Они всегда отодвигают от себя действительность и принятие решений, думал их мухтар. Вопреки благоприятным знакам сильного давления со стороны арабских госу-дарств, хаджи Ибрагим спокойно признавал, что комбинация Америки и России - слиш-ком много, чтобы можно было ее преодолеть.
Стали поступать результаты голосования. По мере того, как страна за страной опус-кали свои бюллетени, деревенские начали чувствовать вползающее в них отчаяние. Хаджи Ибрагим даже не стал дожидаться окончательного подсчета. Он мрачно поднялся, сказал: \"Такова воля Аллаха\", и ушел.
В Лейк-Саксесс подавленное британское правительство, воздержавшееся при голо-совании, с красными лицами наблюдало за своими союзниками военного времени, от ко-торых оно зависело. Счет был тридцать три к тринадцати в пользу раздела, при десяти воздержавшихся. Делегат его величества встал и заявил, что Великобритания не станет сотрудничать в осуществлении раздела и отзовет свои войска из Палестины до 14 мая 1948 года. Так закончился постыдный эпизод с мандатом.
Когда шло голосование, феллахи Табы откопали свой арсенал и начали гневно стре-лять в воздух, клянясь отомстить. По всей арабской Палестине прокатились эхом бунты и всеобщая забастовка. Но, увы, ночь им больше не принадлежала.
Новый мощный радиоприемник в Табе мог принимать передачи из любой части ми-ра. Они слушали, как арабские премьер-министры, президенты, короли, Мусульманское братство, Мусульманская молодежь и мусульманское духовенство публично изрыгали яд. С каждым заявлением поддержки феллахи Табы приободрялись, и крики согласия сопро-вождали каждое новое высказывание, от которого кровь стыла в жилах.
Каир: \"Сионистское вторжение - как татарское нашествие. Если евреи посмеют объ-явить свою независимость 14 мая, их уничтожат так, что Чингисхан покажется мирным человеком. Будет новая пирамида из черепов... еврейских черепов!\"
Дамаск: \"Оружие арабов сделает этот так называемый план раздела едва стоящим потраченных на него чернил\".
Багдад: \"Реванш и ненависть к евреям справедливы и закономерны. Мы гордо иско-реним сионистскую опухоль из священной арабской почвы\".
Кувейт: \"О, братья-арабы в Палестине, мужайтесь. Мы заставим историю повто-риться. Для нас было праздником уничтожение евреев, чьи грязные экономические трюки привели к тому, что их вырезали в Европе. Мы закончим дело Гитлера\".
Саудовская Аравия: \"Пусть великие догматы ислама освещают нам путь к сражению за истребление евреев\".
Трансиордания: \"Евреи - дикие звери, кровопийцы, предатели, враги рода человече-ского. Мир презрел, отверг и изгнал их. Если они попытаются основать сионистское госу-дарство, оно будет искоренено ценой крови и жертв\".
Ливия: \"Мы зальем Палестину реками еврейской крови. Мы искрошим еврейские кости и употребим их на удобрение\".
Йемен: \"Мы живем и умрем в арабской Палестине. Мы разбросаем еврейские кишки по всей стране\".
Тунис: \"Пусть Пророк ослепит нас, пусть умертвит, если мы позволим еврейскому государству появиться посреди священной исламской земли\".
Ливан: \"Победа будет за нами! Каждого еврея и каждого еврейского младенца вме-сте с его матерью мы сбросим в море\".
Хаджи Ибрагим единственный понимал разницу между риторикой и действием. Те-перь арабский язык стал самым крепким и переполненным дикими фразами. Для ино-странца это могло бы быть самым ужасным употреблением слов, какое ему приходилось слышать. Для арабских масс это была песня сирены из далекого миража. Слова создавали картины, но, как мираж, слова были иллюзией. Хаджи Ибрагим давно понял, что для его народа фантазия и реальность - одно и то же. Фантазия должна жить любой ценой.
Он знал также, что он один должен принять решение за всех, ибо кроме него никто не возьмет на себя ответственность.
Каждый вечер лихорадка исходила из кафе Табы. \"Джихад! Джихад! Джихад - Свя-щенная война! Священная война! Священная война!\"
Бунты и резня раскатились по арабскому миру, их ярость обратилась против малень-ких и беззащитных еврейских поселений. От Алеппо до Адена запылали синагоги. В тех арабских странах, что все еще были под британским управлением, не было сделано ниче-го, чтобы остановить резню.
Арабская ярость нарастала, а ООН, отдав евреям \"положенное\", в целом подняла ру-ки с возгласом: \"Нейтралитет!\"
Военные эксперты мира единодушно заключили, что евреев разобьют. В конечном итоге их, вероятно, выдавят в анклав вокруг Тель-Авива. В таком случае, когда у остав-шихся евреев за спиной будет море, а впереди - уничтожение, Объединенные Нации мог-ли бы выступить с каким-нибудь жестом гуманности, чтобы вывезти то, что останется от евреев.
* * *
Настало христианское Рождество. Нужно представить суматоху, поднявшуюся, ко-гда черный мерседес господина Дандаша пробирался через рытвины к деревенской пло-щади. Деревенские мальчишки окружили машину, мешая ей проехать, и шофер шикал на них. Из машины появился господин Дандаш, и все уважительно приветствовали его.
Я сразу узнал в нем одного из заместителей Кабира-эфенди. Я выступил вперед и объявил ему, что я сын мухтара, потому что догадался, что он захочет видеть моего отца. Я проводил его к могиле пророка, где отец размышлял уже не первый день.
Хаджи Ибрагим поднял взгляд. Под глазами у него были темные круги, большие круги, выдававшие бессонные ночи. Он поднялся и обнял Дандаша в знакомой арабской манере. Они не любили друг друга; их объятие было чересчур искренним.
- Я приехал из Дамаска с посланием от эфенди, - сказал Дандаш.
- Да?
- Эфенди требует вашего срочного присутствия в Дамаске. Он прислал за вами ма-шину.
Отец бросил на Дандаша тусклый взгляд, в котором угадывалось подозрение. Я поч-ти что чувствовал, как отец думает... я не поеду в Дамаск, чтобы меня там убили.
- У меня нет документов, чтобы перейти границу, - сказал он.
- Это все устроено, - ответил Дандаш. - И будьте уверены, что эфенди гарантирует вам безопасность в традициях защиты гостя.
- Нашу воду эфенди нам тоже гарантировал, а продал ее евреям.
- По-моему, вам следовало бы проявить разумность.
Подробностей отец не знал, но поговаривали, что Кабир ликвидировал большую часть своей собственности в Палестине и перевел миллионы в Швейцарию на хранение. Его не удивило бы, если бы эфенди продал землю Табы и окрестных деревень. У него не оставалось другого выбора, как ответить на вызов.
- Сочту за честь, - сказал он. - Когда отправимся?
Глава третья
Хаджи Ибрагиму никогда не приходилось видеть столь импозантный и роскошный автомобиль. Когда после езды водитель мыл его, он так блестел, что можно было смот-реться в него, как в зеркало. Внутри чудно пахло кожей, а ехал он с огромной мощью. И все же хаджи Ибрагим чувствовал себя неуютно. Эфенди никогда не был столь великоду-шен, чтобы прислать автомобиль из самого Дамаска. Что бы это значило?
Очевидно, что-то здесь связано с планом раздела. Между старыми врагами возника-ли политические и военные союзы, а Кабир - это кошка, которая всегда приземляется на все четыре лапы. Даже если Кабир перевел многое из своей собственности в Палестине, наверняка он оставил дверь чуть приоткрытой.
Это хаджи Ибрагим выяснит довольно скоро. Пока что он чувствовал себя неуютно оттого, что водитель гнал машину вверх по извилистой Баб-эль-Вад, и на поворотах, ко-торые случались каждые несколько секунд, их резко бросало из стороны в сторону. Грузо-вики распространяли дым и кашляли, двигаясь со скоростью улиток. Мерседес ревел по-зади грузовика, водитель нетерпеливо сигналил, после чего делал леденящий душу объезд по полосе встречного движения. Дандаш казался расслабленным, даже скучным, вертел радиоприемник, передававший то горячие новости, то пронзительную восточную музыку.
Хаджи Ибрагим нечасто ездил в Иерусалим. Он приглядывался к высоким насыпям по обе стороны дороги, полным мест, подходящих для снайперов и засад. Так было в те-чение трех тысяч лет войн. Во всех военных планах дороге придавалось очень большое значение.
Там, где Баб-эль-Вад выравнивалась на коротком участке вблизи своей высшей точ-ки, англичане устроили дорожный пост. Пятьдесят машин выстроились в две очереди, в одной евреи, в другой - арабы. Господин Дандаш велел водителю объехать очередь прямо к контрольному пункту. При виде важного мерседеса никто из ожидавших в арабской очереди не выразил протеста. Дандаш высунул голову из окна и сказал дежурному офице-ру несколько коротких и тщательно выбранных слов, после чего им немедленно открыли шлагбаум. Хаджи Ибрагим подивился такой власти.
Шоссе нырнуло в глубокую долину перед последним подъемом к Иерусалиму. По обе стороны ютились немногие арабские деревни. Слева в отдалении возвышался холм с традиционной арабской могилой пророка Самуила. Именно на этом холме Ричард Льви-ное Сердце вынужден был закончить свой крестовый поход и разоружить войско. Отсюда британский король созерцал Иерусалим, куда ему не суждено было войти.
Когда они начали последний подъем, под полдневным солнцем ослепительно от-крылись дома из нежно-розового иерусалимского камня. Они въехали в предместье; слева от шоссе был арабский район, впереди - еврейский Западный Иерусалим. Двигаясь вниз по Яффской дороге к центральному деловому району евреев, они смешались с медленным потоком машин. То здесь, то там недисциплинированные хасиды переходили улицу перед ними, и их длинные пейсы болтались под широкополыми черными касторовыми шляпа-ми. Арабские повозки, запряженные осликами, автобусы, изрыгающие дым, и карнаваль-ная смесь неправдоподобного вида людей сгущались вблизи стены Старого Города.
Джунгли колючей проволоки и британское присутствие загораживали путь там, где Яффская дорога подходила к Яффским воротам Старого Города. Дандашу пришлось са-мому выйти из машины, чтобы найти офицера, который бы их пропустил.
Они проехали Старый Город и резко свернули на Иерихонскую дорогу, к приветли-вого вида арабскому предместью. Как только они проскочили удаленные деревни, машина спустилась в унылый ландшафт Иудейской пустыни - пустыни, где Давид прятался от Саула, пустыни ессеев, Иоанна Крестителя, пустыни Христа. Они спускались все ниже, к самой нижней точке земли. Британский конвой, направлявшийся в Иерусалим, проскочил мимо них на большой скорости, выражавшей крайнюю срочность.
Когда движение стало реже, шофер нажал на педаль, сбавляя скорость только чтобы тормознуть и свернуть от внезапно появившегося грузовика или тележки. Слепящая по-слеполуденная жара выжгла дно пустыни, посылая маленькие волны, струящиеся над ска-лами. Хаджи Ибрагим удивлялся, что внутри автомобиль оставался прохладным, охлаж-даемый каким-то чудесным устройством.
Миновав раскинувшийся в застое Иерихон, они обогнули северную оконечность Мертвого моря и на сумасшедшей скорости помчались по пустой прямой дороге. Теперь они находились в глубокой впадине земли, известной как Долина Большого рифта. Вдали по обе стороны реки возвышались контуры гор-часовых, одна в Палестине, другая в Тран-сиордании.
На той стороне реки умирал Моисей, увидев Землю Обетованную, а Иисус Навин построил племена евреев для вторжения. Когда-то это была древняя Царская дорога, оживленный караванный путь из Дамаска к пристани у Акабского залива, откуда корабли Соломона отправлялись в Африку и на Восток.
14 мая грядущего 1948 года англичане уйдут и из Трансиордании, оставив там лишь офицерский корпус для Арабского легиона. Эмир Абдалла, уже короновавший себя коро-лем, правит территорией, известной как Королевство Иордании. Это будет фиктивное ко-ролевство, одно из слабейших и беднейших в арабском мире.
Все знали, что Абдалла ведет переговоры с евреями и едва ли заинтересован в том, чтобы вступить в войну с ними. Несмотря на умеренную вражду к евреям, он домогался Иерусалима и жаждал включения его в свое королевство. Ему казалось, что представляет-ся отличный случай заполучить и Восточный Иерусалим, и некоторые земли Западного Берега путем переговоров с евреями. К сожалению, как арабский монарх он испытывал неистовое давление со стороны более крупных арабских государств, требовавших присое-динения к конфликту.
Хотя Абдалла был мал и склонен покориться, у него была сильная армия, возможно, единственная в арабском мире. Египет, Сирия и Саудовская Аравия были не прочь ис-пользовать Арабский легион Абдаллы, хотя и относились подозрительно к его амбициям.
Вооруженный англичанами, обученный англичанами и руководимый англичанами, Легион находился под командованием английского генерала. Его потенциал в будущей войне вселял страх в евреев. Абдалла плясал на острие иголки.
Вечер застал их, уставших от дороги, на въезде в Тивериаду. Этот город на Гали-лейском море имел большое историческое значение и для евреев, и для арабов. У сосед-них Хиттимских мысов Саладин-Курд едва не уничтожил в знаменитом сражении первое королевство крестоносцев.
В период римского господства Галилея оставалась относительно спокойной, тогда как остальная часть страны вела освободительную войну. Евреи, изгнанные из Иерусали-ма, скрывались в Тивериаде как в убежище. Великие рабби и ученые веками трудились здесь и сделали Тивериаду одним из своих святых городов. Могилы многих рабби, под-держивавших жизнь иудаизма, окружали озеро и были местом крупных религиозных соб-раний.
Около ста лет назад, в оттоманские времена, город был разрушен землетрясением и в значительной части отстроен заново. В качестве основного строительного материала ис-пользовали уникальный местный черный базальт, придавший городу столь же необычный вид, как розовый камень - Иерусалиму.
Как и в случае со всеми городами и поселками региона, солнце сыграло злую шутку с энергией человека. У евреев хватило энергии, чтобы устроить цепочку зеленых киббуцев и деревень. Устойчивое присутствие в регионе дало евреям возможность поддерживать относительный мир и равновесие в регионе.
Хаджи Ибрагим удивился, когда господин Дандаш велел водителю ехать мимо араб-ского Старого Города на озере дальше по дороге к стоящей на отшибе еврейской гостини-це. Называлась она \"Галлей Кинерет\" и принадлежала беженке из Германии. Они сверну-ли в проезд и остановились. Водитель освободил багажник, после чего ему было велено найти для себя комнату в какой-нибудь арабской гостинице и явиться утром.
- Я не хочу обижать ваше гостеприимство, - сказал хаджи Ибрагим, - но я чувство-вал бы себя более удобно, если бы отправился вместе с водителем в одну из наших собст-венных гостиниц.
- Но у меня специальные указания от эфенди, - кисло сказал Дандаш.
- Для меня это дело принципа, - добавил Ибрагим.
- Как хотите, - сказал Дандаш раздраженно, - увидимся утром.
Хаджи Ибрагим только раз в жизни был в Тивериаде - много лет назад, будучи еще мальчиком. Озеро было пьянящая вещь. Он и водитель поели в береговом кафе и смотре-ли, как колдовская луна поднимается над холмами на противоположной стороне. Это бы-
ли Голанские высоты Сирии, высокое плато, возвышающееся прямо над восточной бере-говой линией озера.
Как и везде в Палестине, разговор вертелся вокруг предстоящей войны с евреями. Водитель вскоре довел до сведения каждого, что с ним никто иной, как знаменитый мух-тар Табы. Все знали о том, кто применил тактику Саладина поджигания полей, чтобы по-разить бандитов Каукджи.
Они собрались вокруг его стола, чтобы обменяться сплетнями и мнениями. Совер-шенно ясно, что сирийцы спустятся с Голанских высот и захватят озеро, потом двинутся через Галилею и возьмут Хайфу с ее смешанным населением, пригвоздив евреев прежде, чем шевельнется их армия. Отсюда все это легко себе представить.
Еще одна бессонная ночь мучила Ибрагима. С маленького каменного балкона его гостиничного номера он смотрел на озеро, а луна совершала свой танец забвения, и холмы Сирии исчезали из поля зрения.
Гидеон Аш происходил из городка вблизи северного берега озера. Вот что занимало мысли Ибрагима. Завтра они будут проезжать близко от него. О, как ему не хватало Гиде-она. Гидеон всегда знал, что творится за кулисами. Ему захотелось повидать Рош-Пину и дом, где родился и вырос Гидеон. Что сказал бы ему Гидеон о манипуляциях арабов?
Кое-что вполне прояснялось. Неделей раньше он побывал в племени Ваххаби на свадьбе. Ваххаби кочевали на севере Синая, и мало что могло утаиться от их глаз и ушей. Его дядя, великий шейх Валид Аззиз, сказал ему, что Египет начинает военное наращивание на Синае. Едва ли было тайной, что Египет нападет на Палестину с юга.
Ибрагим был расстроен, потому что знал арабский менталитет. Ни одна арабская страна не станет просто так воевать за братьев палестинцев.
Сирия, что выше озера, всегда питала смутную претензию на всю Палестину - на том основании, что Дамаск служил политическим и административным центром для обе-их стран, а также для Ливана. Сирия непременно заберет себе Галилею и Хайфу. Ливан окажется окруженным с трех сторон, а с четвертой будет Средиземное море.
Египет? Он будет притязать на пустыню Негев, Полосу Газы и Беэр-Шеву у края пустыни, а также на Тель-Авив и Яффо.
Абдалла не сможет противиться соблазну управлять Иерусалимом и Западным Бере-гом реки.
Палестина будет разрезана между ними. А что же Ирак и Саудовская Аравия и те го-сударства, которые не граничат с Палестиной? Они тоже войдут в дело, чтобы восстано-вить арабское мужество и грабить и уничтожать евреев.
Позволят ли палестинскому народу эти страны, каждая из которых заинтересована в своем куске Палестины, образовать собственное государство? Когда дело будет сделано, мало что останется палестинцам, и какую автономию получит народ хаджи Ибрагима, зависит от того, с кем он будет сотрудничать. Вояки из Каира, Дамаска и Аммана даже не принимают во внимание палестинских арабов.
Колебался ли его дух? Откровения легко посещают на Галилейском море. Все каза-лось ему таким простым. Поговорить бы с Гидеоном. Трудно самому высказать то, что он обнаружил.
В таком случае, как Кабир-эфенди собирается все это разыграть? Что у него на уме?
Глава четвертая
Наступившее утро застало их спешащими на север вдоль береговой линии огромного исторического и религиозного значения. За тем местом, где Иисус шел по воде, из озера выступал холм с длинным склоном. Блаженство! Нагорная проповедь. Землю унаследует кроткий. За развалинами древней синагоги у Капернаума, где Иисус проповедовал как рабби, Галилейское море внезапно кончилось.
- Мне хотелось бы взглянуть на Рош-Пину, - сказал Ибрагим.
Дандаш взглянул на свои часы, пожал плечами и дал водителю указания о кратчай-шем пути. Деревня, где родился Гидеон Аш, расположенная на склоне в нижней части го-ры Ханаан, мало изменилась со времени своего основания. Она была сонная, но опрятная. В противоположность общинным киббуцам, здесь каждый обрабатывал собственный уча-сток земли, содержал свой дом.
Эти постоянные мысли о прежнем друге удивили его самого. Почему я так много думаю в эти дни о Гидеоне? Наверно, потому, что он мне нужен. Хаджи Ибрагиму виделся Гидеон - парнишка, бездельничающий в тени огромного дерева с книгой на коленях... или садящийся на своего жеребца и покидающий это чудесное место, чтобы присоединиться к возникающему новому порядку вещей.
- Могу ли я вам помочь? - спросил его какой-то еврейский фермер.
Ибрагим чуть было не попросил показать дом Гидеона.
- Нет, - сказал он, - просто это очень приятное место.
При светском общении друг с другом евреи и арабы проявляли друг к другу полную гостеприимность.
- Пообедайте у нас!
- Это невозможно, - вмешался Дандаш, - сегодня же нам надо быть в Дамаске.
Они сели в машину и закрыли двери.
- Шалом, - сказал фермер.
- Шалом, - ответил хаджи Ибрагим.
Выехав снова на главное шоссе, они повернули на восток и стали подниматься к си-рийской границе. Со дна земли они поднялись примерно на три тысячи футов на плато Голанских высот. На британской стороне границы они вышли из машины, чтобы размять-ся и перекусить тем, что было в корзине, приготовленной в гостинице Дандаша.
Хаджи Ибрагим смотрел вниз на озеро, с этой высоты казавшееся немногим больше большой лужи. Ему была видна половина всей Галилеи до холмов Назарета и много миль на юг вниз по долине Большого Рифта, где река ниспадала от Галилейского до Мертвого моря. Цепочки еврейских поселений вдоль озера казались отсюда такими крошечными, беспомощными. Сирийская артиллерия могла бы сидеть на этой горе и просто поливать их дождем своего огня. У евреев не было оружия, способного достать такую даль. Навер-няка евреи никогда не смогут вскарабкаться на такую отвесную крутизну и завладеть этим местом. Даже его феллахи в Табе смогли бы удержать эту высоту против бригады отбор-ного Пальмаха. Не надо быть Саладином, чтобы понять, что евреи были бы сброшены вниз заградительным огнем, после чего сирийским танкам и пехоте оставалось бы только махнуть вниз и уничтожить их. Из всех военных позиций в Палестине хаджи Ибрагим не знал ни одной, дававшей арабам большие преимущества.
Сирийский офицер у пограничного городка Кунейтра склонился перед импозантным автомобилем и, обменявшись несколькими словами с Дандашем, щеголевато отдал честь, скомандовал открыть ворота и проследил, как машина устремилась в город.
На Кунейтру делали расчет как на город военный в связи с безупречным стратегиче-ским положением и из-за того, что она стояла на нефтепроводе, начинавшемся у Персид-ского залива почти в тысяче миль отсюда. Множество военных экипажей, поле аккуратно
запаркованных танков и самоходных артиллерийских установок, сотни сирийских солдат на улицах - все это говорило о приближении войны.
Проехав город, они обогнули подножье снежной вершины Хермон, крупного одино-кого пика, чье широкое основание касалось Палестины, Сирии и Ливана. На нижних склонах горы расположились деревни квази-исламской секты друзов, обедневших мусульман-шиитов и немногих арабов-христиан.
Вырвавшись на плоскую, пустынную, уродливую серую вулканическую равнину Го-лана, они поехали по Амманскому шоссе, и не успел хаджи Ибрагим привыкнуть к от-крывшейся картине, как перед ним внезапно возникли шпили знаменитой дамаскской ме-чети Умаяд, второй в священном ряду после Наскального Купола. Дамаск, город Авеля и Каина, апостола Павла и рождения христианства, претендовал на место старейшего на земле. Он возник среди окружающего запустения как гигантский оазис. Дамаск, некогда правивший империей, которая была больше Римской, продолжал жить славой минувшего тысячелетия.
Спокойствие покинуло хаджи Ибрагима; пальцы его лихорадочно перебирали четки, когда они приближались к предместьям города. Ничего подобного не испытывал он с тех пор, как побывал в Мекке. Дандаш же, наоборот, выглядел угрюмым, а водитель распуги-вал прохожих, пролагая путь сигналом. Арабская мешанина минаретов и куполов, старого обнесенного стеной города была прорвана современными стеклянными небоскребами и широкими бульварами, следами недавнего французского влияния. И все затуманено веч-ной пеленой пепла и песка, постоянно вдуваемого сюда из пустыни.
Дамаск сделала возможным река Барада, стремящаяся сюда с гор Ливана и разби-вающаяся на сотни потоков, превращенных в мешанину каналов. Воды обогатили зеленую зону, носящую название Эль Гута. Этот район в арабской фантазии уподоблялся Саду Эдема. Эль Гута состояла из неправдоподобной смеси садов и великолепных вилл, казино, ферм и питавших город фруктовых рощ, парков и рекреационных зон.
Как раз в Эль Гуте Кабир-эфенди и обосновался в своей квадратной вилле с пропор-циями, напоминающими рыцарский замок. За воротами с охраной они проехали с чет-верть мили через маленькую метель фруктовых садов, тысячи кустов Дамаскских роз и остановились у виллы с фасадом из апельсиново-персикового алжирского мрамора, за-ключенного в обрамление персидской мозаики.
Фавзи Кабир приветствовал хаджи Ибрагима так, как будто перед ним был саудов-ский принц. Столь чрезмерное радушие повергло Ибрагима в тревогу и вдвое увеличило его подозрительность. Он отлично понимал, что его вызвали для чего-то весьма важного.
К его благоговению перед открывшимися сторонами этой сказочной страны теперь примешивались настоятельные голоса предостережения. Это был сон, райское видение, но он понимал, что гостеприимство Кабира будет иметь крутую цену.
За обедом они оказались в помещении, возникшем как будто из \"Тысячи и одной ночи\" и обставленном специально для гулянки. Большие вышитые полотна на стенах и потолке, усеянные зеркалами, образовывали подобие шатра. Пол покрывали не тонкие восточные коврики, а западного типа ковры с глубоким ворсом. Подушки и низкие столи-ки напоминали обстановку римского обжорства. В трапезе принимали участие лишь двое мужчин, не считая четверки находившихся здесь стройных мускулистых молодых слуг и пары телохранителей, одетых наподобие старых турецких янычар с шароварами до лоды-жек, широкими красными поясами и фесками на голове. В конце трапезы двое слуг внесли шестифутовое серебряное блюдо с фруктами, орехами, сырами и европейским шоколадом, кремами, сладостями, которые казались высотой в половину горы Арафат. Кабир хлопнул в ладони, отдал приказание и погрузился в гору послеобеденных деликатесов.
И вдруг появились пятеро музыкантов, и когда они заскулили свою повторяющуюся мелодию, из ниоткуда выскользнула исполнительница танца живота и стала крутиться пе-ред ними.
Во имя Аллаха! Чего хочет от меня этот человек! Мне надо быть очень бдитель-ным! Может быть, все это для того, чтобы размягчить и усыпить мою бдительность и потом убить меня. Зачем ему надо меня убить? Да, однажды я заставил его приехать в Табу. Хотя это было четверть века назад, такой человек, как Кабир, никогда не забудет такой обиды! Вздор! Он только пытается быть хорошим хозяином... а с другой сторо-ны...
Мухтар Табы глазел на женщину, извивавшуюся перед ними и потом оказавшуюся как раз над тем местом, где он сидел, откинувшись на подушки. Она не была арабкой, ее кожа была белой, как у европейки, волосы золотистыми, а глаза синими. Кабир откинулся, облокотился на локоть и приблизил губы к уху Ибрагима.
- Ее зовут Урсула. Она немка, очень умная, одаренная. Одна из моих любимых. Ты не поверишь, она научилась так танцевать меньше чем за год! Ночью она придет к тебе в комнату. Держи ее у себя, сколько хочешь. - Кабир прервался, чтобы расколоть орех, и его взгляд упал на стоявшего в ожидании слугу. Он кивком указал на молодого человека поразительной, по-кошачьи чувственной красоты. - Или бери их обоих.
Урсула качнула восхитительной линией своего крепкого бедра в дюйме от носа Иб-рагима, встретив исходившее от него горячее, неровное дыхание. Она поворачивалась все медленнее, и ее интимная часть почти коснулась его лица.
- Зачем меня привезли сюда? - вырвалось у Ибрагима.
- Для дел будет достаточно времени завтра, - ответил Кабир. - У тебя был долгий день. Надеюсь, и ночь будет такой же долгой.
Музыка внезапно оборвалась, как часто бывает с восточной музыкой.
Это не может быть правдой, - думал Ибрагим, лежа на атласной кровати в комнате, которая годилась бы для самого Мохаммеда. Она была слабо освещена, и маленькие струйки ладана поднимались к потолку.
Я знаю! Ей поручено убить меня. Мне надо быть крайне осторожным.
Сердце его сильно забилось, едва не выскакивая из груди, когда он уловил движение за разделявшей комнату решеткой. Он едва мог видеть сквозь нее, но все же различил де-вушку на другой стороне. Одетая в тонкий прозрачный шифон, она неслышно двигалась по комнате, остановилась у изножья кровати и стала без всякого смущения раздеваться, снимая с себя одежды одну за другой с мучительной неторопливостью.
Когда ее платье упало к ногам, она перелезла к нему в кровать на четвереньках. Хаджи Ибрагим схватил ее, опрокинул навзничь, и его атаки были сильными, быстрыми и пламенными. Через момент он отвалился, тяжело дыша, в испарине. Никогда ему не при-ходилось касаться такого тела. Это было безумие.
Первую его атаку Урсула выдержала снисходительно. В следующий раз она была более долгой и не столь свирепой. Он расслабился во второй раз. Девушка лежала, при-жавшись к нему, и ее пальцы чертили маленькие кружки на его коже.
- Ты так великодушна, - сказал он наконец. - Ты меня ненавидишь. Я неправильно делал любовь. - Он сам удивился внезапному чувству виновности.
- Ты должен научиться позволять себя трогать, - сказала она.
- Я плохо делал это.
- Довольно. Познай прикосновение. Научись наслаждаться собственным спокойст-вием.
Хаджи Ибрагим несколько раз глубоко вздохнул. Все получалось одно к одному: долгая езда из Табы, очаровательный приезд в Дамаск, и эта райская ночь, дом Гидеона, луна над Голанскими высотами, танки, пушки, Таба... Таба... Таба... дорога в Иерусалим.
- Должен сознаться, что в первый раз за всю свою жизнь я слегка устал, - сказал он.
- Ну, может быть это и не совсем так, - ответила она.
Урсула села, открыла ящик столика у кровати, вынула маленькую украшенную дра-гоценностями коробочку, открыла ее, достала палочку гашиша и затолкала немножко в трубку.
Ага! Теперь, когда я ослабел, она даст мне гашиш, вымоченный в яде.
Прежде чем тревога овладела им, он увидел, как она зажгла трубку и сделала глубо-кую, жадную затяжку, а потом предложила трубку ему. Он улыбнулся, почти откровенно, собственной глупости. Когда он зажег трубку для второй затяжки, ее рука отвела ее.
- Он очень крепок, - предупредила она.
- Да, - сказал он, испытывая удовольствие, - да.
Комната поплыла, и аромат ладана стал застилать его сознание. Вокруг все стало ат-ласным. Прикосновение Урсулы стало казаться невероятным. Он никогда не знал такой изысканности. Она облизала его всего. Находившееся у него между ног, что он уже считал мертвым, начало оживать снова.
- Не двигайся, не хватай меня, - наставляла она. - Прими.
- Я постараюсь, но ты сводишь меня с ума.
- Постарайся. Ты хороший.
- Постараюсь, - повторил он.
В полумраке она обмыла себя перед ним ароматным маслом, потом обмыла его. Скользнув на него, она снова призвала его к спокойствию. Он позволил завладеть собой. Урсула взяла инициативу и любила, любила, любила его, пока он мог сдерживать вулкан внутри себя. На этот раз она слилась с ним в восторге, заставляя его покоряться ей на крошечных остановках, пока вулкан не мог уже больше извергаться и самое блаженное из всех изнеможений не завладело им.
- Урсула, - прошептал он позже.
- Да?
- Зачем он привез меня сюда?
- Я не должна говорить.
- Ну, пожалуйста.
- Завтра ты встретишься с Каукджи и Абдулом Кадаром Хуссейни.
Ибрагим сел, туман мигом рассеялся.
- Но они мои кровные враги! Они и Кабиру кровные враги!
Хаджи Ибрагим бормотал в тревоге. Урсула снова вложила трубку ему в рот и за-жгла ее. Он глубоко затянулся и упал на подушки, и она была рядом с ним.
- Начну беспокоиться завтра, - сказал он.
Глава пятая
Ночь повстречалась с днем, и завывающий голос муэдзина пронзил воздух, призывая благоверных к молитве. Как и каждый день, хаджи Ибрагим автоматически проснулся. Он медленно открыл глаза. Он был очень слаб. Дамаск! Кабир-эфенди! Он сел, и в голове его стучало после ночи гашиша, вина и любви.
Он быстро оглянулся по сторонам. Она ушла, но он еще мог ощущать ее запах, и по-душка была смята после ее сна. Он глубоко вздохнул, вспоминая, и улыбнулся, бормоча о пережитом, снова улыбнулся и отбросил простыню. Наверно, этого вовсе не было, поду-мал он. Даже если это был сон, он стоил того, чтобы его видеть.
Хаджи Ибрагим развернул свой молитвенный коврик, положил его в сторону Мекки и сделал поклон.
\"Во имя Аллаха, всемилостивейшего, участливого.
Хвала Аллаху, повелителю миров,
Всемилостивейшему, участливому.
Владыке Судного Дня.
Тебе мы служим, и к Тебе взываем о помощи;
Веди нас прямой дорогой,
Дорогой тех, на кого Ты возложил благо,
Не тех, на кого пал гнев, или кто сбился с пути\".
Совершив молитву, он осторожно поднялся: болело во многих местах.
- Я приготовила ванну, - сказал сзади женский голос. Обернувшись, он увидел в дверях Урсулу, и его сердце забилось. - Я велела подать завтрак на веранду. Твоя встреча будет позже.
Она помогла ему спуститься на три ступеньки в большое мраморное углубление с ванной. Они сели в теплую пену по шею. Она ласково терла его губкой.
- Гадкий старик, - сказала она, - пять раз. Последние были так хороши. Ты чудес-ный ученик.
Их разговор на веранде был отрывочным. Она говорила о Берлине и воздушных тре-вогах... ужасные артиллерийские обстрелы... ужас вступления в город русских... юная де-вушка, прячущаяся в булыжнике... изнасилование... голод и лишения... побег... Бейрут... блондинки, им нравятся блондинки...
- Война, - проскрежетал он, - я не люблю эту войну. Должно быть по-другому.
- У тебя здесь тревожно на душе, не так ли? - сказала она.
- Да, думаю, так. Фавзи Кабир послал за мной не для того, чтобы вознаградить меня как доброго мусульманина.
- Не знаю, смогу ли я вернуться к тебе на ночь, - сказала она, - но могу остаться с тобой до вашей встречи.
- В этом нет надобности, - ответил хаджи Ибрагим, - мне надо поразмыслить. И ведь у меня было видение рая, спасибо тебе. Я был бы последним дураком, если бы счи-тал, что могу вернуться к моменту совершенства. Я не хочу испытывать судьбу. Что-нибудь ночью пойдет не так и испортит мне память об этом. Ты понимаешь меня?
- Ты хороший человек, Ибрагим. И умный тоже. В конце концов, я ведь, в самом де-ле, всего лишь проститутка.
- Аллах многое мне давал, и разными способами. Я думаю, Он послал мне тебя как большую награду. Не брани себя. Женщина, позволившая мужчине заглянуть в рай, - хо-рошая женщина.
- Кажется, я никогда еще не краснела с тех пор, как была маленькой девочкой, - ска-зала Урсула.
- Я не хочу, чтобы ты совсем уходила, - сказал он. - Я узнал кое-что важное. Очень трудно научить меня чему-нибудь. Никто из моих людей не может даже помыслить о том, чтобы чему-нибудь меня научить. Это я, Ибрагим, должен принимать решения за всякого другого, и я один из сотни людей приму на себя ответственность. У меня есть сын, Ишма-ель. Он моя единственная надежда, но он еще очень молод. Он храбр и хитер, так что мо-жет стать вожаком. И умен тоже. Он уже знает, как вертеть мною. Ишмаель читает мне, так что я могу знать. Но в конце концов я должен все решения принимать согласно Сунне, согласно обычаю. Живя по обычаям, не приобретешь много знаний. Знание сталкивается с обычаями. Я следовал Корану по суре и стиху. Для этого нужно отказаться от любозна-тельности. Прости меня, Урсула, я говорю бессвязно.
- Пожалуйста, продолжай.
- Надо сказать, что кое-что я узнал прошлой ночью. Друг годами пытался что-то мне сказать, чтобы открыть мой ум и душу. Коран велит мне не делать этого, а только прини-мать все в жизни как судьбу и волю Аллаха. Прошлой ночью я протянул руку. Ты подари-ла мне первый верный взгляд в этот пугающий мир, который евреи принесли в Палестину. Я принял милосердие и сочувствие от женщины. Я знаю теперь мою первую женщину и признаю, что она... что ты... о многом знает больше меня. Ты понимаешь, что значит для хаджи Ибрагима, мухтара Табы, принять это от женщины?
- Я знаю арабских мужчин, - сказала Урсула, и в ее голосе проскользнул оттенок ус-талости.
- Знаешь ли ты, что это значит? - повторил он. - Внезапно открыть дверь в запрет-ную комнату? Я боролся с человеком, который, наверно, мой лучший и может быть един-ственный друг. О, друзья у меня есть, много друзей. Но тот, кому я доверяю... Я не верю даже своему сыну, Ишмаелю. - В его голосе появилась боль. - А тот человек - еврей. Ви-дишь, я даже разговариваю с женщиной о своих личных мыслях.
- В чем дело, хаджи Ибрагим?
- В чем дело? Нам надо сесть и говорить с евреями. Великий муфтий Иерусалима ус-тановил стандарт ненависти. А может быть, его установили до него. Может быть, это все-гда было частью нас. Ты знаешь, прошлой ночью я узнал от женщины, и я отгородился от правды, а правда в том, что мы можем учиться у евреев... и что мы можем жить рядом с ними. Если бы в нашем мире появился единственный голос умеренности, его заглушили бы, убив. Такова наша природа. Эта война будет очень тяжелой для моего народа, и я единственный, кто будет принимать решение.
Он протянул руку, потрепал ее по руке и улыбнулся. Хаджи Ибрагим ответил на вы-зов Кабира, захватив с собой свою лучшую одежду и надев лучшие драгоценности. Это не были драгоценности богатого человека, но это были старинные бедуинские украшения, примитивные, но прелестные. Он снял кольцо с мизинца, раскрыл ее ладонь, вложил в не-го колечко и закрыл.
- Пожалуйста, - сказал он.
- Спасибо, я буду хранить его, - прошептала она.
- Теперь, если позволишь, мне надо подумать.
- Хаджи Ибрагим...
- Да?
- Пожалуйста, будь осторожен с Кабиром. Он вероломен.
Солоноватый ручеек Барада журчал мимо веранды. В тихом воздухе висел аромат дамасской розы. Хаджи Ибрагим сидел и размышлял. Из того, что читал ему Ишмаель, он узнал много нового и многое додумал до конца.
Хаджи Амин аль-Хуссейни, великий муфтий Иерусалима, - его кровный враг. Муф-тия теперь разыскивали союзники как военного преступника. Он увернулся от \"джентль-менского\" ареста французами и скрылся в арабском мире, где не было проблем с предос-тавлением ему убежища. Здесь чтили и его, и его философию. Не имея возможности вернуться в Палестину, муфтий направлял на евреев свою яростную ненависть из разных арабских столиц.
В тот момент, когда Объединенные Нации проголосовали за раздел Палестины, муфтий поручил своему племяннику Абдул Кадару Хуссейни набрать добровольцев и от его имени принять командование над ними. Племя и кланы Хуссейни в основном распола-гались на территории Иерусалима. Добровольцы получили известность под названием \"Армия джихада\".
Абдул Кадар мало что понимал в делах военных, зато был популярен на Западном Береге от Хеврона до Рамаллы. Он заменил своего дядю и стал официальным лидером арабов в Иерусалиме, Иудее и Самарии. Ибрагиму было известно, что набираемое им ополчение - смесь безработных, клубной молодежи, фанатиков из Мусульманского брат-ства, фермеров и торговцев. В военном деле они понимали еще меньше.
Несколько тысяч палестинских арабов получили во время войны британскую воен-ную подготовку, еще несколько тысяч служили в полиции и охране границы. Эта самая Армия джихада должно быть состояла из пяти-шести тысяч плохо вооруженных людей, без настоящей организации и руководства.
Во время бунта муфтия подобное ополчение, называвшее себя моджахедами, то есть воинами Бога, добилось лишь очень ограниченного успеха в борьбе с евреями, и то глав-ным образом на уязвимой Иерусалимской дороге. Самые большие победы были достигну-ты против братьев-арабов и заключались в убийствах и резне политических противников муфтия. Толку от этой Армии джихада определенно будет мало. В понимании хаджи Иб-рагима ее почти что можно сбросить со счетов.
Мысли его обратились к другому червячку, вылезавшему из деревяшки. Каукджи - то ли ливанец, то ли сириец, то ли иракец - провел войну в нацистской Германии. Во вре-мя бунта муфтия его \"нерегуляры\" заслужили жалкую характеристику. Это был сброд по-донков, разбегавшихся, как только разгоралась битва.
Но хаджи Ибрагима больше занимало поражение, которое он нанес Каукджи. Он по-нимал, что он - кандидат на месть Каукджи, потому что такое не забывается.
Хаджи Ибрагим знал также, что в богатом арабском воображении ужасная репутация Каукджи может превратить поражение в победу. Каким-то образом Каукджи все еще оста-вался в арабском мире почитаемой военной фигурой. Стараясь всегда что-нибудь урвать, Каукджи объявил об образовании Арабской армии освобождения, которая будет наби-раться от Марокко до Омана, армии из многих тысяч добровольцев. Их поддержит казна арабских государств.
На его призыв в ночь голосования за раздел откликнулись десятки тысяч арабов, по-клявшись вступить добровольцами. Их гнев быстро испарился. В конечном итоге дорогу к центрам набора в Армию освобождения нашло несколько сотен идеалистов.
Поскольку ряды его были пусты, Каукджи стал покупать армию. Он нашел лучших наемников, какие только были среди арабов. Премиальные деньги всегда вызывали от-клик, но на этот раз отклик был слабым. Он разыскал бывших нацистов, скрывавшихся среди арабов, дезертиров из британской армии, итальянских дезертиров, купил офицеров из постоянных арабских армий. Затем он воззвал к исламским нациям за пределами араб-ского мира, и это дало еще несколько тысяч из Югославии, мусульманской части Индии, Африки, Дальнего Востока. Он раздобыл уголовников, досрочно освобожденных из тю-рем Багдада, Дамаска, Бейрута и Саудовской Аравии. Он нанял несколько групп из Му-сульманского братства, людей сильной ненависти, но совершенно не дисциплинирован-ных. Каукджи надеялся собрать десять тысяч человек. Ему не хватало больше двух тысяч. Священная миссия, к которой он себя предназначил, состояла в том, чтобы вторгнуться в Палестину и захватить все, что удастся. На его действия у него было четыре с половиной месяца до вторжения регулярных арабских армий.
Очевидно, оба командира находятся в Дамаске и рыскают в поисках оружия и денег. Что потом? Хаджи Ибрагим размышлял. Абдул Кадар и Каукджи терпеть не могут друг друга. Как они будут действовать в одной команде? Без сомнения каждый из них обтяпы-вал свои собственные делишки с Абдаллой, египтянами и сирийцами. Кто с кем в посте-ли? Где примазался Кабир-эфенди?
Есть ли у арабов собственная политика или это всего лишь цепь темных делишек? Знают ли они на самом деле, чего хотят? Пришли ли они к соглашению хоть по одному вопросу, кроме абстрактной мании уничтожения евреев? Когда в Палестине так много арабских армий и ополчений, не логично ли предположить, что если евреи будут разбиты, это приведет только к еще более кровавой путанице, в которой араб будет убивать араба? Хаджи Ибрагим следил за арабскими конференциями, одной за другой, и видел, что един-ственное, что из них получается, это постоянная анархия.
А как насчет солдат Армии джихада и Армии освобождения? Это такие же люди, как его деревенские из Табы, кофейные вояки, убогие люди почти без чувства собственно-го достоинства, без настоящей подготовки и вовсе не жаждущие ожесточения штыковой атаки.
Ибрагим не представлял себе силы евреев, но он привык уважать их за необычайные организаторские способности, уважать их командиров и единство цели. Хагана имела по-разительный успех против англичан. Она была непобедима против арабов. Десятки тысяч новых еврейских ветеранов войны пополнили ее ряды. Охрана киббуцев могла бы повер-нуть назад все, что Абдул Кадар или Каукджи бросили бы против них.
У евреев есть еще несколько батальонов молодых и сильных бойцов Пальмаха.
Кроме того, в планах евреев были реальность вместо фантазии и поддержка ишува вместо внутриплеменных неурядиц.
В конечном итоге цену будут платить не Кабир, Каукджи или Абдул Кадар, а фелла-хи Табы и сражающиеся крестьяне и горожане Палестины.
- Хаджи Ибрагим.
Он обернулся и взглянул в вечно скорбное лицо Дандаша.
- Кабир-эфенди готов к встрече.
Глава шестая
- Брат.
- Брат.
- Брат.
- Брат.
В офисе Фавзи Кабира стоял стол для конференций - из тех, вокруг которых спорят короли и министры иностранных дел. Хаджи Ибрагим решил, что заседание не станет его запугивать, раз его посадили напротив Абдул Кадара Хуссейни и генералиссимуса Каукд-жи, облаченного в новую фельдмаршальскую форму.
- Прежде чем мы начнем, - сказал Каукджи, - я хочу, чтобы хаджи Ибрагим знал, что у меня нет и никогда не будет помыслов о личной мести ему или людям Табы за тот раз, что он меня перехитрил. Теперь мы все братья перед лицом общего врага.
Общий враг - мы сами. Ибрагим кивнул и улыбнулся Каукджи.
- То, что сказал генералиссимус, относится также и к Хуссейни, - добавил Абдул Кадар. - Мой дядя, великий муфтий, не имеет на тебя зуба. Такой роскоши, как мелочная вражда между нами, больше быть не может. Слишком настоятельны более важные дела.
Ибрагим снова кивнул.
Фавзи Кабир прокашлялся, уравновесил свое жирное маленькое тело на краешке ко-жаного кресла с высокой спинкой, поджал губы и сложил щепотью пальцы.
- Со времени восстания муфтия времена круто изменились. И потом, даже если бы у меня была другая точка зрения. Когда мои два брата пришли ко мне, я был лишь счастлив участвовать в новом порядке вещей. Сегодня есть только одно дело и один враг. Единство в арабском мире превыше всего.
- Когда же это у нас было единство? - спросил Ибрагим.
Трое раздраженно уставились на него. Кабир с самого начала почувствовал, что с ним будет трудно.
- Мы пришли к согласию в тот день и минуту, когда был проголосован план раздела. Мир увидит, как арабские братья могут стоять плечом к плечу.
- Когда еще арабская земля осквернялась угрозой сионистского государства? - доба-вил Абдул Кадар.
- У меня самого было немало расхождений с муфтием, - продолжал Каукджи лита-нию братства, - но 1939-й - это 1939-й, а 1947-й - это 1947-й.
Но ведь состав актеров все тот же. Леопард не меняет пятен на своей шкуре, и верблюд не избавится у колодца от своего горба за ненадобностью. Что изменилось? Во всех троих кипит честолюбие. Неужели они в самом деле верят, что теперь они союзни-ки?
- Стратегическая цель наших двух, назовем их так, армий освобождения, - сказал Каукджи, принимая вид человека, уверенного в том, что он выдающийся военный ум, - ясна. Абдул Кадар и я, мы захватим как можно больше территории Палестины до фор-мального вторжения регулярных арабских армий Египта, Сирии, Иордании и Ливана.
- Простите меня, - сказал хаджи Ибрагим, - я лишь простой и скромный феллах, не сведущий в военных делах. Но ваши добровольцы, простите - ваши армии имеют тот же, в общем, состав, какими они были десять лет назад. А евреи сегодня лучше подготовлены, лучше вооружены, лучше организованы и под лучшим командованием, чем было десять лет назад. Десять лет тому назад вы не смогли уничтожить ни одного еврейского поселе-ния. Пусть даже мы объединимся, но что дает вам уверенность, что на этот раз что-нибудь будет иначе?
С ним будет одно беспокойство, подумал Кабир, много беспокойства.
- В прошлый раз мы своего не добились, - сказал Абдул Кадар, - потому что потра-тили силы на борьбу друг с другом. Этого больше нет.
Клянусь бородой Аллаха, я в самом деле вижу, что он уговорил себя, что верблюд оставит-таки свой горб у колодца. Он верит, что мы разом изменили свою природу. До-рогой брат Абдул Кадар, ты не отличаешь ослиного навоза от материнского молока.
- И еще многое теперь по-другому, - сказал Каукджи, вскочив. Положив свою плеть на стол, он уставился на потолок и жестикулировал рукой, как бы читая лекцию кадетам. - А именно, первое. На этот раз у евреев не будет англичан, чтобы их спасать. Британское командование заверило нас на высшем уровне, что несмотря на то, что англичане все еще в стране, они не станут вмешиваться в действия добровольческих армий. Далее, нас заве-рили в том, что, уходя, они передадут нам все главные стратегические позиции. К пятна-дцатому мая следующего года, когда не станет англичан, уже не останется столько евреев, чтобы объявить независимость или хотя бы собрать кворум для вознесения молитв их мертвецам.
Каукджи и Абдул Кабир позволили себе немного посмеяться.
Каукджи кивнул и продолжил.
- Во-вторых. На этот раз мы используем танки, артиллерию, тяжелое вооружение всех типов, которого у нас не было раньше. Мы ударим по евреям таким огнем, какого они еще никогда не испытывали. Я предвижу панику, которая их охватит, как только я за-хвачу полдюжины их поселений, в чем нет никакого сомнения. Мы оставим им море, пусть в него убегают.
Каукджи быстро поднял руку, чтобы не дать Ибрагиму заговорить.
- Третье, - сказал он. - На этот раз у нас есть для поддержки армии всего арабского мира. Даже сейчас у нас есть офицеры из регулярных армий, и мы можем проскользнуть в части регулярных армий и включить их в силы Абдул Кадара и мои.
- У англичан сотни тысяч войск в Палестине. И все же евреи заставили их отказаться от мандата, - возразил Ибрагим.
- Но, - ответил Каукджи, - англичане же заигрывали с евреями. Мы им такой мило-сти не окажем. Сто тысяч арабских войск в Палестине и сто тысяч британских войск в Па-лестине - не одно и то же.
- Я уверен, что вас ждут тяжелые потери, - настаивал хаджи Ибрагим. - Евреи так легко не уступят.
- Мы можем потерять тысячи, десятки тысяч, сотни тысяч, но добьемся победы, да-же если это потребует последней капли арабской крови, - нараспев сказал Абдул Кадар.
Ага! Последняя капля крови. Когда-то я это уже слышал. Вроде тех сотен тысяч человек, которые сказали, что вступят в Армию освобождения, но у которых весь пыл испарился прежде, чем они добрались до вербовочного пункта? Эти трое выпили слиш-ком много словесного вина. Они опьянены собственной риторикой. Кабир, может быть, нет. Он один нарабатывает действительность для себя. А Абдул Кадар и генералисси-мус? Они даже не знают, где кончается одна команда и начинается другая. Они будут сражаться теми же самыми прежними необученными бандами. А евреи будут храбры-ми, потому что храбрость часто появляется из-за отсутствия выбора. Но кто из этих трех знает о ком-нибудь, что он заключил тайный союз, и с кем из арабских лидеров?
- Я был бы последним человеком в исламе, если бы поставил под сомнение муд-рость фельдмаршала, но в случае, если у ваших армий не будет того первоначального ус-пеха, на который вы рассчитываете, и призовут регулярные арабские армии, какова будет их цена? Я спрашиваю вас, Абдул Кадар, что хочет взамен Абдалла за то, что он приведет Арабский легион? Иерусалим? Или вы ожидаете, что он вернет его вам на тарелочке? Или они соберут свои вещи и уедут, сказав нам: \"вот, братья, мы вам даем вашу Палестину\"? Или может быть они захотят немножко - вы знаете - изменить границы за свое участие?
Воцарилась пронзительная тишина. Лица покраснели.
Кабир быстро вступил в разговор.
- Это совсем просто. После того, как евреи будут разбиты - теми или иными армия-ми и средствами, мы созовем конференцию и выработаем соглашение. Добычи хватит для всех.
Когда это Абдалла в чем-нибудь приходил к соглашению с Египтом? Когда Сирия соглашалась с Ливаном? Когда это Ирак с кем-нибудь соглашался? Сколько будет длиться эта конференция? Тысячу лет?
- Главное, что вы упускаете из виду, хаджи Ибрагим, - сказал Абдул Кабир, - это то, что мы едины и что мы победим. Какая в конце концов разница, если нами будут править арабы, а не евреи?
- Простите мое невежество, братья мои, но у меня было впечатление, что Палестину собирались освобождать для палестинцев, - возразил хаджи Ибрагим. - Думаю, конфе-ренцию надо устраивать теперь, до того, как кто-нибудь начнет стрелять, и убедиться, что всем нам ясно, кто за что.
- Итак, позвольте мне подвести итог, - сказал Кабир, уклоняясь от упреков и вопро-сов Ибрагима. - Так или иначе, у евреев нет возможности выжить.
Абдул Кадар и Каукджи кивнули в знак согласия.
- В таком случае, если мы разгромили евреев, по крайней мере в этой дискуссии, за-чем меня вызвали сюда? - холодно сказал хаджи Ибрагим.
Остальные трое обменялись взглядами.
Кабир прочистил горло, побарабанил пальцами, покрутил усы.
- Все наши военные умы согласны, и я разделяю их мнение, что ключ к полной по-беде состоит в том, чтобы отрезать еврейский Иерусалим, - сказал он и передал слово Ка-укджи.
- В этом раунде, - сказал Каукджи, - моя армия и Армия джихада Абдул Кадара бу-дут в полном взаимодействии, и мы сделаем все, чтобы устроить им блокаду. Ты знаешь Баб-эль-Вад. Ни один еврейский грузовик не проедет через нее.
- У Армии джихада, - с подъемом сказал Абдул Кадар, подняв палец и потрясая им в воздухе, - будет много тысяч людей в Иерусалиме и вдоль шоссе. Но у меня будет также более тысячи человек в Лидде и Рамле, чтобы захватить аэропорт!
- Мы установим очень хитроумную связь, - вмешался Каукджи, - и всякий раз, ко-гда еврейская автомашина, грузовик, автобус или автоколонна выедет из Тель-Авива, мы будем знать, в какой момент они достигнут Лидды, и поднимем по тревоге тысячи людей, которые их остановят. Как? Каждая арабская деревня от Рамле до Иерусалима должна быть открыта для наших наблюдателей и войск.
- Я здесь вижу три трудности, - сказал хаджи Ибрагим с тонкой насмешкой над вы-ступлением Каукджи. - Первое. Таба занимает господствующую позицию над дорогой. То же самое и киббуц Шемеш. Второе. Киббуц Шемеш контролирует нашу воду. Третье. Киббуц Шемеш знает обо всем, что делается в Табе. Я сожалею, что они располагают от-личной информацией, которой их снабжают шпионы из моего собственного клана и пле-мени. Если евреи узнают, что мы открыто сотрудничаем с вашими... э-э... армиями, то они нападут на нас.
- Тем самым мы приходим к цели нашей встречи, - сказал Кабир. - Вопрос трудный, очень трудный. Генералиссимус Каукджи проконсультировался с главами штабов всех арабских государств. Мы считаем, что было бы лучше всего удалить наших людей из не-которых чувствительных стратегических мест.
- Табу ты должен эвакуировать, - сказал Каукджи, - чтобы дать нашим войскам сво-боду действия.
Так вот оно в чем дело! О Аллах, как ты мог позволить, чтобы это выпало мне! Это сумасшествие! Этого не может быть! Нет! Нет! Эвакуировать Табу! Ради этих дураков!
- Ты должен эвакуировать, - повторил Абдул Кадар.
- Но куда же мы денемся? - пробормотал хаджи Ибрагим как в оцепенении.
- У тебя большое племя в пустыне. Они твои родственники.