.
— Такой музыкант, как ты, не должен играть на этом ящике для отбросов. Тебе нужен хороший инструмент. Может быть, даже не гитара, а скрипка.
— Скрипка? Да ты рехнулся, друг. Я ее и в руках-то не держал.
Посетитель тем временем настроил-таки «ящик для отбросов», извлек из кармана медиатор и начал задумчиво перебирать струны. Он не столько даже пел, сколько приговаривал:
Я опоздал к тебе, Роберт,
Я очень сильно опоздал.
Бог дал тебе чуткие уши,
А я ничего не дал.
Вот ты стоишь на четвереньках,
Пускаешь слюни, как пес.
Тебе уже не нужно, Роберт,
То, что я принес.
Все дело в том, глупый мальчишка,
Что я безнадежно опоздал.
Бог дал тебе ловкие пальцы,
А я ничего не дал.
Жалкий домишко, казалось, весь вибрировал от тугого, почти колокольного звона струн. Что сделал с гитарой белый незнакомец, чтобы она так звучала, Джонсон не разглядел — это и понятно, он вообще был еле жив. Но чувствовал, что, даже если бы смотрел во все глаза, все равно не понял бы.
— Ты кто такой? — еле шевеля губами, прошептал музыкант.
— Ты еще спрашиваешь? — Гость поднял на него черные, словно совсем без зрачков, глаза. — А сам веришь в свою историю про перекресток?
— Это… не моя история. Я… верю, что Спаситель жив. И что позовет меня… восстать… из могилы.
Невесть как сохранившийся в нем кусочек случайно услышанной проповеди вырвался, словно извергнутый очередным сухим рвотным позывом.
Гость поднялся с места и положил гитару на кровать рядом с Джонсоном.
— Ну извини, — сказал он со вздохом, повернулся на скошенных каблуках своих ковбойских сапог и вышел вон.
Берт Кампферт, Strangers in the Night
Нью-Йорк, 2012
Штарк звонит Молинари в восемь тридцать на следующее утро после Софьиного открытия. Сыщик едва отдирает голову от подушки: вчера они с расстроенной Анечкой отправились продолжать вечеринку. В отличие от опытной московской тусовщицы Молинари, если уж начинал развлекаться, остановиться никак не мог, и прошлую ночь помнил смутно. Было, кажется, несколько мест со все более замысловатыми коктейлями, а в конце мягкая Анечкина рука, отстраняющая его и захлопывающая дверь гостевой спальни. Она никогда не запиралась на замок, показывая, что доверяет ему, как другу, и по-прежнему не давала ни малейшей надежды.
Теперь она еще спит: во всяком случае, из спальни — ни звука. Молинари усилием воли выдирает себя из кровати и борется с желанием приоткрыть заветную дверь. Наконец решает вместо этого написать Анечке записку. Быстро приняв душ, натянув джинсы и белую футболку, он вытаскивает из принтера чистый лист бумаги и выводит на нем от руки: «Пошел завтракать со Штарком, он обещал хорошие новости. Расскажу, когда вернусь. Принесу пирожных». Некоторое время думает над подписью. «Люблю. Том»? Тьфу ты, пошлятина! Ничего не добавив к записке, Молинари оставляет ее на кухонном столе: он знает, что Анечка, еще с полузакрытыми глазами, выползет сюда за кофе. Тихо закрыв за собой дверь, сыщик сбегает по лестнице — лифта в доме нет — и шагает на север в сторону Одиннадцатой улицы. Идти ему всего пару кварталов.
Высокий, полный человек в белой льняной рубашке и светлых брюках, неспешно прогуливавшийся по Чарльз-стрит в этот утренний час, провожает Молинари взглядом и ускоряет шаг. Остановившись у подъезда, из которого только что вышел сыщик, он звонит в его квартиру, а потом звонит еще раз, пока из динамика домофона не раздается сонный Анечкин голос:
— Том, ты что, опять ключ забыл?
— Это я, — глухо произносит мужчина по-русски. — Анечка, впусти меня, надо поговорить.
Следует пауза. Анечка, не вешая трубку домофона, подходит к окну и осторожно выглядывает, чтобы оценить обстановку. Константинов — кто же еще? — задирает голову и молча смотрит вверх. Вернувшись к двери, Анечка Ли все же спрашивает в трубку:
— Ты один или охрана где-то тут прячется?
— Ну за кого ты меня принимаешь, в самом деле?
— За того, кто ты есть. Что ты делаешь в Нью-Йорке?
— У нас роуд-шоу. Как и в Лондоне. Но я прогуливаю. Впусти меня.
Еще чуть помедлив, Анечка отпирает ему подъезд и идет за халатом. Константинов, взобравшись на четвертый этаж, делает вид, что совсем не запыхался.
— Я рад тебя видеть, — говорит он.
— А я тебя — не очень. Зачем ты пришел? — Она стоит, прислонившись к дверному косяку, и не предлагает ему сесть.
— Рассказать кое-что. Ты ведь теперь знаешь, что это не я украл скрипку?
— Да, Фонтейн рассказал, как все случилось. — Она раздраженно отбрасывает прядь волос с лица. — Но это ничего не меняет. Для нас, я имею в виду.
— Почему? Я как раз думал, что это меняет абсолютно все. Я не мстил твоему Бобу. Я хочу его найти, как и ты.
— Ты мстил мне. Я не хочу больше отчитываться перед тобой.
— Я не прошу отчета. Если хочешь свободы, это легко устроить. Но не бросай меня. Пока тебя не было рядом, я понял, что без тебя не могу. Ну и я… в общем, скрипка теперь у меня. Как только найдется твой Боб, я ее верну. И если ты захочешь с ним встречаться — хорошо, только сделай так, чтобы я об этом не знал.
— Это будет трудно. У тебя везде камеры и шпионы. Ты и здесь меня выследил.
— Мне плохо без тебя.
Голос Константинова звучит так потерянно, что Анечка помимо воли чувствует жалость к этому большому человеку, совсем, наверное, не привыкшему просить и унижаться. Хотя кто его знает, мелькает тут же злая мысль: когда он ездит, как они говорят, «за стенку», не ползает ли он там на коленях перед кем-то еще более важным?
— Леша, чего ты хочешь?
— Хочу… отдать тебе эту чертову скрипку. Делай с ней что хочешь, только… прости меня, вернись ко мне.
Капельки пота выступили на лбу у банкира. Он смахивает их рукавом — эта сцена явно тяжело ему дается.
— Где ты взял скрипку? Убил мистера Лэма?
— Это не понадобилось. Можно я как-нибудь потом расскажу подробности?
— Если ты хочешь ее мне отдать, почему не принес сюда?
— Если честно, я надеялся заманить тебя к себе, — признается Константинов.
— Я не хочу ехать к тебе без Тома.
— Твоего этого итальянца? Он здорово дерется. Но драться сейчас не с кем.
— Он мог бы дать тебе по морде. Твои охранники его чуть не изуродовали.
— Непонятно, зачем он полез с ними в драку. Мы на одной стороне, просто он мешал мне делать то, для чего у меня намного больше возможностей. Поедем ко мне; я клянусь, что отдам скрипку и отпущу тебя на все четыре стороны. Только позавтракаем вместе. А потом ты сама решишь, что тебе делать.
А в самом деле, чем ей это грозит? Вряд ли в «Фор Сизонс», где Константинов всегда останавливался в Нью-Йорке, ее сейчас скрутят, упакуют в чемодан и отправят в Москву. Если вдуматься, он не сделал ей ничего плохого — ну, надел на ногу спутниковый браслет на пару месяцев, но ведь не противился, когда она его сняла, — просто дал понять, что ее неверность сделала ему больно. Анечка привыкла к Константинову; еще недавно он внушал ей уверенность и, может быть, еще какое-то уютное, не слишком сильное чувство. Она смотрит на него, машинально наматывая волосы на палец, и уже знает, что согласится с ним поехать. Хотя бы потому, что он не нужен ни ей, ни Бобу в качестве врага.
— Хорошо, поехали. Позавтракаем, и мне надо будет вернуться. Том с ума сойдет, если узнает, что ты приходил. И что я с тобой поехала.
— Ну да, он, наверно, считает, что я сам сатана.
Константинова явно интересует, спит ли она с Молинари, но он не решается задавать наводящие вопросы, чтобы не спугнуть ее. А Анечка, приняв решение, уже не хочет, чтобы Молинари застал их в квартире. В спальне она скидывает халат, стаскивает ночную рубашку, быстро облачается в одно из своих шелковых платьев, на этот раз голубое в горошек, наскоро причесывается, подкрашивает глаза, подхватывает сумочку — и вот она готова к завтраку в «Фор Сизонс».
Они с Константиновым как раз входят в холл гостиницы, когда Молинари возвращается домой из кондитерской, где завтракал со Штарком.
* * *
— Никогда бы не подумал, что ты такой сладкоежка, — замечает Штарк, глядя, как Молинари заглатывает банановый пудинг.
Кондитерская на Бликер-стрит — не самый очевидный выбор для брутального самца в тяжелых ботинках. Прежде чем идти сюда, Иван вычитал в Интернете, что «Магнолию» показывали в «Сексе в большом городе».
— Я служил в морской пехоте, — отвечает Молинари. — Знаешь, как в армии хочется сладкого?
Штарк не знает: с таким зрением его, конечно, признали негодным к военной службе.
— Ты жрешь, как будто вчера демобилизовался. Или вышел из тюрьмы.
— И ты ешь, не стесняйся, здесь очень вкусно.
Штарк откусывает от своего кекса: слишком приторно, приходится поспешно вливать в себя чай.
— Нет, это только для морских пехотинцев, — качает он головой. — Ладно. Что бы ты делал дальше?
— Я бы заказал для нас и мистера Лэма столик в Blue Note. Потом позвонил бы ему и пригласил сходить с нами в четверг послушать блюз из дельты… как там эта река называется?
— Нева, Том. Нам с тобой надо съездить в Россию. Тебе понравится. И сладкие пирожные там тоже есть.
— Ты же сбежал оттуда?
— Это ненадолго. Слушай, а что ты вообще знаешь про этого Лэма?
— Почти ничего. В Интернете очень мало упоминаний. Я спрашивал у одного знакомого торговца антиквариатом, — вроде бы он коллекционирует инструменты и выдает их музыкантам на время, поиграть. В порядке благотворительности. Но другие коллекционеры про него мало знают, он держится особняком, а инструменты покупает в основном на аукционах.
— У него какое-то сатанинское имечко. Эбдон, Абаддон…
— Да уж, — смеется Молинари. — Ну и воображение у тебя. Просто имя. Не думай об этом. Остался последний шаг — уговорить этого Эбдона встретиться с Ивановым и все уладить. Тогда даже ты не сможешь отрицать, что мы отработали на все сто процентов. И наконец позволишь мне взять у клиента деньги, которые он и так давно бы заплатил.
— Уговорить, думаю, будет нетрудно, — говорит Штарк задумчиво. — Можно просто честно рассказать ему, что мы работаем на страховую компанию и что она примет риск, только если все будет чисто, в том числе будет достигнуто соглашение с Ивановым, вторым законным владельцем. Например, он получит скрипку в пожизненное пользование.
— Если наш Эбдон такой филантроп, как мне рассказывали, он должен согласиться, — кивает Молинари. — Его телефон мне обещали сегодня прислать — может, уже прислали. Но какая потрясающая история с Ивановым! Я знал, что ты везунчик, но не до такой же степени… Где, ты говоришь, вы про него вычитали — в «Тайм-ауте»? То есть о нем буквально было объявление в журнале?
— Никто раньше его не заметил, потому что классические музыканты и, ну, рокеры или блюзмены — это две разные тусовки. Мне бы ни за что не пришло в голову искать его по клубам. А главное, он и сам знал, что там его искать не станут.
— И поэтому вместо нас его нашел Дэвид Геффен, у которого — сколько, миллиарда три? Четыре? Музыканты должны платить нам с тобой, чтобы мы их потеряли, а потом взялись искать.
— Может, и должны, только никогда об этом не узнают. Слушай, здесь толкаются локтями и слишком сладко. Пойду за Софьей, погуляем по городу — погода прекрасная и не жарко. Позвони мне, как назначишь встречу Лэму?
— Ну, пойду тогда, разбужу Анечку, посмотрю, не пришло ли письмо с телефоном. И закажу столик в Blue Note, там можно через сайт.
Дома дверь в Анечкину спальню открыта, ее ночная рубашка и халат валяются на полу, шкаф открыт, ящик для белья выдвинут. Но Молинари пока не тревожится: он знает, что Анечка просто не замечает вокруг беспорядка — это для прислуги. Видимо, тоже решила выйти позавтракать.
* * *
Завтрак Константинов заказывает к себе на пятьдесят первый этаж. Это не слишком интимно: остановился он, конечно, в президентском номере, на ста сорока квадратных метрах которого вполне мог бы разместиться небольшой ресторан. Войдя, банкир сразу указывает Анечке на скрипку, лежащую в открытом футляре возле кабинетного рояля, которым оснащен в «Фор Сизонс» только этот номер.
— Давай сыграем дуэтом. Я на скрипке не умею, придется тебе. — Садится за рояль и начинает наигрывать «Незнакомцев в ночи». Анечка знает, что он неплохой пианист — не профессионал, но и не совсем любитель. В молодости играл на танцах, восхищался Йоном Лордом из Deep Purple, мог повторить каждое его соло. Сейчас даже это полезно государеву банкиру: важные люди помнят, как когда-то слушали те же песни. Анечку «Незнакомцами» уже не купить. Она берет в руки скрипку: да, тот самый инструмент, который она почти три месяца назад разглядывала в «Реставрации». Каждая трещинка запомнилась ей.
— Как все-таки ты добыл ее? — спрашивает Анечка Ли.
— Подойди поближе, и я тебе расскажу, — улыбается банкир.
— Леша, я начинаю жалеть, что пришла. Почему бы тебе самому не отдать скрипку Бобу?
— Потому что я не знаю, где он. И думаю, что тебе будет легче его отыскать.
— С чего ты это взял?
— Ну, если бы ты искала меня, например, я бы тут же нашелся.
— Ну перестань. Ты сам на себя не похож. Флиртуешь со мной… Если честно, это довольно жалко выглядит.
— Просто хочу, чтобы ты осталась позавтракать, а не сбежала прямо сейчас.
Анечка знает, что стоит ей уступить хоть в чем-то, как Константинов снова станет собой: протяни палец — откусит руку. Но ей, пожалуй, даже нравится дразнить его неприступностью: это новые ощущения.
— Я согласилась позавтракать.
— Сейчас все принесут. Здесь быстро.