Адриана покачала головой:

– Но ведь это не ваш дядя владел землей на пару с Гассманом? Послушайте, Чарли, мне надо бежать. Я иду обедать с Фредди. Не смогу освободиться весь день. Позвоните мне утром около девяти. – Она повесила трубку, не успел я ответить.

Я вернулся к своему столу и попытался работать над статьей о немецкой экономике, но без толку. Я не мог заставить себя отвлечься от больницы «Мортон Грейвз» и ее странных обитателях, прошлых и нынешних.



Что же это за больница такая, где бывший больной становится врачом, а затем опять возвращается в палату в качестве пациента? Почему все четверо, упомянутые в письме Гассмана, из одной больницы?

Одно совершенно ясно: письмо Конан Дойлу написал не Гассман. Он не только мертв, но двое из списка его даже не знают.

И был ли доктор Гассман развратником, домогавшимся своих пациенток?



Потеряв впустую полчаса, я встал из-за стола и вышел из здания. Через десять минут я сидел в библиотеке около места работы, которой нередко пользовался. Там я начал искать информацию о «Мортон Грейвз».

Я узнал, что термин «благотворительная», примененный к больнице или клинике, означает, что ею управляет благотворительная организация и что подобная клиника существует в основном на добровольные пожертвования. Имеются также больницы других типов. Это королевские больницы, существующие на дотации от правительства. Также есть муниципальные, церковные и университетские больницы. Несколько лечебных учреждений работают на прибыль, их называют частными больницами, хотя в Англии, где правительство издавна поддерживает лечебные заведения, таких больниц сравнительно мало. Все эти определения относились к способам финансирования, а не к типу оказываемых в больницах услуг. Далее я выяснил, что порой отделения для душевнобольных являются отделениями обычных больниц, иногда же они – самостоятельные учреждения. Их называют лечебницами, клиниками, институтами или больницами.

Благотворительная больница «Мортон Грейвз», как я узнал, существовала на добровольные пожертвования. Она благоденствовала за счет внушительного фонда, составленного за тридцать лет. Это была лечебница только для душевнобольных – в прошлом ее назвали бы сумасшедшим домом. Она пользовалась репутацией исследовательского заведения, где испытывались новые методы лечения. Доктор Бернард Гассман входил в список самых крупных специалистов по нервным заболеваниям.

Периодические информационные листки сообщили мне, что доктор Гассман опубликовал многочисленные статьи в период с 1880-го по 1900 год, включая статью от 1885 года, в которой он дискутировал с парижской знаменитостью – доктором Жаном Шарко. Многие статьи публиковались в Лондоне и Эдинбурге, но еще больше выходило в Германии. Книга Зигмунда Фрейда «Исследование истерии», как говорили, многим была обязана статье доктора Гассмана о терапевтическом применении гипноза в невропатии.

Газетная статья о докторе Гассмане, опубликованная сразу после его смерти, отдавала должное его вкладу в неврологию в целом и в деятельность больницы «Мортон Грейвз» в частности. Он завещал больнице большую часть своего состояния. Также отмечался факт, что Гассман многое оставил бывшему пациенту «Мортон Грейвз» некоему Уильяму Таунби. Должно быть, это и был доктор Таунби, который сейчас снова пребывает в «Мортон Грейвз».

К половине пятого я покинул библиотеку и сквозь туман возвращался к своему рабочему месту. Я не узнал о докторе Гассмане ничего, что могло бы пролить свет на таинственное письмо, которое этот человек, умерший двенадцать лет назад, якобы написал сэру Артуру Конан Дойлу неделю назад. Была одна краткая любопытная статья о докторе Таунби, написанная в 1914 году, когда он вошел в штат «Мортон Грейвз». Основной ее пафос состоял в том, что бывший пациент, теперь врач, специализирующийся на нервных расстройствах, блестяще окончил медицинскую школу в Эдинбурге. Он, по его словам, был рад, что его допустили работать в том самом заведении, где его так успешно исцелили.

Когда я вошел в офис, меня ожидало сообщение, что меня приглашают на встречу с ответственным редактором. Это чаще всего бывало неприятной процедурой, но на этот раз я сам попросил о встрече. Я досрочно закончил мои традиционные колонки и высвободил время. По такому случаю я хотел спросить его, нельзя ли мне отлучиться на неделю.

Встреча прошла на удивление гладко. В результат я получил даже две недели.

К пяти часам я уже был у себя и набирал номер Конан Дойла. Он сам взял трубку.

– Это Чарльз Бейкер.

– Значит, вы получили сообщение, – сказал он.

– Нет. Я не получал никаких сообщений, но меня весь день не было дома. Однако у меня есть хорошие новости: я отпросился с работы на некоторое время и смогу целиком сосредоточиться на вашем таинственном письме.

– Хорошо. Кстати, предприняты приготовления для вашей встречи с Уикем завтра. Далее, что касается других людей, указанных в списке. Я думаю, это потребует вашего полного внимания, по крайней мере на неделю.

– А что за приготовления для посещения Холлоуэй?

– Узнаю позже вечером, но, кажется, единственная возможность представится завтра ранним утром. Если так, то сможем ли мы привести нашу Хопсон?

– Никаких сомнений. Дайте мне знать, как только получите известия. Я буду дома весь вечер, но иногда телефон может быть занят. Я собираю информацию о благотворительной больнице «Мортон Грейвз». Надеюсь, что там мы сможем найти ответы на многие вопросы, – сказал я.

– Я тоже на это надеюсь. А каковы ваши связи в этой больнице?

Я задумался, что же ему ответить.

– Миссис Уоллес была медсестрой-добровольцем, – сказал я. – Ее подруга работает в «Мортон Грейвз». – Я ждал ответа, но он молчал. – Я думаю, что ее помощь очень пригодится, – добавил я.

Наконец он ответил:

– Видимо, вы совершенно уверены, Чарльз, что ей можно доверять. Я сам не стал бы вовлекать ее в это дело, но что сделано, то сделано. – Он помолчал еще секунд десять. – Не пристало мне такое говорить, мой мальчик, но боюсь, что вы немного легкомысленны, учитывая ее положение в обществе. Впрочем, я уверен, что вы внушили ей, сколь серьезно я отношусь к своей анонимности. – Он помедлил и добавил: – Я теперь освобожу телефон, буду ждать известий из Холлоуэй. До свидания, Чарльз. Я еще позвоню. – Он повесил трубку. Я только-только переоделся в домашний костюм и кипятил воду для чая, как зазвонил телефон. Это была Адриана.

– Чарли, у меня всего пара минут, пока Фредди не вернулся. Послушайте, догадайтесь, у кого назначена встреча с главным врачом «Мортон Грейвз»?

– У меня? Адриана, вы восхитительны!

– Нет же, дурачок. С чего бы это вам назначать встречу, чтобы поговорить о совместном владении моего дяди? А вот я завтра встречусь с ним. И они очень хотят со мной поговорить. Доктор Доддс, так его зовут, надеется, что я сумею пролить свет на дела Гассмана. Не знаю, что мне придется соврать, но ведь, в конце концов, я не говорила, что сама знала Гассмана, только мой дядя. – Адриана произнесла это на одном дыхании, а потом помедлила, чтобы вдохнуть. – Мне надо узнать побольше о Гассмане, и побыстрее, Чарльз.

– Что ж, у меня есть несколько фактов, которые могут вам помочь. Позвольте, я возьму свои записи.

Я положил трубку и пошел к письменному столу.

Вернувшись к телефону, я услышал только прощальный крик:

– Машина подъехала, Чарли! Слишком поздно.

Разговор прервался.

Как я выяснил, чай, печенье и консервированный суп плохо сочетаются с остатками бургундского, но другого все равно не было. Я прочитал вечернюю газету и обнаружил на третьей странице заметку, сообщавшую, что Хелен Уикем должна умереть в пятницу. В статье кратко приводились обстоятельства дела, но не сообщалось ничего нового. Я прочитал все хоть сколько-то интересное, когда раздался звонок.

– Чарльз, – без промедления начал Конан Дойл – вы можете туда войти, но только на очень короткое время и только в пять утра. Вы можете позвонить Хопсон?

– У нее нет телефона. А который сейчас час?

– Почти девять, – ответил он. – Я пошлю за вами машину. Боюсь, вам придется поехать к ней.

– У меня есть своя машина, сэр Артур. Спасибо за предложение. Я отправлюсь и поговорю с ней прямо сейчас.

– Когда договоритесь, пожалуйста, перезвоните мне, – сказал он.

– Хорошо. Позвоню, когда все выясню.

Поездка в Северный Шин на встречу с Мэри Хопсон прошла успешно. Как я и ожидал, она изъявила готовность, хоть и не без волнения. Я договорился заехать к ней в половине пятого.

Только в половине двенадцатого я смог сообщить сэру Артуру, что приготовления закончены.

Глава 8

«Многих вздернули на виселицу и без столь веских улик», – заметил я. «Верно. И многие были невиновны». Тайна Боскомской долины[9]
Ранним утром во вторник я припарковал свой «моррис-оксфорд» у тротуара в квартале от тюрьмы Холлоуэй. Рядом со мной сидела, дрожа, Мэри Хопсон. Моя машина была. открытой моделью, но даже с опущенной крышей она пропускала холод. В итоге мы оба замерзли.

Я взглянул на свои Карманные часы: 4.55 – и повернулся к своей угрюмой спутнице.

– Нам как раз хватит времени, чтобы дойти до двери, в которую нас впустят. Как вы себя чувствуете, Мэри? – спросил я у напуганной портнихи.

Она окинула взглядом улицу, всматриваясь во тьму:

– Нормально, капитан Бейкер, но я все еще не уверена, что поступаю правильно. Вы уверены, что это не вызовет никаких неприятностей?

– Неприятностей не будет. Просто это единственный способ устроить свидание с Хелен Уикем, не привлекая внимания прессы. Я вам это уже объяснял. Мы же не можем допустить, чтобы общественность сочла нас чересчур мягкосердечными?

Я попытался усмехнуться, но слишком замерз и волновался сам, и у меня плоховато получилось. В конце концов, мне не казалось маловероятным, что тревога Мэри Хопсон всего лишь притворство. Ее имя стояло первым в списке лиц, которых можно было привезти сюда. Я был вполне убежден, что она знает, зачем мы здесь, гораздо лучше, чем я. Несмотря на это, я продолжал играть свою роль.

Она твердо взялась своей рукой в перчатке за ручку дверцы.

– Тогда давайте пойдем. Я не хочу задерживаться здесь дольше, чем это необходимо.

Она открыла дверцу машины с матерчатым верхом и шагнула на улицу. Я распахнул дверцу со своей стороны и быстро подошел к ней, предлагая ей руку и надеясь, что выгляжу галантным.

Через несколько мгновений я тихонько стучался в. стальную дверь, выходящую на служебный проход прямо за Паркхерст-роуд, Ее немедленно открыл смотритель в форме, с явным выражением обеспокоенности на лице. Не говоря ни слова, он кивнул и провел нас прямо к плохо освещенной лестнице и по ней на два этажа вверх до второй стальной двери. Он открыл ее одним из множества имевшихся у него ключей и ввел нас в тускло освещенный зал. Сделав нам знак подождать, он не оглядываясь пошел по узкому коридору.

Через пятнадцать секунд на расстоянии десяти футов открылась третья стальная дверь, и оттуда показалась рука, подзывавшая нас. Мы попали в широкий светлый зал, где столкнулись со смотрительницей.

– Вы уверены, что хотите это сделать, мистер Бейкер? – прошептала она. – У Хелен сейчас не самое лучшее время.

– А разве у нас будет другая возможность? – приглушенно ответил я вопросом на вопрос.

– Нет. Сегодня последний раз, когда вы можете ее видеть, – прошептала тюремщица. – Но, сэр, ей это не будет во благо. Она в таком состоянии…

– В каком?

– Ну, в настоящий момент она наконец-то уснула, но у нее сильно не в порядке с головой. Разве вам не сказали?

Глаза Мэри Хопсон расширились, и она отступила от меня на шаг.

– Что вы имеете в виду? – громко вопросила она, в ее голосе отчетливо слышалась тревога.

– Тише, мисс, – прошептала смотрительница. – Вы не должны здесь находиться, вы же понимаете. В этот зал выходят другие камеры. Нельзя так кричать. – Она повернулась ко мне и продолжала шепотом: – Хелен свихнулась вчера днем, сэр. Полагаю, волнение ее все-таки сгубило. А ведь когда ее сюда привезли, она была такой спокойной. Теперь же буйствует. Нет, не будет проку будить ее и пытаться с ней поговорить.

Мэри стояла, охваченная ужасом, и смотрела на меня, не произнося ни звука.

– Мы должны ее увидеть, – прошептал я. – Ей сказали, что мы придем?

– Да, и это странно, сэр. В последнее время она ожидала кого-то увидеть, хоть никого сюда и не пускают, – ответила смотрительница. – Но когда прошлой ночью я попыталась успокоить ее, сказав, что вы приедете, она это как будто не услышала. Она в ужасном отчаянии. До нее ничегошеньки не доходит.

– Она успокоится, когда увидит нас, – прошептал я. – Как вы сказали, она ожидала этого посещения. – Я попытался произнести это так, словно знаю, о чем говорю.

Женщина взглянула на меня скептически:

– Она не говорила, что ждет мужчину и женщину, хотя и не говорила, что не ждет. Так вы уверены, что хотите ее увидеть?

Я ответил, не глядя на Мэри Хопсон:

– Да, разбудите ее. Как вы сами сказали, сейчас или никогда. Она нас ждет…

Я нежно взял Мэри под руку и повел ее за тюремщицей.

Женщина в форме подошла к железной двери с маленьким окошечком и выбрала ключ.

– Дверь открывается только снаружи, учтите. Та что подержите дверь открытой, пока я ее бужу. Потом я подожду вас в коридоре.

В центре комнаты, которую она открыла, находилась клетка из металлических прутьев. Расстояние между решеткой и соседними бетонными стенами составляло примерно восемь футов с каждой стороны. Площадь самой клетки была примерно восемь квадратных футов. Внутри виднелись встроенная койка, унитаз, железный шкафчик и железная скамья напротив железной полки, которая выдвигалась за решетку, чтобы передавать еду.

– Я подожду, но только пятнадцать минут, понятно? – сказала смотрительница, прежде чем войти в камеру.

– Спасибо. Нам вполне хватит времени, – прошептал я, придерживая дверь.

Тюремщица подошла к клетке со стороны койки, просунула руку между прутьями и нежно потрясла Хелен Уикем.

– Хелен, – сказала она совсем тихо. – Хелен, просыпайся. К тебе гости.

Уикем открыла глаза и секунду лежала неподвижно. Затем она, казалось, поняла, где находится, резко скинула ноги с койки и встала.

– Всё еще в тюрьме, – слабо проговорила она, поворачиваясь к тюремщице. – И снова вы.

– Снова я, Хелен, но теперь еще и гости, – сказала та и пошла к двери, где ждали мы с Мэри Хопсон.

Она вышла и жестом велела нам заходить.

Там внутри можете разговаривать нормально, сэр. Там вас никто не услышит. Пятнадцать минут. Я буду стоять прямо за дверью.

Когда мы вошли, она закрыла за нами железную дверь и стала смотреть через толстое стекло на высоте пяти футов от пола.

Хелен Уикем молча посмотрела сначала на меня, затем на Мэри Хопсон, которая стояла на значительном расстоянии от клетки, ближе к двери. На лице Хопсон читалось сочувствие, слеза побежала по щеке. Я стоял неподвижно, прислонившись к стене, и молча наблюдал. Я был потрясен внешностью заключенной. Даже после сна, в мешковатой тюремной робе, растрепанная, она казалась исключительно красивой. Через минуту я узнаю, что происходит. Каковы бы ни были замыслы автора письма, именно сейчас они осуществятся.

– Я вас знаю? – спросила Уикем, переводя взгляд с меня на мою спутницу.

Тут Мэри ответила:

– Я Мэри Хопсон, Хелен. Помните меня? Вы хотели меня видеть.

Уикем стояла молча и изучала женщину в нескольких футах от нее. Наконец она кивнула, покраснела и отвернулась.

– У доктора Таунби, в «Мортон Грейвз». Верно?

– Да, – мягко ответила та, – у доктора Таунби. Вы хотели видеть меня, Хелен. – Она кивнула в мою сторону, и я заметил, что она тоже покраснела. – Так мне сказали они.

Уикем сузила глаза:

– Почему я здесь? Это, по-моему, тюремная камера, а не палата в «Мортон Грейвз». – Она повернулась ко мне. – А вы кто?

– Я привез сюда Мэри на встречу с вами.

– Зачем? И что значит «сюда»? – Ее вопрос, хотя и смешной в данной ситуации, прозвучал удивительно искренне.

Когда я промолчал, Мэри начала было отвечать, но осеклась.

– Так вы хотели меня видеть, Хелен? – спросила она. Заключенная мгновение посмотрела на нее, затем заговорила:

– Не думаю. Я не уверена. Я ничего не помню. Они мне ничего не говорят. Я кричала и кричала на них, но они все равно ничего не говорят. Одна сказала, что я не в зале суда, – мол, нет смысла продолжать. Не знаю, что это значило, – говорила Хелен, а ее взгляд перебегал с одного из нас на другого. – Тюремщица сказала прошлой ночью, что сейчас январь тысяча девятьсот двадцать второго года. Это правда?

Я был потрясен услышанным. Передо мной стояла убийца, которую повесят через неделю. И в то же время она, казалось, хотела убедить меня, что не знает, где находится. Ни я, ни Мэри не произнесли ни слова.

– Это из-за той леди в моей квартире? – шепотом спросила Хелен Уикем. – Она ведь умерла, да?

– Да, Хелен, – ответила Мэри. – Вы разве не помните? – Потом она повернулась ко мне. – Она не помнит, капитан. Они не могут так поступить! Это неправильно, это незаконно! Она не знает, говорю же вам.

– Как поступить? – громко спросила Уикем. – Как не могут поступить?

Я сохранял молчание и наблюдал.

Мэри снова повернулась к заключенной, опустила голову, и ее глаза наполнились слезами.

– Как вы себя чувствуете, Хелен? Вы здоровы?

– Меня собираются повесить, – скорее заключила, чем спросила та. – Из-за леди, которая пришла ко мне в квартиру. У меня есть адвокаты? У меня есть поверенный? Меня судили, Мэри?

Та снова отвернулась от Уикем и посмотрела на меня:

– Вы не можете позволить им так поступить, капитан Бейкер! Вы ведь видите, в каком она состоянии. Это незаконно! Это незаконно, черт возьми! Вы видите, в каком она состоянии?

Я напрягся и молча встретил ее взгляд. Какова бы ни была их игра, я не собирался в ней участвовать.

Мэри шагнула ко мне и подняла сжатый кулак:

– Что ж, клянусь Богом, я-то вижу, в каком она состоянии! И черт возьми, я не собираюсь молчать! Будь я проклята, если буду молчать! Вы не можете повесить эту женщину, капитан Бейкер, она безу… – Она понизила голос до еле слышного шепота: – Она нездорова! Вы же знаете! Это нарушение закона, и вы, черт возьми, знаете, что это нарушение закона!

Хелен Уикем задрожала и снова села на койку. Потом она подобрала ноги и уткнулась лицом в подушку. Мэри повернулась к заключенной:

– Я не позволю им это сделать, Хелен. Господи помоги, я расскажу газетчикам, пока есть время.

Она резко обернулась ко мне, но, увидев мое бесстрастное лицо, выпрямилась и замерла, словно ей в голову пришла новая мысль. Ярость на ее лице сменилась страхом.

Я молчал.



Итак, вот что я должен был увидеть. Они даже сейчас пытаются ухватиться за эту идею с безумием. Каким-то образом все они заинтересованы в этом деле: эти двое и еще кто-то. Каким-то образом они узнали, что смогут привести кого-нибудь, чтобы увидеть все это, – кого-то уважаемого. Но конечно, они рассчитывали, что приведут сюда самого Конан Дойла. Но кто эти люди? Безусловно, они знают, что уже слишком поздно. Тогда на что они рассчитывают?



Тут Мэри Хопсон снова заговорила, и ее слова не соответствовали сценарию, который я только что набросал в уме.

– Что теперь со мной будет, капитан? Теперь, когда я это увидела и… – Ее лицо выказывало все признаки подлинного страха. – Я могу идти?

Я снова ничего не сказал. Ничего не произошло. Чего мне не удалось заметить? Я пришел, ожидая увидеть нечто, что объяснит… но нет. Я внимательно осмотрел камеру и клетку. Хопсон и Уикем были друг от друга на расстоянии шести футов. В поле моего зрения находилось все пространство между ними, до моих ушей долетало каждое слово. Или же я, вернее, Конан Дойл нужен им в качестве свидетеля? Я повернулся, подошел к двери и легонько постучал.

Смотрительница снаружи поднесла ключ к замочной скважине, и я кивнул. Через несколько секунд мы стояли в коридоре. Мэри Хопсон не поднимала головы и молчала.

– Что, вы закончили? – спросила тюремщица.

– Да, – ответил я, – мы уходим. – Я повернулся к Мэри Хопсон. – Если только вы больше ничего не хотите сказать… или сделать.

Она озадаченно посмотрела на меня:

– Это вы знаете, что мы делаем, капитан Бейкер, а не я. Я более чем готова уйти.

Тюремщица кивнула и сказала:

– Подождите здесь минутку. Мой приятель проводит вас обратно. – Она поспешила по коридору прочь от нас.

– Что теперь со мной будет, капитан? шепотом спросила Мэри.

Я снова воздержался от ответа. Во-первых, я его не знал, кроме того, мне казалось, что его знает как раз она.

– Я никому ничего не расскажу, капитан, клянусь Богом, – продолжала она уже несколько громче. Ее глаза беспокойно бегали по моему лицу.

У нее хорошо получается. Я наверняка обнаружу, когда все расследую (а я расследую!), что она актриса, а не портниха. Времени мало – мне позвонят уже в течение дня. Теперь надо ожидать звонков от адвокатов, последний раз молящих о спасении жизни Хелен Уикем. Возможно, позвонят из газет. Возможно, и те и другие.

К тому времени, как смотрительница вернулась, чтобы выпустить нас на лестницу, Мэри плакала в открытую. Ее всхлипывания эхом отдавались в колодце лестницы, пока мы спускались на два этажа к входной двери. Охранник грустно посмотрел на меня, выпуская нас на улицу. Когда Мэри Хопсон вышла и пошла к машине, он положил мне руку на рукав.

– Погодите-ка, – сказал он. – Позвольте сказать вам словечко. Не позволяйте себя одурачить сценой наверх. Все совсем не так, как кажется.

– А как же? – спросил я, возвращаясь вместе с ни в здание.

– Это просто ее последний трюк, хозяин. У нее их полным-полно, так-то. И мы все их видали.

Например, какие? – спросил я. – И в чем состоит этот?

– Ну. например, как она представляется безумной, это вы уже видели. Думаю, что-то наподобие этого она выделывала и в суде. Но у нее есть другие. Если бы вы вдруг вернулись туда – только вы. без дамочки, понимаете, вы бы увидели и другие. – Он подмигнул мне и дотронулся пальнем до нижнего века.

– Что вы хотите сказать?

– Вы человек светский, хозяин, вы могли заплатить, чтобы сюда войти. Вы меня понимаете. У нее есть трюки вполне известные, говорю я вам, и она испытывает их на каждом.

– То есть на смотрителях.

На смотрителях и на других мужчинах. И на женщинах, даже на священнике.

Я выразил неподдельный интерес:

– Неужели? Вы хотите сказать… Но, друг мой, что она может сделать в этой камере?

– Она снимала с себя белье и прятала под матрасом, когда приходил священник. И находила способ на это намекнуть, так-то. Смотрительница там, наверху, видела в окошечко, как она это проделывает, когда кто-то приходил, гак сказать. Говорят, запугала этого священника до смерти. И липнет к любому мужчине, который здесь работает. Говорит низкие вещи. Даже пыталась проделать это над старшей надзирательницей, – сказал он, подмигнув. – Черт меня побери, если я не думаю, что ей это удалось. Но вы не позволяйте водить себя за нос, хозяин. Эти последние два дня – просто еще одна попытка. Не знаю, кто вы и что намерены делать, но она быстро оставит вас в дураках, если позволите. Имеющий уши да услышит. Вы мне здорово помогли этими штучками в конверте. Я просто пытаюсь вам отплатить.

– Я понял, что вы говорите. Спасибо, – ответил я. – Хотя, кажется, ей это не поможет – никто не пришел чтобы вытащить ее отсюда.

– Все, что ей осталось, – это сочувствие, думаю, особенно со стороны молодого священника. Он в последние дни повадился подолгу сидеть с нашей Уикем.

– Я бы хотел с ним поговорить. Как его зовут?

– Отец Келли, молодой парень из местного прихода.

– Вы полагаете, его визиты помогли ей?

– Я так думал до вчерашнего дня. Но после его ухода она стала такой дикой. Так что, думаю, не так уж он ей и помог.

Я кивнул и снова вышел на холод, чувствуя себя виноватым за то, что заставил Мэри ждать.

На протяжении нашего долгого пути в Западный Лондон ни я, ни Мэри не сказали ни слова, она даже прекратила всхлипывать. Когда мы подъехали к тротуару рядом с ее маленькой мастерской в морозной предрассветной дымке, она открыла дверцу и вышла, не взглянув на меня. Она стояла и смотрела на свой дом, положив руку на дверцу «морриса». Потом медленно повернулась и, наклонившись, заглянула под полотняную крышу. Она опять плакала, на этот раз беззвучно, и ее бледные глаза казались огромными на обеспокоенном, посеревшем лице. Она проговорила отчаянным шепотом, отчетливым, словно церковный колокол:

– Прошу вас, во имя Господа, капитан. Я не скажу ничего. Ничего!

Я протянул Мэри Хопсон свернутую десятифунтовую банкноту, кивнул, как бы соглашаясь на ее просьбу, и отъехал.

Я размышлял о том, что же происходит и кто эти люди. Как они узнали об альбоме Дойла? Сколько пройдет часов, прежде чем начнется шумиха вокруг попыток спасти Хелен Уикем? И что же в ней такого важного для того, кто затеял это дело?

Глава 9

– Есть еще какие-нибудь моменты, на которые вы советовали бы мне обратить внимание? – На странное поведение собаки в ночь преступления. – Собаки? Но она никак себя не вела! – Это-то и странно. Серебряный[10]
Позже тем же днем меня разбудил стук в дверь. Я боялся, что это газетный репортер, но в дверях стоял Конан Дойл.

– Что произошло, Чарльз? – спросил он, проходя в комнату. Его твидовый костюм составлял разительный контраст с моим туалетом, состоявшим из халата, накинутого поверх белья.

– Вы имеете в виду – в тюрьме? – спросил я, решив, что газетчики с ним уже разговаривали.

– Конечно в тюрьме! Что же еще я могу иметь в виду? – нетерпеливо спросил он.

Я глубоко вздохнул, уселся в кресло у письменного стола и обдумал ответ. Никаких купюр – он должен был знать все.

– Возможно, пока ничего. В тюрьме ровным счетом ничего не произошло. Присаживайтесь, – сказал я, указывая на свое лучшее кресло.

Я воспроизвел каждое слово и каждую деталь того, что было в Холлоуэй, тюрьме его величества. Потом я объяснил, какую цель, по моему мнению, все это имело.

Он слушал без комментариев и, когда я закончил, продолжал молчать. После минутной паузы я продолжил:

– Ничего не понимаю. В прошлый вторник вы получили письмо, утверждавшее, что данный визит крайне необходим. А он оказался совершенно бессмысленным.

– Поразительно, Чарльз! – Он помолчал, явно прокручивая все события в уме. – И вы полагаете, что это была именно уловка, чтобы заставить меня выступить против казни?

– Пока мне в голову приходит только это, – ответил я. – Жаль, что больше ничем помочь не могу, но мне все кажется ничуть не более понятным, чем в самом начале.

– И теперь они попытаются втянуть меня в это даже несмотря на то, что напрямую я в нем и не участвую, – г сердито сказал он.

– Человек вашего положения может привлечь необходимое им внимание общественности, если это действительно то, что им надо, – согласился я.

– Человек моей дурной известности, вы хотели сказать, но благодарю, что не сказали. Как вы думаете, они обратятся в газеты – пойдут этим путем – или же позвонит поверенный?

– Не могу утверждать с уверенностью. Хотя, честно говоря, если бы видели этих двоих сегодня утром, вы бы удивились. Они играли чрезвычайно убедительно. Уикем изобразила, что только что поняла, что находится в тюрьме. Хопсон выглядела потрясенной и полной праведного гнева. И в качестве завершающего штриха она притворилась, что боится, что власти теперь что-то сделают с ней.

– Мне это ничего не объясняет, Чарльз. Как им удалось раздобыть информацию о моем отце и к чему этот изощренный, рискованный способ втянуть меня в дело? А что, если бы я на это вообще никак не прореагировал?

Я задумался, произносить ли мне следующую фразу, но решил, что сказать надо:

– Простите, сэр Артур, но вы все же пошли на это. Могу держать пари, что они рассчитывали вовлечь вас, пообещав привидение. Это не вызывает сомнений. Если что-то и смогло бы вовлечь вас в сомнительную ситуацию, то только это. Кроме того, вы не в первый раз приходите на помощь осужденному убийце, используя для этого прессу.

– Но они не попросили меня о поддержке, скажу я на это. Они насильно втянули меня!

– Именно, – сказал я. – Они нашли способ заставить нас прийти к ним, и он сработал. По крайней мере мы пришли – не уверен насчет всего остального. Что вы хотите предпринять сейчас?

Конан Дойл немного помолчал. А потом осторожно ответил:

– Не вижу, что еще можно предпринять. Остается ждать, что они сделают дальше. Сами мы не пойдем никуда. Как вы думаете, сможем мы отрицать нашу причастность к делу?

– Когда они выступят, у них будут все доказательства, что я там был. Без сомнения, у них будет достаточно косвенных сведений, чтобы убедить общество, что именно вы меня туда направили. Только таким способом они смогут вас использовать, а судя по всему, они собираются использовать именно вас.

Он пробормотал тихо и не слишком убежденно:

– Сохраняется вероятность, что письмо написано доктором Гассманом. – Я ничего не сказал, и он продолжил: – Что ж, каким бы ни был его… их следующий шаг, он должен быть сделан, и очень скоро. Хелен Уикем повесят в пятницу.

– Я удивлен, что мы до сих пор ничего не услышали, но вечерние газеты еще не вышли, – сказал я. – Послушайте, сэр Артур, если каким-то чудом этот план и родился в голове Гассмана, он почему-то не удался.

– С другой стороны, если, как вы полагаете, это просто публичная акция, то они обратятся именно в газеты, вы не находите? – спросил он.

– Мэри Хопсон упомянула газеты. Думаю, на их месте я бы привлек и юристов, поскольку вешать невменяемого незаконно. Об этом она тоже сказала. Однако они чертовски умны. Приходится отдать им должное.

– Немыслимое вторжение в частную жизнь! Чтобы проделать это, им пришлось проникнуть в мою личную библиотеку за альбомами отца. – Он почти кричал. Потом произнес тише: – Хотя, как вы сказали, они умны. Мне это дело уже стоило сотни фунтов, а я ведь даже не имею ни малейшего представления, что еще предстоит. Готов спорить, я еще о них услышу.

Я посмотрел на часы:

– Уже третий час, сэр Артур. В любое время могут появиться вечерние газеты. Вскоре мы сможем что-нибудь узнать. Позвоните мне, если услышите что-нибудь. Я буду дома, разве только выйду за газетами.

– Кстати, насчет альбомов, – упорствовал он. – Вы так и не придумали объяснения. Им недостаточно было просто посмотреть на них! Описанного обрывка там не было. Тот фрагмент видел только сам Гассман. Даже если бы кто-то тайно завладел альбомом…

– Вы все еще ожидаете увидеть привидение, сэр Артур.

Последовала пауза, во время которой он явно обдумывал, как ответить на мою реплику, затем усмехнулся:

– А вы разве не увидели привидения в Холлоуэй? Вы уверены, мой мальчик?

– Нет. Я увидел… Я сам не знаю что.

Казалось, сэр Артур мысленно повторяет мои слова, потом он посмотрел на меня пронизывающим взглядом и задал тот самый вопрос, который я постоянно задавал себе с того момента, как покинул тюрьму:

– В таком случае, Чарльз, о ком же мы говорим? Если это заговор с целью освободить убийцу, то кто стоит за ним?

Я покачал головой. Обдумывая этот вопрос все утро, я так и не пришел к решению.

– Возможно, газеты скоро назовут его имя.

Поскольку в тот момент мы ничего больше не могли предпринять, Конан Дойл удалился, пообещав позвонить при любом развитии событий.

После нашей беседы я попытался представить, что произойдет. Я уже видел, как меня начнут преследовать репортеры наподобие меня самого. Я беспокоился, не попытаются ли они втянуть в это дело Адриану. Я надеялся, что никто не узнал о нашем совместном уик-энде. Было бы самой горькой иронией оказаться уничтоженным газетчиками за любовное свидание, которого не было.

Но в ранних выпусках вечерних газет не было ничего, и к семи часам стало ясно, что, если заговор с целью освобождения Хелен Уикем и существует, во вторник газеты о нем не напишут. В восемь я пошел поужинать в «Улан». Когда три четверти часа спустя я вернулся с бутылкой бренди, у камина в холле сидела Адриана.

Она поднялась, когда я вошел.

– Вы не позвонили. Я велела позвонить в десять, а вы не позвонили.

Все, что я мог сделать, – хлопнуть себя по лбу и пожать плечами:

– Я спал.

– У меня был насыщенный день, Чарли. А у вас?

– Ничего особенного. А что произошло с вами? Пойдемте наверх и расскажите мне, – сказал я, поворачиваясь к лифту.

Она последовала за мной.

– Не обманывайте меня, Чарльз. Я знаю, что вас весь день не было на рабочем месте. Где вы были?

– Я расскажу, Адриана, но после вас. Со мной не случилось ничего увлекательного. Я хочу услышать ваши новости.

– Подождите, не на ходу, – сказала она.

В молчании мы дошли до моих комнат, и я зажег огонь в маленьком камине. Она села, скинула туфли и поджала под себя изящнейшие ножки. С видом чрезвычайного довольства она начала:

– Итак, доктор Доддс, главный врач, проявил ко мне несомненный интерес. Вернее, его больше интересовали финансы доктора Гассмана. Он вполне откровенно сказал мне, что больница заинтересована узнать побольше о его собственности. Он проверил документы и не обнаружил там записей о земельных участках в Шотландии. Конечно, я это знала.

Я протянул Адриане бокал, потом пошел к письменному столу и открыл ящик. Я вытащил запасные ключи от номера и протянул ей их:

– Наверное, будет лучше, если вы не станете сидеть в холле, дожидаясь меня. Вас увидит меньше людей.

Она взяла ключи без комментариев. Затем я уселся в кресло напротив нее и спросил:

– И какое впечатление произвел на вас Доддс?

– Довольно высокомерен, но ничего таинственного. Он сказал, что когда-то доктор Гассман завещал все свое состояние больнице. Затем изменил завещание и оставил больнице весьма скромное пожертвование. Почти все досталось его пациенту Уильяму Таунби, а небольшая сумма – личной секретарше. В больнице ничего не знали об изменении завещания до самой смерти Гассмана. Решение было столь неожиданным, что они даже подумывали, не опротестовать ли его, но юристы отсоветовали. Завещание было вполне законным.

– А он рассказал что-нибудь о Таунби?

– Я сказала, что, возможно, документы о нашем шотландском участке каким-то образом оказались у Таунби или у Алисы Таппер, личного секретаря Гассмана. Я спросила, как можно с ними связаться. Доддс тотчас же сообщил, что в данное время Таунби снова является пациентом их больницы. Он сказал, что они могут согласиться на мою встречу с Таунби в присутствии кого-нибудь и врачей. Создалось впечатление, будто он подозревает, что Таунби как-то смошенничал с этим завещанием. Я попыталась очаровать Доддса и узнать у него что-нибудь еще, но он сказал, что не имеет права обсуждать с посторонними своих пациентов.

– А секретарь?

– Он слышал, что она умерла. Думает, что это случилось два или три года назад. Не думаю, что он знал ее, во всяком случае хорошо.

– Итак, на чем же вы остановились? – спросил я.

– Я сказала ему, что на будущей неделе ожидаю прибытия одного из поверенных моего дяди, адвоката из Соединенных Штатов, и что позвоню, чтобы назначить следующую встречу. Его это устроило. Вы и будете этим самым адвокатом. Как вы думаете, Чарльз, вы справитесь с такой ролью?

– Если он ожидает увидеть деревенщину из Штатов, то пожалуйста, – ответил я. – Я и действительно хочу встретиться с Таунби. За всем этим может стоять он. По крайней мере он близко знал Гассмана и наверняка был знаком с Уикем, Хопсон и некоторыми другими.

– Мне удалось повидаться с моей подругой Анной, но я не сумела придумать, как заставить ее рассказать о пациентах побольше. Она расспрашивала меня о моем дяде и земле в Шотландии. – Адриана наклонилась вперед. – Итак, теперь ваша очередь рассказывать. Вы попали в Холлоуэй?

Я рассказал ей все, включая то, что ни мне, ни Конан Дойлу не поступало никаких звонков и что газеты молчат про Уикем.

Адриана внимательно слушала, затем ответила:

– Я думаю, предполагалось, что произойдет что-то другое, но этого не произошло. – Она откинулась в кресле с уверенным видом.

– Что, например? – спросил я. – Я готов выслушать любую теорию.

– Не знаю. Что-нибудь в связи с сэром Артуром. Без сомнения, они – кто бы они ни были – ожидали, что в тюрьму придет он сам. Кстати, вы там нигде не приметили привидения?

– Очень смешно. Уж будьте уверены, я высматривал его во все глаза. Может быть, там их и много, но ни одно не показалось. Обе женщины, Хопсон и Уикем едва смотрели друг на друга, но они хорошо друг друга знают, это очевидно. Мы пробыли в камере Уикем не более семи минут, вот и все. Единственное мое предположение состоит в том, что я, а вернее, Конан Дойл должен был убедиться в том, что предстоит повесить сумасшедшую. Если бы он ее увидел, он бы непременно что-то предпринял.

– Не думаю. Должно было случиться что-то еще, но не случилось, вот как я считаю. Тот, кто пытался затащить туда сэра Артура, ожидал, что произойдет что-то еще. Может быть, мы выбрали не того человека из списка. Возможно, вы должны были привезти не Мэри Хопсон.

– Дождемся утренних газет, – ответил я. – Посмотрим, будут ли апелляции в защиту Хелен Уикем.

– Хотелось бы мне подождать утренних газет здесь, но мне надо уходить. Фредди попросил меня быть дома к десяти. – Она опустила ноги на пол.

Я нежно поднял Адриану с кресла и сжал ее плечи. Я хотел бы, чтобы дела обстояли иначе, но у меня не было права что-то говорить. Адриана Уоллес вышла замуж за Фредерика Уоллеса за три года до встречи со мной. У них обоих имелись для этого причины. Теперь было слишком поздно. Даже если бы она захотела пересмотреть свое соглашение с Фредди, развод был едва ли возможен.

Адриана лишь озвучила мои мысли:

– Чарли, все не так уж плохо. Мы прекрасно ладим. Фредди пользуется выгодами от нашей сделки, я тоже. Возможно, мы с вами встретились слишком поздно, но дела могли обернуться и гораздо хуже.

– По крайней мере встретились, – сказал я. – И возможно, мы еще улучшим положение дел.

Адриана посмотрела на меня как на дитя, которое надлежит направить на путь истинный.

– Разве жизнь ничему вас не научила? Нам ничего не суждено улучшать, капитан Бейкер.

Через две минуты ее уже не было.

Стеля постель, я размышлял, согласен ли я с ней. Я никогда не смотрел на собственную жизнь как на цепь случайностей. Мне было приятнее думать о ней как о череде принятых решений и их последствий. И хотя я полагал, что в большинстве случаев мы совершаем выбор, обладая недостаточной информацией, все же его совершаем мы. Мне хотелось думать, что у нас с Адрианой все еще есть возможность выбора и что, выбрав правильно, мы получим то, чего хотим. Однако я вынужден был признать, что для этого надо точно знать, чего хочу я и чего хочет она. А вот насчет последнего я терялся в догадках.

Глава 10

– Я не раз убеждался, что в его безумии есть метод. – Скорее в его методе есть безумие. Рейгетские сквайры[11]
В среду я просмотрел утренние газеты в поисках материалов о Хелен Уикем и апелляции о смягчении приговора на основании ее безумия. Конечно, как самого худшего я ожидал упоминания Конан Дойла, меня или Адрианы. Вместо этого я прочитал, что ирландский писатель Лайам О\'Флаэрти и группа диссидентов захватили в Дублине Ротонду. Впрочем, полиция заявляла, что ситуация под контролем.

Также упоминался митинг против смертной казни, но он не относился непосредственно к казни Хелен Уикем. Мне не звонили ни репортеры, ни юристы, и, насколько я знал, не звонили они и сэру Артуру. Чего бы ни собирались достичь авторы таинственного письма, какова бы ни была цель визита к Хелен Уикем, ничего не произошло. В десять часов начался дождь. Я ехал на «моррисе» по Ричмонд-роуд по направлению к реке, и мне пришлось сбросить скорость. Лобовое стекло было залито дождем, и все машины и повозки на улице почти остановились. Полотняная крыша пропускала не только холод, но, оказывается, и влагу.

Я пытался понять, что происходит. Неужели Мэри Хопсон увидела что-то такое, чего не увидел я? Услышала то, чего я не понял? Или же Хелен Уикем? И не участвовала ли в этом надзирательница? Я полз вперед, не переключая первой передачи более получаса.

Если Роберт Стэнтон в это утро находился в своей мастерской на Хардвик-роуд в Хэме, то ему было не миновать встречи со мной. Я и сам не понимал, что хочу узнать у него, но, поскольку моя поездка в тюрьму Холлоуэй с Мэри Хопсон оказалась бесполезной, я хотел хотя бы увидеть остальных людей, чьи имена входили в список. Имя Роберта Стэнтона значилось в списке вторым.

Я съехал на обочину и проверил свои записи. Роберту Стэнтону было около сорока, он строил лодки, жил и работал в маленькой мастерской в Хэме у Темзы. Как и в случае с Мэри Хопсон, сэр Артур обнаружил, что местный констебль знал Роберта Стэнтона лично. Было замечено, что Стэнтон часто закрывал мастерскую и прекращал работу на несколько дней, оставив записку на окне. Однажды его заподозрили в связи с несовершеннолетними проститутками из Ричмонд-парка. Никаких доказательств получить, однако, не удалось, Стэнтона освободили без дальнейшего расследования. Дважды его задерживали в тавернах по обвинению в недостойном поведении.

Возможно, если бы из списка я выбрал его, на встрече с Хелен Уикем дело пошло бы по-другому. Теперь было поздно что-либо менять, но я надеялся, что дальнейшие события прольют больше света на нашу тайну. И если я узнаю, как выглядят Роберт Стэнтон и Лиза Анатоль, это вряд ли нам повредит.

Дождь утих, как раз когда мне удалось повернуть на юг на Питерсхэм-роуд. Через две мили я повернул направо на Коммон и проехал монастырь Святого Михаила, снова направляясь на запад, к Темзе Я съехал на обочину и сверился с картой, потом поехал прямо через Хэм-стрит. Еще несколько кварталов и поворотов – и я уже сидел, поглядывая через легкую изморось на «Лодки Стэнтона», маленькую мастерскую на углу Риверсайд-драйв и Хардвик-роуд.

Я решил прикинуться покупателем, поэтому подошел к мастерской и приготовился к небольшому представлению. Однако дверь мастерской была заперта, в окне висела картонка, сообщавшая, что хозяина нет. Я заметил что надпись не нацарапана на клочке бумаги, а отпечатана в типографии и предназначена для регулярного использования. Более того, в оконную раму был вбит маленький гвоздь, чтобы легко прикреплять ее на окно. Без сомнения, мастер часто отлучался из мастерской. Что же касается информации о рабочих часах, то она вообще отсутствовала. В отличие от многочисленных заведений, информирующих клиентов о часах работы, «Лодки Стэнтона», очевидно, желали оставить их в неведении на этот счет.

– Вы ищете Боба? – спросил паренек, неожиданно появившийся позади меня.

Я обернулся и увидел мальчика лет десяти, стоявшего на обочине с метлой на плече. Несмотря на дождь, на нем были только рабочий комбинезон и кепка.

– Да, я надеюсь попросить мистера Стэнтона сделать для меня лодку, – ответил я. – Однако, кажется, я его не застал. А ты знаешь, когда он работает?

– Вы чуть-чуть с ним разминулись, – сказал мальчишка. – Он отправился к Лок-роуд минут пять назад. Я видел его из окна. – Он махнул рукой в сторону магазина на противоположной стороне Риверсайд-драйв. – Может, он пошел к воротам Хэм-гейт. Он там часто гуляет. Странно, что вы его не заметили, когда ехали. Я видел, как вы подъезжаете. Я, понимаете ли, заметил машину. У моего отца был такой же маленький «Оксфорд».

Я вспомнил, что возле монастыря видел под дождем пешехода. Высокий человек, в темном пальто, под зонтом, направлялся на восток.

– Я Боба не узнал бы, – сказал я. – Мы никогда не встречались. У него был зонтик?

Тогда дождь шел пуще. У него есть зонтик, думаете, он такой же дурак, как и я? И на нем хорошее пальто. Хэм-гейт находятся в миле отсюда. Если он пошел туда, вы легко его догоните. – Мальчик неожиданно опустил метлу с плеча, отступил к входу в мастерскую и прислонил ее к стене. – Слушайте, а давайте я с вами проеду по той дороге, по которой ушел Боб. Я вам его покажу, если он еще на улице. А обратно я сам дойду.

Я вспомнил о том, как отчаянно мне хотелось ездить на машине, когда я был моложе, – тогда автомобили были гораздо большей редкостью. Я не видел никаких причин не позволить этому парнишке немного проехаться на «моррисе». И возможно, он окажется источником дополнительной информации о Стэнтоне.

– Я не хотел бы мешать ему на прогулке, – сказал я. – Лучше ты мне его просто покажи, а обратно я тебя доставлю. А кстати, как твой хозяин? – Я показал на магазин.

Какое-то время мальчик, видимо, обдумывал мой вопрос.

– Папа велит мне быть услужливым – это хорошо для дела. Я скажу ему, что вы попросили меня показать дорогу к Хэм-гейт.

Через минуту мы ехали на восток и вскоре заметили пешехода, которого я видел возле монастыря.

– Вот и Боб, – сказал мальчик. – Так хотите, я вас представлю?