Две недели прошли спокойно. Затем вооруженные отряды вновь отправились в гетто на облаву. На этот раз они были хорошо вооружены и передвигались в высшей степени осторожно. Бойцы ЦОБ, хорошо укрывшись в тщательно подготовленных позициях, открыли огонь. Опять немцам пришлось отступить.

Немцы задумались. Их печать и радио неистово ругали жидовских большевиков, повинных в беспорядках. Пока они неистовствовали, ЦОБ еще больше укрепил свои оборонительные позиции и отчаянно продолжал взывать о помощи к польскому подполью.

Они обращали свои призывы ко всем слоям населения, но ни оружия, ни помощи не приходило: только несколько десятков добровольцев пробрались по каналам в гетто, чтобы принять участие в борьбе.

Немецкое командование разработало план, чтобы одним решительным ударом стереть с лица земли все, что осталось от гетто. Они выбрали для этого канун пасхи, праздника, олицетворяющего исход евреев из египетского рабства под водительством Моисея.

В три часа утра три тысячи отборных эсэсовских карателей, при поддержке польских синерубашечников и литовцев, окружили гетто кольцом. Десятки прожекторов заметались по гетто, выискивая цели для немецких минометов и легких орудий. Артподготовка велась до самого утра.

На рассвете эсэсовцы пошли в атаку. Сходясь со всех концов, они проникли глубоко в сердце гетто, не встречая сопротивления.

Из-за тщательно замаскированных баррикад, с крыш домов, из окон, бойцы ЦОБ - мужчины и женщины - внезапно открыли огонь из легкого огнестрельного оружия и с короткого расстояния по попавшим в засаду немцам. В третий раз немцам пришлось спасаться бегством.

Вне себя от ярости, немцы вернулись в гетто на танках, но их встретил ураган бутылок с горючим, превративших стальные чудовища в пылающие гробы. Немцам пришлось бросить подбитые танки и бежать опять; на этот раз они оставили на улицах гетто несколько сот человек убитыми.

Бойцы ЦОБ вмиг выскочили из укрытий и собрали брошенное немецкое оружие, а также сняли с павших военную форму.

Конрад был смещен с должности. На его место пришел генерал эс-эс Строоп. Ему было приказано разрушить гетто до основания, чтобы в дальнейшем никому уж неповадно было сопротивляться немецким вооруженным силам.

Строоп день за днем организовывал одну атаку за другой. В каждой новой атаке он прибегал к другой тактике и наносил удар из другого направления. Но каждую атаку и каждый отряд постигла одна и та же судьба: бойцы ЦОБ, сражаясь, как безумные, за каждый дом, за каждую пядь, отражали их одну за другой. Ни один из них живым в руки немцев не сдавался. Самодельные мины, ловушки, бешеные контратаки, отчаянная отвага людей, которым нечего уже терять, вновь и вновь отбивали атаки немцев и заставляли их отступать.

Прошло десять дней, а обещанной победы не было. Тогда немцы развернули атаку на единственную больницу в гетто. Они ворвались в больницу, расстреляли всех больных до единого, взорвали здание и объявили, что они уничтожили генштаб ЦОБ.

Бойцы ЦОБ, переодевшись в немецкую военную форму, пробирались в ряды немцев, сбивали их с толку, заманивали в ловушки и уничтожали. Они все чаще и чаще пробирались из гетто наружу, чтобы наносить немцам удары в спину, и взрывали склады оружия.

Немцы продолжали свои атаки и, благодаря своему численному превосходству, начали брать верх. ЦОБ не мог заменить павшего бойца, разрушенную позицию приходилось оставить; они не могли пополнить боеприпасы с той быстротой, с какой они их расходовали. И все же, несмотря на свое превосходство, немцам не удалось закрепиться в гетто. ЦОБ обратился с призывом к лицам, не состоявшим в вооруженных соединениях, пробираться в Варшаву, так как не хватало винтовок на всех.

Переодевшись в немецкую форму, Мундек организовал атаку на тюрьму Павиак и освободил всех заключенных.

Трехдневный срок, обещанный Конрадом, растянулся на целых две недели. На 15-ый день боев, Реббека Ландау участвовала в сражении, происходившем в квартале щеточников неподалеку от штаба \"Строителей\". Разорвавшаяся мина перебила всех, только она одна осталась в живых. От непрерывного минометного огня стены дома стали рушиться, и ей пришлось выскочить из укрытия. Когда немцы ее окружили, отрезав все пути к отступлению, она достала гранату из-за пазухи и бросилась бежать к немцам. Добежав, вырвала предохранитель и погибла, убив заодно трех немцев.

По истечении трех недель Строопу пришлось переменить тактику. Он понес тяжелые потери, пропаганде было уже не скрыть этих потерь, и подавно он не мог скрыть отважного сопротивления, оказываемого евреями. Строоп оттянул свои войска назад, окружил гетто плотным кольцом и объявил осаду гетто. Он притащил тяжелые орудия и непрерывно обстреливал гетто, стараясь разрушить все здания, где евреи могли найти укрытие. По ночам бомбардировщики Хейнкель сбрасывали на гетто зажигательные бомбы.

Мундек вернулся к \"Строителям\" после совещания в штабе ЦОБ. Он и его бойцы едва держались на ногах от изнеможения, голода и жажды. У многих были ожоги. Все собрались вокруг него.

- Немецкая артиллерия разрушила почти все здания. Что еще не рухнуло, то горит, - сказал он.

- С подпольем связь установлена?

- Да, конечно... связь-то мы установили, но вряд ли они нам помогут. Мы не можем теперь достать ни продовольствия, ни воды, ни боеприпасов. Только на то можем рассчитывать, что у нас под руками. Наши коммуникации все разрушены. Короче, друзья, мы не можем больше воевать по плану. Каждый бункер сам себе хозяин. Попытаемся держать связь со штабом ЦОБ посредством посыльных, но если немцы придут опять, мы будем действовать против них самостоятельно, кто как сумеет.

- А сколько мы сможем так продержаться, Мундек? У нас ведь осталось всего человек тридцать людей, десяток пистолетов и шесть штук винтовок.

Мундек улыбнулся.

- Вся Польша продержалась всего лишь 26 дней. Мы и так продержались дольше.

Мундек распределил охрану, раздал, что еще осталось из пищи, назначил маршрут для утреннего патруля.

Рифка, одна из девушек, взяла в руки потрепанную гармошку и стала наигрывать тихую, грустную мелодию. В этом сыром, вонючем бункере, три метра под землей, остатки \"Строителей\" запели неумело и тоскливо. Они пели песню, которую они разучили еще в детстве на собраниях.

В песне говорилось о прекрасной Галилее, о чудесной пшенице на ее полях, которую колышет нежный ветерок. В бункере варшавского гетто они пели о полях Галилеи, которые, они это хорошо знали, никто из них уже не увидит.

- Стой! - крикнул наверху караульный, заметив одинокую тень, приближающуюся со стороны горящих развалин.

В бункере вмиг потушили свет, стало темно и тихо. В дверь раздался обусловленный стук. Дверь открыли и опять закрыли, зажгли свет.

- Дов! Ради бога! Откуда ты взялся!

- Не отсылай меня назад, Мундек!

Братья обнялись, и Дов заплакал. Хорошо чувствовать вокруг себя руки Мундека! Все уселись вокруг Дова, и он доложил им страшную весть о том, что польское подполье не собирается придти им на помощь и что вообще никто там не принимает близко к сердцу все восстание.

- На обратном пути, - сказал Дов, - я видел, что каналы забиты людьми. Они прямо лежат в дерьме; у них нету даже сил встать. Идти им некуда. Никому они в Варшаве не нужны\".

Дов вернулся в гетто. И тут произошло что-то странное. Со всей Варшавы и окрестных деревень евреи, которым удалось спрятаться у христиан, стали возвращаться в гетто на последний бой. Они пришли к выводу, что лучше все-таки умереть стоя.

МАЙ 1943-го ГОДА.

Обстрел наконец прекратился.

Пожары улеглись.

Строоп вновь послал свои эсэсовские отряды в гетто. На этот раз все карты были у них в руках. У евреев не было ни оборонительных позиций, ни связи друг с другом, ни планов, и почти не было у них пищи, воды и оружия. Немцы действовали систематически. Они отрезывали один квартал за другим, выкуривали огнем из орудий и огнеметов всех из бункеров, затем полностью разрушали квартал.

Они стремились из всех сил взять кого-нибудь в плен, чтобы пытками заставить его выдать расположение бункеров, но бойцы ЦОБ предпочитали сгореть заживо, чем сдаваться в плен.

Немцы открыли канализационные крышки и накачали в канал отравляющие газы. Скоро все каналы были забиты трупами.

Но ЦОБ все-таки не сдавался. Заметив немецкий патруль, они молниеносно выскакивали из своих бункеров и уничтожали его.

Добровольцы обрекали себя на верную смерть, сея панику и разрушение среди немцев. Немецкие потери все росли и исчислялись уже тысячами.

Строоп продолжал нажимать. Когда какое-нибудь еврейское подразделение распадалось, отдельные бойцы продолжали драться, руководствуясь одним инстинктом.

14-го мая Мундек собрал своих оставшихся из всей группы двенадцать человек и провел с ними совещание. Он предложил им выбрать одно из двух: либо остаться в гетто и стоять насмерть, либо же спуститься в канал, и тогда Дов, может быть, сумеет вывести их из гетто. Тогда у них был бы шанс - очень, правда, небольшой - податься к партизанам. Дов убедил Мундека, что можно обойти те части канализационной сети, которые немцы отравили газами.

Он отправился сначала один. Добравшись до улицы Забровска, он инстинктивно почуял что-то неладное. Он прямо прошел мимо дома, даже не повернув головы. Его острый глаз разглядел десяток мужчин, следивших за домом No 99 с разных концов. Дов не знал, попалась ли Ванда в лапы гестапо, но он твердо знал, что место это небезопасно.

Он вернулся в гетто поздно ночью. Даже ему было теперь трудно найти бункер, так как ни улиц, ни домов больше не было, а были сплошные развалины. Подойдя к бункеру, он почуял знакомый запах горелого мяса. Он спустился под землю и зажег свечу, которую он всегда носил с собой в канале. Слабый, мерцающий свет упал на стены бункера. Дов обошел весь бункер, то и дело опускаясь на колени: везде лежали трупы. Прямое попадание из огнемета до того обезобразило еще тлевшие тела, что он никого не смог опознать. Даже своего любимого брата Мундека.

15-го мая 1943-го года радиостанция ЦОБ в последний раз передала отчаянный крик о помощи: \"Говорит варшавское гетто. Ради всего святого помогите!\".

16-го мая 1943-го года. Сорок два дня прошло со дня первой немецкой атаки на гетто. Четыре месяца прошло с того дня, как ЦОБ поднялся и впервые выгнал немцев из гетто. Чтобы как-нибудь поэффективнее завершить свою \"победу\", генерал Строоп взорвал Большую синагогу на улице Тламацка. Эта синагога с давних пор олицетворяла польское еврейство. Подобно тому как Соломонов храм пал от рук римлян, так пала и синагога на улице Тламацка. Немцы сообщили, что проблема варшавского гетто нашла свое окончательное решение.

Разрушение было полное. На всем пространстве бывшего гетто ничего выше человеческого роста не поднималось. Строоп доложил о взятых трофеях: 16 штук пистолетов и четыре винтовки. Еще, что развалины можно будет использовать как строительный материал. Пленных не было.

Даже после этого тщательнейшим образом проведенного поголовного истребления, все еще остались в живых бойцы ЦОБ, не желавшие умереть. Даже среди сплошных развалин борьба продолжалась. Евреи, чудом уцелевшие, объединялись по два, по три человека в шайки и нападали по ночам на немецкие патрули. Немцы и польские синерубашечники клялись, что в гетто водятся черти.

Дов нашел еще шесть евреев среди развалин. Порывшись в бункерах, они нашли оружие. Они переходили с места на место, но всюду витала и воняла смерть. Ночью Дов выводил их по каналам в город, и они совершали там молниеносные нападения на продовольственные магазины.

Евреи поднялись также в ряде других гетто, разбросанных по Польше, но все эти восстания постигла одна и та же участь. Слишком мало, слишком поздно, никакой поддержки.

Днем Дов и его шесть товарищей оставались под землей в свежевыкопанном бункере. Пять нескончаемых, ужасных месяцев ни Дов Ландау, ни кто-нибудь из его товарищей не видели белого света. Они погибли все один за другим: трое во время грабежа в Варшаве, двое покончили с собой, один умер с голоду.

Один Дов уцелел. Пять месяцев спустя его, полуживого, нашел немецкий патруль. Он уже ничем не походил на человека. Его привели в чувство ровно настолько, чтобы можно было потащить в гестапо на допрос. Допросы всегда кончались избиением, но они ничего не дали. Дов Ландау, 13 лет от роду, крыса гетто, каналов и развалин, специалист по подделкам, был включен в состав транспорта, намеченного к \"переселению\". Назначение - Освенцим.

Глава 24

Дова Ландау, вместе с еще 60 евреями, погрузили на открытую железнодорожную платформу. Гестаповцы отказывались верить, что он ухитрился прожить без помощи извне целых пять месяцев среди развалин варшавского гетто. Поезд шел по заснеженной местности на юг в сторону Освенцима.

БЕРЛИН, ГЕРМАНИЯ, 1940-ой ГОД.

Подполковник эс-эс Рудольф Гёс вошел в кабинет полковника эс-эс Эйхмана, которому было поручено проведение в жизнь \"окончательного решения\" еврейского вопроса. Эйхман познакомил Гёса с грандиозным планом - венцом коллективного творчества всех нацистских главарей.

Весь европейский материк был усеян концентрационными лагерями и политическими тюрьмами. Каждая страна, подлежащая оккупации, была хорошо оснащена учреждениями гестапо.

Еще одна сеть, состоявшая из трехсот \"комбинированных\" лагерей, опутывала Европу. Половина этих лагерей предназначались для евреев.

Тщательно разработанный план намечаемого геноцида произвел на подполковника эс-эс Карла Гёса глубокое впечатление.

Несмотря на все эти лагеря и на их тщательно выбранное расположение, проектировщики чувствовали, что они столкнутся рано или поздно с особой трудностью, и из-за этого-то Гёс и был вызван в Берлин. Нацисты знали, что будет чрезвычайно трудно обеспечить бесперебойную работу лагерей уничтожения в Западной Европе. Кроме того, Польша занимала более или менее центральное положение, если учесть Балканы и западную Европу. Нужен был головной, огромный лагерь, который служил бы \"образцом\". Помимо евреев, были ведь еще русские, французские и прочие военнопленные, партизаны, политические противники в оккупированных странах, религиозные фанатики, в особенности католики; цыгане, уголовные преступники масоны, марксисты, большевики и даже немцы, болтавшие о мире, свободе, профсоюзах и просто настроенные пораженчески.

Были еще подозрительные иностранные агенты, проститутки, педерасты и много других неблагонадежных элементов. Всех их нужно было уничтожить, чтобы привести Европу в надлежащий вид с арийской точки зрения.

Как раз о создании такого лагеря, куда можно было бы поместить все эти категории людей, и говорил Эйхман с Гёсом. Эйхман добавил, что в награду за долголетнюю верную службу Гёс будет назначен начальником этого нового лагеря. Эйхман указал на карте небольшой Вольский городок у польско-чешской границы. Название этого городка было Освенцим.

Поезд, везший Дова Ландау и следовавший на юг, в сторону Освенцима, остановился в Кракове, важном железнодорожном узле. Состав подали на боковую ветвь, а там к нему прицепили еще вагоны. В телячьих вагонах находились французские и греческие евреи, в угольных - евреи из Югославии и Голландии; были и открытые платформы, где находились итальянские евреи, следовавшие на \"поселение\".

Стоял жестокий холод. Ледяной ветер со снегом пробирал насквозь Дова, стоявшего на открытой платформе и не защищенного от холода ничем, кроме разорванной в клочья рубашки и скупого тепла от тесно сбитых в кучу человеческих тел.

БЕРЛИН, ГЕРМАНИЯ, 1940-1941 гг.

Нацистские главари не случайно назначили именно Гёса начальником лагеря уничтожения в Освенциме, этой чудовищной человеческой бойни. Они знали, что на Гёса можно положиться. Его послужной список в системе концлагерей тянулся с самого прихода Гитлера к власти. До назначения начальником лагеря в Освенциме он был заместителем начальника лагеря в Заксенхаузене. Это был человек аккуратный до педантичности и он выполнял приказы, не задавая никаких вопросов. Кроме того, он был на редкость работоспособен.

В районе Освенцима была расчищена территория в 20 тысяч акров и окружена забором. Все крестьянские хозяйства были разрушены, а крестьяне высланы. Лучшие инженеры, ученые, строители, транспортники и отборные штурмовые отряды приступили к осуществлению грандиозного проекта. Газовые камеры было решено построить в поселке Биркенау, расположенном в двух милях от главного лагеря. Биркенау находился на отшибе и имел свои собственные подъездные пути. Оттого на него и пал выбор, что туда было удобнее всего подавать железнодорожные составы со всех концов: из западной, восточной и южной Европы. Небольшой городок Освенцим ничем особым не отличался. Он был расположен на окраине силезского угольного бассейна и вечно утопал в грязи. Приступив к созданию своей системы концентрационных лагерей, немцам пришлось сначала преодолеть возражения из своей собственной среды.

Немецкий вермахт нуждался во всех железнодорожных путях и вагонах, которые только были в наличии, чтобы успешно вести войну на восточном фронте. Использование дефицитнейшего подвижного состава для перевозки евреев они считали нелепостью и были отнюдь не в восторге от него. Однако нацистские главари твердо стояли на том, что окончательное решение еврейского вопроса столь же важно, как успешное ведение войны. Вопрос был поставлен перед самим Гитлером, который принял сторону эс-эс, эс-дэ, гестапо и прочих нацистских элементов, несмотря на возражения верховного командования немецкой армии.

Став начальником Освенцимского лагеря, Гёс поехал в Треблинку, чтобы познакомиться с методами уничтожения. Он пришел к выводу, что полковник эс-эс Вирт - всего лишь неопытный любитель. В Треблинке пользовались окисью углерода, весьма малоэффективным средством. Механизмы то и дело выходили из строя, и расходовалось ценное горючее. Кроме того, у Вирта не было системы, к обману он почти не прибегал, отчего дело часто доходило до беспорядков среди евреев. Наконец, что это за лагерь, где за один прием можно уничтожить не более трехсот человек!

Когда газовые камеры в Биркенау были введены в эксплуатацию, Гес провел серию широких опытов над первыми \"гостями\". Он и его ученые пришли к заключению, что Циклон Б, газ, содержащий цианистую кислоту, явится наиболее подходящим. Он заказал огромные количества этого газа у гамбургской фирмы ИИС (Международная Компания по производству инсектисидов).

Газовые камеры в Биркенау имели по проекту пропускную способность в три тысячи человек за один раз. При хорошей погоде и при максимальном использовании мощностей можно было уничтожить до десяти тысяч человек в день.

Поезд, везший Дова Ландау, состоял теперь из пятидесяти вагонов. Он остановился на станции Гжанов, последней станции перед Освенцимом. Каждый пятый пассажир поезда умер в пути. Сотни других до того примерзли к стенам вагонов, что не могли сдвинуться с места, не отодрав клочьев мяса с рук и ног. Многие женщины выбросили своих детей из вагонов, умоляя крестьян, глазевших на поезда, забрать их с тобой. Трупы выгрузили из вагонов и забросили в шесть новых вагонов, специально для этой цели прицепленных в хвосте. Дов, хоть и полуживой, был все же в сознании и начеку. Он знал, что его ждет, и он знал также, что как никогда раньше ему понадобится теперь вся его находчивость. Поезд опять тронулся. До Освенцима оставался час езды.

ОСВЕНЦИМ 1941-1942 гг.

Гёс непрерывно совершенствовал процесс уничтожения в Биркенау. Сначала он разработал систему обмана, благодаря которой жертвы должны были сохранить спокойствие до самого конца. Вокруг зданий, в которых размещались газовые камеры, были посажены деревья, разбиты газоны и цветники. Всюду были прибиты таблички, на которых было на разных языках написано: САНЧАСТЬ. Главное очковтирательство состояло в том, что жертвам внушали, что они должны пройти медосмотр, баню и дезинсекцию, а там им выдадут новую одежду и отправят в рабочий лагерь в самом Освенциме или в окрестностях.

Вокруг газовых камер были оборудованы чистенькие раздевалки с пронумерованными вешалками для одежды. Каждому велели запомнить свой номер. Затем их стригли наголо и велели снять очки, прежде чем зайти в \"душевую\".

Каждому давали номерованный кусочек мыла, затем их водили - по три тысячи человек за один раз - вдоль длинных коридоров. Справа и слева были десятки огромных дверей. Когда эти двери открывались, можно было видеть огромные \"душевые\".

Большинство жертв были до того подавлены, что они ничего не подозревали и спокойно входили в душевые. Только немногие рассматривали свой кусочек \"мыла\" и обнаруживали, что это был всего лишь камушек. Еще меньше замечали, что душевые головки на потолке - липа, и что на полу нет стока.

Бывало, в последнюю минуту возникала паника, но немцы были начеку: кнутами и дубинками они заталкивали строптивых в \"душевые\".

Затем стальные двери завинчивались на болтах. В каждую \"душевую\" вводили один или два бидона Циклона Б, и минут через десять-пятнадцать все было кончено.

Затем приходили особые бригады. Это были такие же заключенные, их задачей было разгрузить газовые камеры и перевезти трупы к печам. Перед загрузкой в печь с трупов снимали кольца, вырывали коронки; все это отправлялось на плавку, затем - в Берлин. Если попадался череп особо красивой формы, эсэсовцы частенько брали его себе в качестве пресспапье.

На семейные фотокарточки или письма, которые находили в карманах жертв, не обращали внимания. Эсэсовцы были гораздо более заинтересованы в том, чтобы прощупать прокладку: там частенько были спрятаны драгоценности. Случалось, что в одежде находили ребенка, нарочно оставленного там матерью. Его немедленно отправляли в очередной \"душ\".

Гёс хорошо относился к своим подчиненным. Им крепко доставалось, когда в Биркенау прибывал большой эшелон. Гёс выдавал им дополнительные пайки и шнапс. Его система работала безотказно, и ничего на него не действовало. Он даже тогда остался равнодушным, когда Эйхман отгрузил в его адрес четверть миллиона венгерских евреев, не предупредив заблаговременно.

Гёс нажимал на своих ученых, требуя от них повышения производительности и снижения себестоимости. Его проектировщики разработали чертежи для ряда нововведений. Одним из таких нововведений был передвижной пол камеры, который можно было перемещать гидравлическим путем, как лифт, под самые печи. Другие проекты предусматривали увеличение производительности камер в Биркенау до сорока тысяч убийств в день.

Самым узким местом в Биркенау была обработка трупов. Сначала их вывозили прямо из камер в поле, бросали во рвы и забрасывали известью. Вонь, однако, была невыносима. Эсэсовцы заставили еврейские особые бригады выкопать все эти трупы, сжечь их, а затем измельчить кости в порошок. Но и сожжение на открытом воздухе ужасно воняло, и тогда были построены специальные печи.

Поезд, везший Дова Ландау, проехал Освенцим и остановился на станции Биркенау.

Дов был полумертв от голода и весь окоченел от холода, но долгие годы, проведенные в непрерывной смертельной опасности, до предела обострили его инстинкт, и даже в этом состоянии он был начеку и полон решимости уцелеть. Дов знал, что предстоящий час решит его судьбу.

Борта и двери телячьих и товарных вагонов открылись, и всем, приехавшим, как и он, на открытых платформах, отрывистым лаем приказали спрыгнуть на землю. Несчастные жертвы запрудили длинный перрон, вдоль которого в ряд стояли эсэсовцы, вооруженные дубинками, кнутами, пистолетами, и со злыми собаками на поводу. Кнуты засвистели в воздухе, и люди застонали от боли. Дубинки глухо ударяли по черепам, а из пистолетов пристреливали тех, у кого не было сил передвигаться.

Люди построили в колонну по четыре и повели в сторону огромного станционного здания. Медленно, но без остановок колонна приближалась к зданию.

Дов посмотрел вокруг. Слева стояли поезда. За поездами, на улице по ту сторону вокзала он заметил колонну грузовиков. Кузова были открытые, так что это не могли быть душегубки, подумал Дов. Справа, по ту сторону цепи охранников, Дов увидел чистенькие газоны и деревья, окружавшие кирпичные здания газовых камер Биркенау. Он смотрел на контуры этих зданий и на их конусообразные трубы и понял, что справа от него находятся газовые камеры.

Колонна напирала сзади. Дов почувствовал тошноту. Кто-то споткнулся и упал, не будучи в состоянии подняться. Двое тявкающих псов были спущены с повода и разорвали беднягу в клочья. Его душераздирающие вопли ввергли Дова в панику. Он изо всех сил старался овладеть собой; он знал, что ему сейчас никак нельзя проявлять слабость.

Его четверка вошла в здание. Тут колонна расходилась, и каждый ряд направлялся к одному из столов в глубине зала. За каждым столом сидел немецкий врач, а вокруг каждого врача стояло человек десять эсэсовцев и помощников. Дов не отрывал глаз от стола, к которому подходил его ряд, чтобы разобраться, что тут происходит. Врач быстро осматривал каждого подходившего к столу. Затем он приказывал ему отойти от стола в одно из трех направлений.

Первым направлением была дверь справа. Дов начал считать. Семь человек из десяти направлялись в эту дверь. Это были либо старики, либо дети, либо совсем больные. Так как он уже догадался, что постройка справа были газовыми камерами, то он сделал вывод, что те, которым велели отойти вправо, шли прямо в газовые камеры.

Вторым направлением был выход слева. Эта дверь вела туда, где стояла колонна грузовиков. Из каждых десяти человек сюда направляли не более двух. Дов понял, что этих людей направят в трудовой лагерь.

Дверь справа означала смерть, дверь слева - жизнь!

Была еще одна группа. Эти люди, один из десяти, а то и того меньше, были чаще всего молодые женщины, некоторые - довольно красивые. В эту же группу попали также несколько подростков мужчин. Дов был уверен, что этих девушек поместят в бордели, а мальчики отобраны для немецких офицеров-педерастов.

Дов сделал несколько глубоких вздохов, когда стала подходить его очередь. На нем была только кожа и кости, и он знал, что у него нет никаких шансов попасть налево, то есть, в трудовой лагерь.

Рядом раздались вопли женщины; на нее бросились эсэсовцы, опрокинули на пол и подняли юбку; женщина, оказывается, пыталась спрятать ребенка.

- Направо... направо... направо... направо..., - то и дело приказывал врач.

Дов остановился перед столом. Врач поднял голову и посмотрел на него.

- Направо!

Дов состроил любезную улыбку.

- Вы, верно, ошиблись, доктор, - сказал он преспокойно. - Я специалист по подделкам. Распишитесь вот на этом листочке бумаги, и я вам это докажу.

Доктор ошеломленно откинулся назад. Хладнокровие Дова произвело на него впечатление; было ясно, что парень знает, что ему предстоит. Произошла небольшая заминка в однообразном шествии к смерти. Врач быстро принял решение, и на его лице появилась улыбка. Два эсэсовца схватили Дова и потащили его к двери.

- Подождите! - приказал доктор. Он еще раз посмотрел на Дова и велел ему подойти к столу. Мгновение он колебался: ясно, что мальчик пытается обмануть его. Он чуть не указал ему опять направо, но любопытство взяло верх. Врач быстро расписался на листочке бумаги.

Дов тут же сделал еще шесть штук подписей и протянул листок врачу.

- Какая из этих подписей ваша? - спросил он. Кучка эсэсовцев изумленно таращили глаза через плечо врача. Врач еще раз посмотрел на Дова, затем о чем-то пошептался с одним из эсэсовцев, который тут же отошел прочь.

- Становись вот здесь, - бросил врач Дову, указав место сбоку.

Дов стоял у стола и смотрел на обреченных, проходивших мимо. Он подсчитал, что они шли на смерть со скоростью четыре человека в минуту.

Дов посмотрел на эсэсовцев, на их дубинки, на их рычащих собак. Он смотрел на дверь справа и насвистывал песенку сквозь зубы.

Прошло пять минут. Казалось, конца не было плетущейся колонне.

Эсэсовец вернулся, а с ним еще один в чине офицера. Офицер долго смотрел на мальчика.

- Где ты этому научился? - коротко спросил он.

- В варшавском гетто.

- А что ты умеешь делать?

- Все. Паспорта, проездные билеты, любые документы. Все, что хотите.

- Следуй за мной.

Дов вышел в дверь налево. Когда он полез в машину, и его повезли в Освенцим, он вспомнил слова Мундека: \"Хотя бы один Ландау должен уцелеть\". Еще через несколько минут машина проехала через главные ворота Освенцима. Над входом в лагерь красовалась надпись: \"Честным трудом ты добьешься свободы\".

Главный лагерь был расположен в местности, утопающей в грязи. Один за другим шли деревянные бараки, разделенные высокими заборами из колючей проволоки, по которой шел электрический ток.

Этот бесконечный ряд бараков снабжал рабочей силой примерно тридцать трудовых лагерей, подчиненных Освенциму. Заключенные носили полосатую одежду, а на рукаве и на груди был пришит лоскут определенного цвета: у педерастов розовый, у проституток - черный, у уголовников - зеленый, у священников фиолетовый, у русских и у поляков - красный, у евреев же - традиционная шестиконечная звезда.

Дов получил в Освенциме еще один опознавательный знак: ему накололи номер на левом предплечье. Дов Ландау ходил теперь в полосатой одежде заключенного и был жидом номер 359195.

ЧЕСТНЫМ ТРУДОМ ТЫ ДОБЬЕШЬСЯ СВОБОДЫ. Дов Ландау отметил свой 14-ый день рождения в Освенциме, а подарком ко дню рождения была жизнь. В конце концов Дову повезло, так как среди десятков тысяч заключенных маленькая группа фальшивомонетчиков, в которую входил Дов, была самая привилегированная. Он и его группа должны были подделывать билеты достоинством в один и пять долларов для немецких шпионов, действовавших в странах Западной Европы.

Прошло некоторое время, и Дов все чаще задумывался о том, что, пожалуй, было бы лучше, если бы он погиб в Биркенау.

Заключенных держали впроголодь, заставляли работать до изнеможения, а спать им давали на тесных нарах всего пять часов в сутки. Свирепствовали эпидемии, людей пытали, заключенные сходили с ума; их избивали, над ними издевались, не было той жестокости, которой бы к ним не применили.

Каждое утро с петли снимали десятки людей, покончивших с собой. Многие прямо бросались на колючую проволоку, ища избавления от мук. Ни днем, ни ночью не прекращались пытки, и розги хлестали обнаженные ягодицы на виду у всех прямо на перекличке.

Кто попадал в штрафной изолятор, того сажали в темную одиночку, а кормили пересоленными овощами, чтобы измучить его жаждой.

В блоке номер 10 нацистские врачи Вирте, Шуман и Клауберг использовали человеческое мясо для своих \"научных\" опытов. Заключенный поляк, врач по профессии, доктор Владислав Деринг, кастрировал тысячи и тысячи заключенных по распоряжению немецких начальников, работавших над стерилизацией всего еврейского племени.

Вот чем был Освенцим, вот, какой подарок получил Дов ко дню рождения.

ЧЕСТНЫМ ТРУДОМ ТЫ ДОБЬЕШЬСЯ СВОБОДЫ.

\"Хоть один Ландау должен уцелеть\", сказал Мундек. Какой он был, Мундек? Он никак не мог вспомнить. Руфь или Реббека, или отец, или мать? Он совсем не помнил отца. Воспоминания становились все смутнее, пока не стерлись совсем. Он помнил только смерть и ужасы и просто не мог себе представить жизнь, где не было ни ужасов, ни смерти.

Прошел год. В Биркенау поезда приходили и уходили. Число тех, кто умирал в трудовых лагерях от болезней и голода, было почти такое же, как в Биркенау. И все-таки Дов упрямо цеплялся за свой инстинкт самосохранения и не умирал.

Даже в этом аду были некоторые светлые стороны. Был лагерный оркестр. Действовало лагерное подполье, и у них даже был радиоприемник. Даже здесь мужчина мог найти женщину.

ЛЕТО 1944-го ГОДА.

Освенцим был охвачен каким-то странным беспокойством. Дов часто видел в небе русские бомбардировщики, и тайный радиоприемник все чаще сообщал о немецких поражениях. Сквозь пытки и муки стал пробиваться слабый луч надежды. Каждая новая победа союзников ввергала эсэсовцев в какую-то безумную свирепость, и дело дошло до того, что заключенные стали прямо бояться известий о немецких поражениях. В Биркенау еще более усилили работу газовых камер, и они действовали теперь круглые сутки.

ОСЕНЬ 1944-го ГОДА.

Стало ясно, что гитлеровская Германия идет к поражению. Немецкую армию громили на всех фронтах. Но чем больше они терпели поражения на поле битвы, тем они становились кровожаднее и с тем большим наслаждением они убивали безоружных. Эйхман мобилизовал все силы на завершение своей программы геноцида.

ОКТЯБРЬ 1944-го ГОДА.

Особые бригады подняли бунт в Биркенау, в ходе которого они вывели из строя одну из печей. Каждый день происходили новые бунты. Члены \"особых команд\" все чаще хватали эсэсовцев и их собак и бросали их в печи. Под конец все бригады особого назначения были уничтожены и в Освенцим затребовали новых работяг. Прижатый к стенке, Эйхман все же ухитрился отправить 20 тысяч евреев, сливки европейского еврейства, находившиеся в привилегированном чешском лагере Терезине, в Биркенау на уничтожение.

Список евреев, умерщвленных в Биркенау все рос и рос, пока он не составил в круглых цифрах: около миллиона выходцев из Польши,

50 тысяч - из Германии, сто тысяч - из Голландии, 150 тысяч - из Франции, 50 тысяч - из Австрии и Чехословакии, 50 тысяч - из Греции, 250 тысяч - из Болгарии, Италии, Югославии и Румынии, и еще четверть миллиона - из Венгрии.

В этой дьявольской гонке, целью которой было поголовное истребление, все чаще и срочнее требовали еще и еще особые бригады.

НОЯБРЬ 1944-го ГОДА.

Фальшивомонетную мастерскую в Освенциме внезапно закрыли, и всех отправили в Биркенау для пополнения особых бригад.

Новая работа Дова заключалась в том, чтобы ждать в коридорах, ведших к газовым камерам, пока в камерах находилась очередная партия. Он и остальные члены бригады стояли в коридорах, пока не затихали предсмертные вопли и не прекращались бешеные удары жертв о стальные двери. Затем они выжидали еще минут пятнадцать, пока камеры проветривались. Лишь тогда открывались двери камер, и начиналась работа бригад. Крючьями и веревками Дову приходилось разбирать клубки сплетенных между собой рук и ног, вытаскивать трупы из камер и погружать на вагонетки для отправки в печь. После этого он возвращался в камеру, окатывал пол водой и готовил камеру для новой партии, которая уже ждала в раздевалках.

Целых три дня Дов работал на этой адской работе. Вся его энергия иссякла до последней капли, и его упрямая, неукротимая воля к жизни все больше и больше иссякала тоже. Дов чуть не падал в обморок от ужаса в ожидании того мгновения, когда откроются стальные двери камер и он вновь увидит на полу сплетенный клубок трупов. Он боялся этого мгновения больше, чем боялся чего бы то ни было в гетто или в каналах. Он знал, что недолго выдержит это адское зрелище.

И тут произошло что-то невероятное!

Немцы приказали разбить печи и взорвать газовые камеры! Союзные войска наступали с запада, а русские - с востока. Теперь нацисты делали отчаянные усилия, чтобы скрыть свои преступления. По всей Польше вскрывали рвы и разбивали в порошок кости убитых. Транспорт, в котором так отчаянно нуждалась армия, использовался для перевозки евреев в Германию.

22-го ЯНВАРЯ 1945-го ГОДА.

Советская армия захватила Освенцим и Биркенау и освободила заключенных. Оргиям убийств наступил конец. Дов Ландау, 15 лет от роду, был одним из пятидесяти тысяч польских евреев, уцелевших из трех с половиной миллионов. Он сдержал обещание, данное брату.

Глава 26

Русские военные врачи, осмотревшие Дова, были поражены, что несмотря на все вынесенные им лишения и ужасы, он все же остался в живых и его здоровье даже не пострадало серьезно. Правда, он был слаб и недоразвит, особенно крепким он уже никогда не будет, но при надлежащем уходе его можно поставить на ноги.

Хуже обстояло дело с его душевным состоянием. Парень уцелел благодаря своему нечеловеческому упорству. Теперь, когда после шести лет постоянного напряжения можно было отдохнуть, на него хлынул нескончаемый поток воспоминаний и видений, мучивших его днем и ночью. Он стал нелюдимым, впал в апатию, и его психическое состояние все более и более приближалось к той узкой грани, где норма переходит в ненормальное состояние.

Колючую проволоку сняли, газовых камер и печей не стало, но память о них никогда не исчезнет в его душе. Ему казалось, что по-прежнему в воздухе пахнет горелым мясом. Вид наколотого на его руке лагерного номера неизменно напоминал ему то ужасающее мгновение, когда открывались двери газовых камер. Вновь и вновь видел он, как его мать и сестру Руфь вытаскивают из такой вот камеры в Треблинке. Вновь и вновь подносил он мерцающую свечку к обгоревшим лицам в бункере варшавского гетто, стараясь отгадать, кто же из них Мундек. Вновь и вновь видел он черепа своей матери и сестры на немецком письменном столе.

Евреи, уцелевшие в Освенциме, сгрудились в нескольких бараках. Дов просто не мог представить себе, что где-то есть жизнь без подлости и пыток. Сытая, теплая жизнь, без ненависти - была свыше его понимания. Даже весть о капитуляции немцев не вызвала в Освенциме особого энтузиазма. Эти люди не могли радоваться даже победе.

Воспоминания Дова Ландау превратились в ненависть. Он жалел, что не было больше газовых камер. Он видел в своем воображении нескончаемые ряды эсэсовцев, которых он с радостью загнал бы вместе с их собаками в эти камеры.

Война кончилась, но никто не знал, что им теперь делать и куда податься. Варшава? До нее было километров двести, а дороги были запружены потоками беженцев. Если ему даже удастся добраться до Варшавы, что тогда? На месте гетто лежат одни развалины, его мать, отец, сестры, Мундек - никого нет, они все погибли. День за днем Дов стоял у окна, не говоря ни слова. Он стоял и смотрел на низкое, мрачное небо, нависшее над Силезией.

Один за другим освенцимские евреи отправлялись по своим домам. И один за другим они возвращались в Освенцим, когда рушилась и эта последняя надежда. Немцев теперь не стало, но их дело продолжали поляки. Никто из поляков не оплакивал гибель трех с половиной миллионов евреев. Совсем напротив: в городах всюду торчали плакаты и раздавались крики: \"Жиды навлекли на нас войну. Они затеяли эту войну, чтобы нажиться на ней... Во всем виноваты жиды!\". Никто мертвых не оплакивал, зато тем свирепее ненавидели кучку евреев, оставшихся в живых. Они громили еврейские лавки и избивали евреев, пытавшихся вернуться к себе домой.

Этим и объяснялось, что кто бы ни пытался покинуть Освенцим, неизменно возвращался туда. Они торчали в грязных бараках, ни на что уже не надеясь и, полоумные, ждали смерти. Память о гибели ни на миг их не покидала. В воздухе по-прежнему носился смрад Биркенау.

ЛЕТО 1945-го ГОДА.

В Освенцим пришел какой-то мужчина. Его встретили подозрительным шипением. Это был молодой человек высокого роста с большими черными усами. На нем была белоснежная рубашка с закатанными рукавами. У него была походка, свидетельствовавшая о том, что он - свободный человек. Созвали собрание под открытым небом, и все уселись вокруг него.

- Меня зовут Бар Дрор, Шимшон Бар Дрор, - громко сказал он. - Меня послали из Палестины забрать вас... домой!

Впервые после долгих, долгих лет эти люди выразили радость; некоторые даже заплакали от счастья. Его забросали вопросами. Многие встали перед ним на колени, целовали ему руки, другие хотели просто дотронуться до него, слышать его, видеть его. Свободный еврей - из Палестины! Шимшон Бар Дрор - Самсон Сын Свободы - явился, чтобы забрать их домой!

Бар Дрор взял дела лагеря в свои руки и с головой окунулся в работу. Он сказал им, что пройдет еще некоторое время, прежде чем они смогут тронуться с места, но пока Мосад Алия Бет все устроит, им все же надлежит наладить здесь на месте более достойный образ жизни.

В лагере повеял совершенно новый дух. Бар Дрор создал комитеты и поручил им навести порядок в лагере. Он организовал школу, драмкружок, небольшой оркестр и танцы, выпустил газету и устраивал нескончаемые дискуссии о Палестине. Шимшон даже организовал образцовую сельскохозяйственную ферму в окрестностях, чтобы люди начали привыкать к земледельческому труду.

Когда все это было налажено и самоуправление лагеря заработало как полагается, Шимшон Бар Дрор отправился вербовать на дорогах новое пополнение для своей базы.

Пока Шимшон Бар Дрор и другие агенты Мосада Алия Бет рыскали повсюду и собирали евреев для отправки через польскую границу, другие силы работали не менее упорно, чтобы задержать их в Польше.

Во всей Европе британские посольства и консульства оказывали нажим на все правительства, чтобы закрыть границы перед беженцами. Англичане утверждали, что вся эта возня - не более как заговор мирового сионизма, имеющий целью навязать собственное решение палестинской проблемы.

Пока шла беспощадная подпольная борьба между англичанами и Мосадом Алия Бет, польское правительство приняло поразительный декрет; по этому декрету все евреи, находившиеся на польской территории, должны были остаться в Польше. Польское правительство исходило из того, что если уцелевшим евреям разрешат покинуть Польшу, то они подтвердят всему миру, что поляки продолжают гонения на евреев, - как это и было в действительности, - даже после немецких зверств.

Таким образом, евреев силой удерживали в стране, где они были нежелательны, и не давали им ехать туда, где их так ждали.

В Освенциме опять настала зима, и моральное состояние людей резко понизилось. Все усилия Бар Дрора пошли насмарку. Палестинец созывал собрания, чтобы объяснить им, какая вокруг них идет борьба, но люди не хотели его слушать. Им дела не было до политики.

Глубокой зимой в лагерь пришел еще один агент Алии Бет. Они приняли с Бар Дрором отчаянное решение. Оба палестинца созвали группоргов и распорядились, чтобы все приготовились в путь.

- Мы собираемся добраться до чешской границы, - сказал Бар Дрор. Это не так уж далеко, но добраться туда будет все-таки нелегко. Мы ведь сможем передвигаться только очень медленно: со скоростью самого слабого из нас. К тому же мы должны держаться подальше от шоссе .

Бар Дрор раскрыл карту и наметил маршрут общей длиной примерно в сто километров по Карпатским горам и через Яблунский перевал.

- А что будет, если мы доберемся в конце концов до границы? - спросил кто-то,

- Наши агенты уже действуют там. Они подкупят польских пограничников. Если только нам удастся пробраться в Чехословакию, все будет в порядке. Ян Массарик - наш. друг. Он нас не выдаст обратно.

Они вышли из Освенцима глубокой ночью и пошли по проселкам, в стороне от шоссе, несчастная кучка бездомных скитальцев, где более сильные поддерживали слабых и носили на руках детей. Так они плелись по полям, покрытым снегом, таща свои разбитые кости, в продолжение кошмарных шести дней. Затем они начали взбираться в горы сквозь ледяной ветер, и палестинцам просто чудом удалось довести их всех живыми до границы.

На границе другие агенты Алии Бет лихорадочно работали, чтобы подкупить польских пограничников, и когда изможденная толпа добралась наконец до границы, то граничники, набив карманы, ничего не видели и не слышали. Бывшие узники Освенцима благополучно перебрались в Чехословакию.

Надо было идти дальше по жестокому холоду и перебраться через Яблунский перевал. Наконец они собрались все у подножья перевала, уже на чешской стороне, голодные, с разбитыми в кровь ногами, больные, еле-еле держась на ногах. Мосад Алия Бет арендовал специальный поезд. Беженцев погрузили в вагоны, где их ждали тепло, пища и заботливый уход. Первый этап этого труднейшего путешествия был позади.

Евреи, въезжавшие в Палестину легально, передавали свои паспорта Мосаду, чтобы их можно было использовать еще раз. Пятьсот таких паспортов были розданы бывшим узникам Освенцима. Кроме того, Алия Бет позаботилась снабдить все эти паспорта еще и въездными визами Венецуэлы, Эквадора, Парагвая и других стран Южной Америки. Эти \"документы\" были призваны обезоружить, по крайней мере, на первых порах англичан.

Британское Си-Ай-Ди (Центральное Разведывательное Управление) узнало об этих 500 евреях, бежавших из Польши, и немедленно доложило обо всем в британское Министерство иностранных дел. Уайтхолл направил британскому послу в Праге предписание немедленно снестись с чехословацким Министерством иностранных дел и добиться задержки поезда. Посол получил немедленно аудиенцию у Массарика и потребовал, чтобы евреев отправили назад в Польшу. Он подчеркнул, что вся эта операция Мосада была нелегальной, незаконной, и что ее инициаторами были сионисты, стремящиеся навязать миру свое решение палестинского вопроса.

Массарик улыбнулся.

- Я не очень разбираюсь в нефтяных делах, господин посол, - сказал он, зато немножко разбираюсь в делах человеческих.

Давно было известно, что Массарик стоит на стороне евреев. Посол заметил, что Великобритания может высказать свое неудовольствие более \"конкретным\" образом.

- Господин посол, - ответил Массарик, - на меня никакие британские угрозы не подействуют. Пока я министр иностранных дел Чехословакии, границы моей страны будут открыты для евреев независимо от того, имеют ли они паспорта и въездные визы, или нет.

Посол доложил Уайтхоллу, что поезд задержать не удалось. Он отправился в Братиславу, где сходились границы Венгрии, Чехословакии и Австрии.

Опять англичане сделали попытку остановить его, но на этот раз поезд пересек австрийскую границу под личным покровительством сочувствовавшего евреям высокого американского офицера.

В Вене поезд сделал остановку, чтобы беженцы могли отдохнуть и получить остро необходимую медицинскую помощь. Им выдали новую одежду на огромной базе, созданной именно для таких целей на средства американских евреев.

Следующим этапом была Италия. Тут Мосад Алия Бет пользовался открытой поддержкой как населения, так и официальных учреждений, но помехой было то, что страна находилась под британской оккупацией.

Некоторые из британских оккупационных частей, как это ни парадоксально, состояли из палестинских еврейских подразделений. Палестинская бригада Британской Армии и ее подразделения, расположенные по всей Италии, считались Британским командованием образцовыми. Агенты Мосада проникли в эти части, и вскоре палестинские солдаты начали помогать в создании лагерей для беженцев, организации нелегальных морских рейдов и т. д. Формально палестинскими подразделениями командовали английские офицеры, но практически ими управляли Мосад и Палмах.

Шимшон Бар-Дрор был сержантом в одном таком подразделении и воспользовался своими военными документами, чтобы съездить в Польшу и собрать там беженцев.

Стояла уже весна, когда группа беженцев из Освенцима, в которой находился Дов, села в новый поезд и отправилась через австрийские Альпы и перевал Бреннер в Италию.

Поезд остановился неподалеку от озера Комо в окрестностях Милана на боковой и глухой ветке. Хотя беженцев и предупредили, что их встретят люди, одетые в британскую военную форму, все же возникла паника. Эти люди никак не могли представить себе солдат в военной форме с шестиконечной звездой на рукаве. Шестиконечная звезда олицетворяла для них гетто. Вот уже две тысячи лет, если не считать восстания в гетто, что евреи не воевали под знаменем Давидова Щита.

Они сошли с поезда, оглядываясь с опаской. Солдаты относились к ним хорошо, некоторые говорили даже на идиш и все говорили на иврите. Они были очень милы, но нисколько не похожи на евреев.

Спустя неделю после их прибытия в Милан, Дова и еще сто человек забрали глубокой ночью из небольшого лагеря, где они находились. Их посадили в британские грузовые машины, а за рулем сидели бойцы Палестинской бригады. Колонна тихо, но на полной скорости добралась до заранее обусловленного тайного места у побережья, где уже ждали еще человек триста беженцев, привезенных из других лагерей. Со стороны расположенного неподалеку порта Ла Специя приплыло небольшое судно.

Судно бросило якорь в открытом море, и беженцев перевезли на борт на резиновых лодках. Судно немедленно подняло якорь и пересекло трехмильную зону. Тут же Британский флот, всегда начеку, напал на след.

Что-то было не так с этими \"Вратами Сиона\". Не в пример другим судам с беженцами, этот корабль не взял курса на Палестину. Он явно шел в Лионский залив на южном побережье Франции. Ни англичане, ни беженцы на борту \"Врат Сиона\" не имели ни малейшего понятия, что это суденышко являлось частью гигантского заговора.

Глава 27

Биль Фрай сидел за столиком в ресторанчике братьев Миллер в Балтиморе, Мэриленд. Он бросил горсть сухариков в большую тарелку флотского супа с моллюсками и помешивал его ложкой. Он хлебнул пару раз, но у него не было аппетита. \"Господи боже мой, - подумал он. - Как же мне переправиться на этой лохани через океан?\".

Биль Фрай считался наиболее толковым капитаном Мосада. Его высадка \"Давидова Щита\" у Кесарии открыла новую страницу в войне за нелегальную иммиграцию. Она заставила англичан создать концентрационные лагеря на Кипре. Это был поворотный пункт: Мосад направлял в Палестину одно судно за другим, а англичане с той же регулярностью заворачивали их. Теперь назревал новый кризис. Мосад Алия Бет прислал столько беженцев, что лагеря на Кипре их просто уже не вмещали.

Гордый своими успехами и полный решимости сорвать английскую политику ограничения иммиграции, Мосад затеял безумный план, и на Биля Фрая было возложено ею проведение в жизнь.

Его \"Давидов Щит\" со своими двумя тысячами пассажирами был до сих пор крупнейшим нелегальным транспортом. На других судах было всего несколько сот беженцев, не более тысячи. Теперь Мосад решил, что если ему удастся прорваться через блокаду на судне, вмещающем более пяти тысяч беженцев, это нанесет англичанам сокрушительный удар.

Билю было поручено найти подходящее судно, отремонтировать его и погрузить на борт пять тысяч беженцев из лагеря Ла Сиотат на юге Франции. Судно решили достать в Соединенных Штатах или в Южной Америке, чтобы англичане ничего не могли заподозрить. За европейскими портами Си-Ай-Ди наблюдало неусыпно. Агенты Мосада рыскали по Южной Америке, а сам Биль объезжал порты мексиканского залива и восточного побережья. Очень скоро выяснилось, что на деньги, которыми они располагали, подходящего судна купить не удастся. Пришлось Билю пойти на риск, и теперь он не находил себе места. Он купил старый-престарый пароход, который совершал когда-то рейсы по Чизапикскому заливу между Балтиморой и Норфольком. Пароход этот с гордым названием \"Дженерел Стоунвол Джэксон\", неуклюжее пассажирское судно, никогда по океану не плавал. Единственное его преимущество состояло в том, что его удалось купить дешево.

Официант в белой куртке подошел к столику и спросил:

- Что-нибудь не так с супом, сэр?

- А? О, черт, нет... суп чудный, - пробормотал Биль, хлебнув ложку.

А может, покупка этой лохани была ошибкой? В настоящую минуту пароход находился на верфи в Ньюпорт Ньюз, штат Виргиния, где его переоборудовали под 6850 пассажиров.

Биль вздохнул. А вот и другая сторона медали. Если только ему удастся вывезти из Европы одним махом семь тысяч беженцев! Вся политика англичан полетит тогда вверх тормашками!

Биль отодвинул суп и попросил счет. Он достал потухший окурок сигары из пепельницы, зажег его и еще раз прочитал телеграмму, полученную из Ньюпорт Ньюз: ДЖЕКСОН ГОТОВ.

На следующий день Биль собрал свою команду, состоявшую из палестинских пальмаховцев и ребят Мосада, американских евреев, сочувствующих испанских бойцов, итальянцев и французов. Он осмотрел судно и сделал пробный рейс вдоль берега южной части залива, затем дал \"Полный вперед\" и вышел в океан.

Не прошло и трех часов, как пошли неполадки, и пришлось вернуться в Ньюпорт Ньюз.

В течение следующих двух недель Биль сделал еще два пробных рейса. Как только старое судно выходило из привычных вод, оно тут же бунтовало, и приходилось возвращать его в порт.

Биль признался ребятам Мосада, что он сделал ошибку. Джэксон ни за что не справится. Они уговорили его загнать судно в верфь еще на неделю и попытаться еще раз.

При пятой попытке вся команда затаила дыхание, когда ветхий пароход обогнул мыс Генри и пыхтя вышел в Атлантический океан. К радостному изумлению всех, он продолжал пыхтеть.

Двадцать два дня спустя \"Стоунвол Джэксон\" притащился во французский порт Тулон в Лионском заливе, всего в сорока милях от Марселя и не более двадцати от главного лагеря беженцев в Ла Сиотат.

Во Франции была как раз забастовка водителей грузовых машин, и Си-Ай-Ди, неусыпно наблюдавшее за Ла Сиотат, могло позволить себе небольшой отдых: раз не было движения, то и бояться было нечего. Кроме того, после прибытия \"Врат Сиона\", на борту которого находился Дов, в Пор-де-Бук несколько недель тому назад, из европейских портов не поступало никаких сведений о новых нелегальных судах.

Прибытие \"Джэксона\" захватило англичан врасплох.

Никаких сведений о нем к ним не поступало, так как купили и переоборудовали его в Штатах, а до сих пор не было еще ни одного случая, когда мосадовский корабль был бы достаточно большим, чтобы переплыть Атлантический океан. Когда \"Джэксон\" должен был вот-вот бросить якорь в Тулоне, люди Мосада пошли к председателю профсоюза шоферов и объяснили ему положение. Шоферы тайно собрали грузовики и, несмотря на забастовку, без шума перевезли шесть с половиной тысяч беженцев, среди них и Дова, из Ла Сиотат в Тулон.

Си-Ай-Ди обо всем стало известно лишь в самый последний момент. Они тут же бросились в Тулон и всучили огромные взятки служащим порта, чтобы только задержать отплытие \"Джэксона\" до тех пор, пока они свяжутся с Лондоном и получат указания.

Мосад Алия Бет, действуя еще большими взятками, добивался разрешения на выход в море, и \"Джэксон\", теперь переименованный в \"Обетованную землю\", открыто и вызывающе поднял сине-белый флаг на мачту.

В британском Адмиралтействе, в Чэтэм Хауз, и в Уайт-холле происходили срочные совещания. Было ясно, какими осложнениями все это грозит политике англичан. \"Обетованная земля\" должна быть задержана во что бы то ни стало. Англичане направили французам гневные ноты, полные угроз. К Тулону подплыли британские военные корабли. В ответ французы дали санкцию на отплытие \"Обетованной земли\".

\"Обетованная земля\" вышла из тулонской гавани под радостные восклицания тысяч беженцев, находившихся на борту. Как только она пересекла трехмильную зону, тут же за ней увязались два подстерегавших ее британских крейсера: \"Апекс\" и \"Данстон Хил\".

Прошло три с половиной дня, во время которых Биль Фрай следовал по прямому курсу в Палестину. Длинная и узкая труба парохода пыхтела, машина стонала, на палубе копошились люди, а крейсеры не спускали глаз с судна.

\"Апекс\" и \"Данстон Хил\" держали постоянную связь с адмиралтейством в Лондоне. Когда \"Обетованная земля\" доплыла уже почти к цели, и до палестинского берега осталось не более пятидесяти миль, англичане не посчитались с правилами борьбы против нелегальной иммиграции. \"Апекс\" подплыл вплотную к пароходу и дал залп чуть ли не по самому носу судна. Затем в громкоговорителе крейсера раздался голос:

\"Контрабандное судно! Остановите машину и приготовьтесь к обыску!\".

Биль Фрай принялся кусать свою сигару. Он схватил мегафон и шагнул на мостик.

\"Мы в открытом море, - заорал он. - Если вы возьмете нас на абордаж, это будет чистейшим пиратством!\".

-Очень жаль, ребята, но приказ есть приказ. Вы дадите себя обыскать, не оказывая сопротивления?

Биль обернулся к командиру-пальмахнику, стоявшему позади.

- Ну-ка, устроим встречу этим мерзавцам!

\"Обетованная земля\" дала полный вперед, пытаясь ускользнуть от крейсеров. \"Апекс\" поплыл рядом, затем резко повернул и протаранил бок ветхого судна. Пробоина получилась огромная, но над ватерлинией, и пароход весь зашатался от удара. \"Апекс\" открыл пулеметный огонь, чтобы прогнать всех с палубы и приступить к абордажу.

Британские матросы в противогазах и вооруженные пистолетами прыгнули на палубу \"Обетованной земли\" и направились к палубным надстройкам. Пальмахники тут же протянули заграждение из колючей проволоки и обрушили на англичан град камней и струи из брандспойтов.

Англичан оттеснили назад к борту. Они пустили в ход огнестрельное оружие и потребовали подкрепления. Появились свежие силы, на этот раз с ножницами. Англичане вновь бросились в атаку. Вновь вода из брандспойтов отогнала их. Под прикрытием пулеметного огня с \"Апекса\" англичане в третий раз пошли в атаку, добрались до колючей проволоки и только начали орудовать ножницами, как на них обрушились струи кипятка из брандспойтов. Теперь пальмахники перешли в атаку сами, опрокинули англичан и сбросили их, одного за другим, в море.

\"Апекс\" прекратил огонь, чтобы поднять на борт своих барахтавшихся в воде матросов, а \"Обетованная земля\", с огромной пробоиной в боку, опять запыхтела. \"Данстон Хил\" бросился вдогонку и тут же настиг ее. На борту крейсера уже обсуждали вопрос, не следует ли протаранить пароход еще раз. Но еще одна пробоина, и ветхое судно могло пойти ко дну. Крейсер не стал рисковать. Зато \"Данстон Хил\" обрушил на палубу свирепый огонь из пулеметов, и беженцам, а также пальмахникам, пришлось скрыться. Приставив к борту лестницы, матросы \"Данстон Хила\" взяли пароход на абордаж. Последовал яростный бой врукопашную. Действуя дубинками, частенько и пистолетами, англичане напирали на лестницу, ведущую к капитанскому мостику.

Тем временем \"Апекс\" оправился и подплыл к месту боя. Оба крейсера взяли пароход в ножницы. \"Апекс\" вооружил свою абордажную команду слезоточивыми газами, и под прикрытием газов команда \"Апекса\" напирала с тыла.

Дов Ландау участвовал в схватке. Он с группой беженцев охраняли лестницу, ведущую на мостик. Добрых полдесятка раз они сбросили англичан с лестницы, пока слезоточивые газы и огонь из пистолетов не заставили их отступить.

Наконец англичане захватили всю палубу. Получив подкрепление и угрожающе направив винтовки и дула пистолетов на беженцев, они дали возможность другому отряду броситься в сторону рубки, чтобы завладеть штурвалом.

Биль Фрай и пятеро матросов встретили первых трех англичан, ворвавшихся в рубку, пистолетами и кулаками. Отрезанный от всех, Биль Фрай продолжал драться, пока англичане не избили его до полусмерти и выволокли из рубки.

Бой длился четыре часа. Англичане потеряли восемь человек убитыми. Два десятка англичан были ранены. Евреев было убито пятнадцать человек, среди них и капитан судна, американец Биль Фрай. Наконец-то англичане завладели \"Обетованной землей\".

Когда \"Данстон Хил\" с \"Обетованной землей\" на буксире стал подплывать к Хайфе, были приняты чрезвычайные меры, чтобы все это держать в строгой тайне. Старый пароход сильно пострадал. Британские солдаты наводнили весь район порта в Хайфе. Расположенная в районе Шестая дивизия парашютистов, вооруженная до зубов, была приведена в боевую готовность. Однако, несмотря на все попытки держать все в тайне, ничего из этого не получилось. Англичане не знали, что евреи уже передали по радио полный отчет о захвате \"Обетованной земли\" в открытом море.

Когда оба судна подплыли к Хайфе, евреи объявили в Палестине всеобщую забастовку. Англичанам пришлось мобилизовать войска и даже танки, чтобы оградить порт и беженцев от возмущенных палестинских евреев.

Четыре британских корабля, предназначенных для перевозки заключенных: \"Эмпайр Монитор\", \"Эмпайр Ринуан\", \"Эмпайр Гардиан\" и \"Магна Харта\" ждали погрузки беженцев с \"Обетованной земли\". Но в тот самый момент, когда ветхий катер, курсировавший по Чизапикскому заливу, вошел в гавань, весь порт и вся Хайфа задрожали от мощного взрыва. Взрыв произошел на \"Эмпайр Монитор\" и от судна остались только рожки да ножки. Операция была проведена пальмахниками-амфибиями, подложившими магнитную мину под бугшприт.

\"Обетованная земля\" причалила к пристани, и тут же началась погрузка беженцев на британские суда. Большинство беженцев пало духом и не помышляло уже о сопротивлении. Их повели в баню, раздели наголо, обыскали, погнали под душ, затем всю эту жалкую процессию повели на оставшиеся три корабля.

Дов Ландау, а с ним еще человек двадцать пять беженцев, засели в трюм, вооружившись кусками стальных труб, и продолжали оказывать сопротивление до конца. В трюм накачали слезоточивые газы, но и тогда Дов, схваченный четырьмя солдатами, не переставал ругаться и отчаянно отбиваться. Его бросили за решетку на \"Магна Харта\".

Забитые до отказа, три британских судна, в сопровождении крейсеров \"Данстон Хил\" и \"Апекс\", подняли якорь и отплыли из Хайфы.

Если бы беженцев отправили на Кипр в без того переполненные лагеря, то евреи достигли бы своей цели: шесть с половиной тысяч беженцев было бы вывезено из Европы, и на столько же увеличилось бы непрерывно растущее число заключенных, ожидавших на Кипре отправки в Палестину.

\"Беженцы с так называемой \"Обетованной земли\", находящиеся сейчас на борту \"Эмпайр Гардиан\", \"Эмпайр Ринуан\" и \"Магна Харта\", подлежат возвращению в порт отправления, то есть в Тулон. С нынешнего дня все нелегальные иммигранты, которые попытаются пробраться в Палестину, будут возвращены в те порты, где они сели на судно\".

Пальмахники и агенты Мосада, находившиеся на борту трех кораблей вместе с беженцами, приняли поэтому следующее решение. Если англичане добьются своего, и беженцев высадят в Тулоне, то на этом нелегальная иммиграция закончится. Ни под каким видом нельзя поэтому допустить этой высадки.

Когда корабли вошли в Лионский залив и бросили якорь в открытом море, англичане приняли все меры, чтобы все дело держать в глубокой тайне.

Одновременно с этим командиры-пальмаховцы, находившиеся на борту кораблей, передали капитанам, всех трех кораблей заявление, гласившее: \"Вы сможете высадить нас на берег только силой\".

Начальник эскадры немедленно радировал обо всем в Лондон и потребовал указаний. Уайтхолл тут же принялся нажимать на Париж, угрожая вплоть до разрыва отношений. Они предупредили французов не принимать сторону евреев и не возражать против высадки беженцев силой. Четыре дня летели донесения и инструкции от кораблей, из Лондона, из Парижа и назад. Затем французское правительство объявило англичанам о своем решении: \"Французское правительство не будет участвовать и не допустит применения силы к беженцам. Если беженцы желают вернуться во Францию по своей доброй воле, мы их всегда примем с радостью\".

Французы приняли сторону евреев, несмотря на угрозу разрыва отношений с англичанами. Беженцы облегченно вздохнули. Как один человек они решили не двигаться с места. Оправившись от удара, англичане объявили беженцам, что либо они добровольно высадятся в Тулоне, либо же будут торчать в лионском заливе пока не сдохнут.

На борту \"Эмпайр Гардиан\", \"Эмпайр Ринуан\" и \"Магна Харта\" евреи устроили баррикады. Пальмахники создали школы, обучали беженцев ивриту, стали издавать газету, организовали драмкружок и делали все, чтобы не дать людям падать духом. Французские власти ежедневно направляли длинные конвои баркасов к кораблям, чтобы снабдить беженцев продовольствием и медикаментами. На борту кораблей родилось за это время больше десятка детей. Прошла неделя, а беженцы стояли на своем.

На берегу появились журналисты, заинтересовавшиеся странными тремя кораблями и возмущавшиеся таинственностью, которой их окружали. Однажды ночью агент Мосада с \"Эмпайр Гардиан\" добрался вплавь на берег и рассказал обо всем французским журналистам.

Весть немедленно разнеслась по Франции, Италии, Голландии и Дании. Передовицы газет во всех четырех странах были полны грубых ругательств в адрес британских властей.

Лондон заранее приготовился к этому взрыву негодования. Они ничего и не ожидали другого. Они все предусмотрели, только не это неукротимое упрямство беженцев. Условия на кораблях были ужасные. Было невыносимо душно, и очень многие заболели. Тем не менее, беженцы отказывались высаживаться. Судовые команды, не очень-то отваживавшиеся в закрытые решетками трюмы, начинали мало-помалу нервничать. Прошла вторая неделя, а евреи не сдавались. Возмущение печати все нарастало.

Прошла еще одна неделя. Затем еще одна.

Интерес постепенно слабел. Затем на берег был доставлен без применения силы первый еврей. Он был мертв. Последовал новый взрыв возмущения в мировой печати. Капитаны всех трех кораблей доложили, что беженцы, как никогда, полны решимости не сдаваться, и нажим на Уайтхолл все усиливался. Если на берег будут доставлены новые трупы, дело примет весьма скверный оборот.

Инициаторы британской политики решили прибегнуть к обходному маневру. Они потребовали от беженцев послать делегацию для ведения переговоров. Они рассчитывали на то, что удастся найти какой-нибудь компромисс, который позволит им выйти с честью из всей этой истории. Со всех трех кораблей получился один и тот же ответ: \"Мы согласны высадиться только в Палестине\".

Пошла шестая неделя. Когда на борту умер еще один беженец, англичане поставили перед беженцами ультиматум: либо они высадятся на берег, либо вся ответственность падет на них. Было не совсем ясно, о какой ответственности шла речь, но когда беженцы отклонили и ультиматум, настаивая на своем, англичане были вынуждены действовать.

\"Транспортным судам \"Эмпайр Гардиан\" и \"Эмпайр Ринуан\", - говорилось в приказе, - немедленно поднять якорь и следовать в Гамбург, британскую зону оккупации. Пассажиров этих двух кораблей высадить на берег и отправить в Дахау до дальнейшего распоряжения\".

Пока оба корабля взяли курс через Гибралтарский пролив на Гамбург, Мосад делал отчаянные попытки посадить на два других корабля 15 тысяч новых беженцев, чтобы вывезти их нелегально в Палестину. Ибо, когда \"Ринуан\" и \"Гардиан\" прибыли в Германию, возмущение мирового общественного мнения бесчеловечной английской политикой достигло предела. Победа, одержанная Мосадом над Англией, была довольно безрадостна.

Все же последнему из трех кораблей, транспортному судну \"Магна Харта\" англичане разрешили высадить беженцев на Кипре, где их тут же отвезли в лагерь в Караолос. Дову повезло. Он отпраздновал свой 16-ый день рождения не в Дахау, а в Караолосе. Зато у него ничего не осталось в душе, кроме ненависти.

Глава 28

Свой семнадцатый день рождения Дов отметил тоже в лагере - в Караолосе. Он провел этот день точно так же, как и все остальные дни. Он лежал на койке, глядя в пространство, и не сказал никому ни слова. Он вообще ни разу ни с кем не говорил с того самого дня, когда его вынесли из трюма \"Обетованной земли\". Длинные недели перед Тулоном еще более усилили его ненависть.

В Караолосе с ним пытались заговорить десятки людей: социальные работники, врачи, учителя и пальмахники, но Дов никому не доверял и никого не хотел видеть. Им так и не удалось пробить эту стену.

Днем он лежал на своей койке. Ночью он гнал от себя сон: стоило ему заснуть, как тут же одолевали кошмары. Вновь и вновь он видел во сне, как открываются двери газовых камер в Освенциме. Целыми часами он смотрел на лагерный номер, наколотый на его руке: 359195.

В палатке напротив жила девушка. Это была красивая девушка. Он еще такой не видел. В этом не было ничего удивительного: в тех местах, где ему пришлось жить, женщины не могли быть красивыми. Она работала воспитательницей, всегда улыбалась ему и никогда на него не сердилась, как сердились все остальные. Эта девушка была Карен Ханзен-Клемент.

Карен тоже обратила внимание на Дова и пыталась разузнать, почему он не учится в школе и вообще ни в чем не принимает участия. Ее предупредили держаться подальше от него; он, дескать, неисправим и, пожалуй, даже опасен.

Это предупреждение только подзадорило Карен. Она знала, что Дов был в Освенциме, и испытывала к нему глубокое сочувствие. Ей не раз удавались с такими юношами вещи, которые вряд ли удались бы кому-нибудь другому, и хотя она понимала, что лучше с таким не связываться, любопытство брало верх всякий раз, когда она выходила из своей палатки, расположенной как раз напротив.