— Мои предположения оправдались, — сказал он Гильому де Гримоару, который, в прошлом году став Папой, взял себе имя Урбан, как и четверо его предшественников. — У вас снова разыгрался ревматизм. Нужно почаще отдыхать, ваше святейшество, а иначе это недомогание причинит вам еще большие мучения.

— Уж конечно, не большие, чем проблемы, которые ждут моего решения, Ги. Одна заваруха с Англией чего стоит! Я почти каждый день получаю письма от Эдуарда. Стоит мне услышать, как голубь садится на крышу, и я трепещу при мысли о том, что на этот раз привязано к его лапе! Эдуард рвет и мечет по поводу проблем, в отношении которых уже ничего не изменишь, и никак не оставляет меня в покое.

«Проблемы, в отношении которых уже ничего не изменишь».

Де Шальяк поставил чашу с мочой и выпрямился.

— Я распорядился, чтобы вам каждый день давали немного опия. Он приглушит боль и успокоит нервы. Однако спустя некоторое время вы начнете замечать, что его эффект уменьшается, и тогда, в соответствии с моими указаниями, аптекарь слегка увеличит дозу. И он будет ставить вам припарки, способствующие отхождению желчи. Скажите, ваше святейшество, а какими проблемами донимает вас Эдуард?

— Похоже, соглашение о браке Бенуа с его дочерью, восстановленной мною в правах, до осуществления так и не дошло. Теперь он хочет, чтобы я поддержал его претензии к семье де Ре в Бретани. Помилуй бог, разве я могу так поступить? Они почувствуют себя оскорбленными. Я не настолько глуп, чтобы делать подобные вещи. — Папа вздохнул и вытянул руку. — Что, будешь опять пускать мне кровь?

Де Шальяк мягко взял его руку и положил ее на ручку трона.

— Думаю, не стоит. Судя по состоянию вашей мочи, в этом нет нужды.

Почему-то вид у Папы сделался отчасти разочарованный. Тем не менее он сказал:

— Прекрасно. Это большое облегчение — узнать, что, кроме чумы, ничего всерьез мне не угрожает. Сколько хлопот, однако, когда лекарь так далеко, в Париже. Скажи-ка, Ги, как идут дела с «Хирургией»?

— Неплохо, но я горю желанием вернуться к работе и потому прошу вашего позволения снова уехать.

— Конечно, ты его получишь. — Папа поднял свой посох и с его помощью изобразил знак креста над склоненной головой де Шальяка. — Иди и делай свое дело.

Покидая аудиенц-зал, де Шальяк разминулся с кардиналом, несущим большую кипу бумаг. При виде ее лицо Папы омрачилось; де Шальяк не сомневался, что следующий вызов не заставит себя долго ждать.

Он торопливо прошагал через дворец в свои здешние апартаменты и сменил одеяние лекаря на одежду путешественника. За дверью его ждал эскорт.

— Пошли со мной, — распорядился он.

Они пешком проследовали по улицам Авиньона и в конце концов оказались в еврейском квартале. Добравшись до улицы, где жил Алехандро, де Шальяк велел сопровождающим обождать.

А сам пошел по узкой улочке, привлекая удивленные взгляды, поскольку по сравнению со здешними обитателями выглядел настоящим великаном. Дойдя до двери Алехандро, он остановился, отошел назад, отсчитал несколько дверей и увидел играющего неподалеку мальчика.

— Я ищу женщину по имени Рахиль.

Мальчик указал ему нужную дверь и убежал.

Де Шальяк постучал. Дверь открыли не сразу и совсем чуть-чуть; лица за ней было почти не различить.

— Вы знаете, кто я такой?

Дверь широко распахнулась. Женщина кивнула и сделала ему знак войти.

— Он умер? — негромко спросила она.

— Я пришел, чтобы повидаться с его отцом, если возможно, — не отвечая на вопрос, сказал де Шальяк.

— Он отдыхает.

— Тогда разбудите его, потому что у меня мало времени.

Какое-то время Рахиль подозрительно вглядывалась в его лицо.

— Подождите здесь.

Она вышла, но вскоре вернулась.

— Он проснулся.

Она кивнула на маленькую комнату в задней части дома. Де Шальяку пришлось наклониться, чтобы пройти через дверной проем. В кровати, высоко на подушках, лежал очень старый человек.

— Мой сын говорит о вас так, словно вы сам Бог, — сказал Авраам Санчес. — Вы принесли печальные вести?

— У меня нет других новостей, кроме тех, которые вам уже известны. Однако я обещал вашему сыну позаботиться о тех, кто ему дорог. Я пришел за вами, сэр, и хочу забрать вас в Париж. Там вы встретитесь с Алехандро — если он вернется. Если же нет, я позабочусь о том, чтобы вы жили со всеми удобствами.

Авраам задумался.

— Скажите, в Париже есть кто-то, по достоинствам равный Рахили? Ведь это лишь благодаря ее преданности я дожил до того, чтобы выслушать ваше великодушное предложение. Может, вам имеет смысл распространить его и на нее, избавив себя от необходимости искать нескольких людей, которые будут делать то, что она с легкостью делает одна?

Де Шальяк оглянулся, проверяя, слышит ли их разговор Рахиль.

— Сожалею, но ваше пожелание не может быть выполнено, и для того существует веская причина.

Авраам устремил на него пристальный взгляд, огорченный тем, что его надеждам на брак сына и Рахили не суждено сбыться. Однако это определенно его последний шанс увидеться с Алехандро…

— Лучше сообщите ей новость сами.

Де Шальяк так и сделал. Со слезами на глазах Рахиль отказалась от золота, которое он и Авраам настойчиво предлагали ей. Де Шальяк подумал, что никогда не видел на женском лице более несчастного выражения. Молодые солдаты посадили старика в устланную соломой телегу. Кутаясь в шаль, Рахиль молча стояла в дверном проеме и смотрела, как Авраам Санчес отбывает в последнее в своей жизни путешествие, в Париж.

* * *

Алехандро развернул на земле перед ними превосходную карту.

— Чудо! — воскликнула Кэт. — Как будто мы ангелы, парящие над землей.

— Уверен, без ангелов тут не обошлось, а иначе как бы она попала нам в руки? И одного из этих ангелов, конечно же, зовут де Шальяк. — Алехандро прикоснулся пальцем к карте. — Мы примерно вот здесь.

На лице Кэт возникло огорченное, даже испуганное выражение.

— Ох, père, мы гораздо дальше к северу, чем я думала!

— Да, слишком далеко к северу. Но теперь ничто не мешает нам отправиться на юг, и мы будем скакать быстро. Если сэр Джон снова погонится за нами, он будет не один и так же, если не больше, исполнен решимости. — Алехандро провел пальцем сверху вниз прямо по центру Англии, затем остановился на острове Уайт. — Из Саутгемптона корабли ходят в Нормандию и Бретань, а оттуда можно верхом добраться до Парижа.

— Но это же такой долгий путь!

Кэт пальцами измерила расстояние на карте, мысленно произвела расчет времени и тяжело вздохнула. Алехандро знал, что она думает о сыне, о том, как не скоро увидит его собственными глазами.

Он сложил карту и убрал ее в сумку.

— Если мы поедем прямо в Дувр, твой сын может вообще никогда не увидеть ни мать, ни деда. Он ждал тебя семь лет; еще немного времени погоды не делает.

* * *

Конь захромал, когда они подъезжали к Ковентри. Он вез Алехандро всю дорогу от Авиньона, знал все особенности и капризы своего хозяина, однако тащить на себе двух человек — гораздо тяжелее, и пришло время дать ему отдохнуть. В маленьком городке на северном краю равнины Солсбери они нашли мельника, сыну которого требовался породистый конь. У этого человека в конюшне было полно лошадей, и он увлекался их разведением, задавшись целью выяснить, какое потомство получится от каждого спаривания.

— Дайте нам двух коней, которые будут без устали скакать целый день, а ночью рваться с привязи в предвкушении завтрашней скачки, — попросил его Алехандро. — У нас впереди долгий путь.

Новые кони справлялись прекрасно. Алехандро и Кэт поскакали на юг, оставив Оксфорд с его роялистскими страстями далеко на востоке. Прошло много дней, прежде чем высокие холмы, которые так сильно затрудняли им путь через центр страны, постепенно сменились мягкими, округлыми возвышенностями, покрытыми ковром сочной, покачивающейся на ветру весенней травы.

На следующий вечер, уже собираясь закончить дневной переход, они увидели в отдалении странное сооружение.

Кэт вглядывалась, затенив глаза.

— Не понимаю, что это такое. По-моему, какое-то здание. И внутри него люди. — Она посмотрела на Алехандро. — Что, если это солдатский лагерь?

Он задумался.

— Нужно спешиться и подойти поближе. Верхом мы слишком бросаемся в глаза.

Они повели коней за собой и спрятали их позади достаточно высокого холма. Пешком поднялись на вершину и пригнулись к земле, вглядываясь в открывшееся им странное зрелище.

— По-моему, это всего лишь большие камни, — сказал Алехандро. — Никакого здания. Но то, как они стоят в кружок…

— Père, это же «Каменная ограда»!^[13] Я видела ее изображение. Много лет назад ко двору забрел менестрель, и у него при себе был пергамент, на котором в точности это и было нарисовано.

— Подходящее название. В центре разложен костер. Я вижу там священника, женщин… — Алехандро пригляделся. — Но не вижу никаких солдат.

Понаблюдав за этими людьми, они решили, что опасаться нечего, снова сели на коней и поскакали в сторону камней.

* * *

Когда сэр Джон Шандос вошел в королевский кабинет, монарх сосредоточенно трудился над грудой бумаг. За письменным столом сидел Джеффри Чосер с пером в руке, ожидая, когда король начнет диктовать. Шандос опустился на одно колено, но король взмахом руки велел ему подняться. Рыцарь встал, не без труда.

— Наконец-то мой старый друг вернулся, — сказал Эдуард, не отрывая взгляда от бумаг. — Вся эта праздничная суматоха только-только улеглась, и, пожалуйста, уже поступают счета. — Он взял верхнюю бумагу и помахал ею. — Пятьдесят три фунта за фату, — сокрушенно продолжал он. — О чем только я думал, допуская такое расточительство? Ну что же, придется ввести новые налоги. Слава богу, моя дорогая жена не Годива^[14] — она слишком стара, чтобы в голом виде скакать по улицам в знак протеста. — Он положил счет за фату на место. — Ты поступил очень умно, Шандос, держась вдали от всего этого.

— Прошу прощения, сир, но у меня не было выбора…

— Не стоит думать, будто я не в курсе того, чем занимаются мои слуги вдали от меня. — Король поднял взгляд на своего писца. — Вы свободны, Чосер.

Тот встал, поклонился и пошел к двери. Когда он проходил мимо Шандоса, их взгляды на одно долгое мгновение встретились. Чосер увидел, что рыцарь слегка прищурился и с огромным трудом сдержал желание среагировать на невысказанное обвинение в его взгляде.

— Славный малый, — сказал король, когда дверь за Чосером закрылась. — Несмотря на свои причуды. Исполнительный и, мне кажется, преданный.

Шандос ответил не сразу.

— Вы всегда внушаете людям истинную преданность, сир. В особенности это относится ко мне.

Король удивленно посмотрел на него.

— Ты что, полагаешь, будто я сомневаюсь в тебе? Ты старый друг, и я прощаю тебе это оскорбление. А теперь садись и расскажи, что ты своими преданными глазами видел на севере.

Пока Шандос скакал обратно с телом Бенуа на буксире, он много и напряженно думал, что будет говорить королю. В отношении кузена де Куси он решил сказать, что тот погиб от рук разбойников, которые сочли их легкой добычей, поскольку они были всего вдвоем.

Он не станет рассказывать об ужасной головной боли, которая терзала его, когда, проснувшись, он обнаружил, что Алехандро и Кэт исчезли. Как и о том, что это состояние продолжалось весь следующий день.

Он не станет рассказывать, как удивился, когда выяснилось, что они оставили ему все его оружие и половину вяленого мяса. И укрыли плащом, чтобы защитить от ночного дождя. Королю не понравится, что его преданного товарища по оружию, героя множества сражений, обвели вокруг пальца. Да и не понять ему благодарности, которую Шандос испытывал к беглецам — за их доброту в ответ на его отнюдь не милосердное к ним отношение.

Он не станет рассказывать о безрассудном предложении, которое сделал Кэт, и о ее отказе.

— Они сбежали, сир, — вот и все, что он сказал.

— Сбежали? Просто сбежали, и все?

— Я слышал о них в Эйаме, к северу от ваших охотничьих угодий. Выяснилось, что жители изгнали их из этой деревни. Это последнее, что я узнал.

— И именно тогда ты отослал весь свой отряд назад?

Шандос молча кивнул.

— Твои люди, без сомнения, были рады принять участие в празднествах. Это был с твоей стороны… мужественный поступок — отказаться от удовольствий, продолжить поиски самому, в компании одного лишь Бенуа, да покоится этот идиот в мире.

— Я не большой любитель праздников, ваше величество.

— Это мне слишком хорошо известно. — Король встал, подошел к сэру Джону и остановился, сверху вниз недоверчиво глядя на него. — Скажи, Шандос, как человек опытный, есть смысл посылать еще один отряд? Не могут же эти двое просто раствориться в воздухе. Раньше или позже мы найдем их и предадим суду.

Шандос помолчал, обдумывая, как лучше ответить.

— Вы мой сеньор, а я ваш самый преданный слуга, — в конце концов заявил он решительно. — Но, не считая этого, мы с вами старые друзья, как вы сами только что сказали.

Король сощурил глаза, не сводя с него пристального взгляда.

— Да, ты мне друг — настолько, насколько они вообще могут быть у монарха.

— Я поддерживал вас и вашего сына во многих сражениях и в честь этого прошу позволения говорить откровенно.

— Даю тебе такое позволение, — с нехарактерной для него мягкостью ответил Эдуард.

Шандос нервно поерзал.

— Мое твердое мнение таково: нужно эту проблему закрыть.

— Объясни, — холодно сказал король.

— Леди никогда не подчинится вашей воле. Общество этого еврея для нее предпочтительнее, чем общество родных. И при всем моем уважении к вам, поскольку вы прекрасный, талантливый правитель, я сказал бы, что ее можно понять — в свете того поворота, который ее судьба могла претерпеть здесь.

Королю понадобилось время, чтобы переварить услышанное.

— Твоему рассказу о разбойниках трудно поверить. Скажи, это еврей убил Бенуа?

— Нет, сир, не он, — хладнокровно ответил Шандос. — В этом я уверен.

— Если даже и он, моя дочь все равно причастна к этому, пусть даже он оттянул тетиву. Де Куси, и это понятно, жаждет отомстить за своего кузена и выдвигает новые требования.

Шандос уловил нервные нотки в голосе правителя.

— Брак заключен, не так ли? Следовательно, вам нет никакой нужды прислушиваться к его требованиям. Если он жаждет мести, пусть сам отправляется на поиски.

«Даже если де Куси будет гоняться за ними сто лет, — подумал Шандос, — он не найдет их».

Эдуард помолчал, а потом спокойно сказал:

— Спасибо, Шандос. Возвращайся в свое седло, в котором ты так ловко сидишь, и делай то, что считаешь нужным. Скажи Чосеру, что я готов продолжить.

Шандос встал, коротко поклонился и вышел.


«Возлюбленный друг мой,
рада сообщить, что Гильом поправился. Как мне хотелось бы, чтобы эта новость взлетела со страницы и унеслась к тебе и Кэт! Он все еще избегает яркого света и почти не выходит из комнаты. Его товарищ по играм тоже оправился от оспы, но все лицо у него в рубцах, и, впервые увидев его, Гильом испугался. Я заверила его, что в сердце своем мальчик ничуть не изменился, хотя временами задаюсь вопросом, так ли это. Как может человек, в особенности ребенок, пережить все ужасы оспы, быть обезображенным ею и выйти из всего этого без вреда для своего внутреннего состояния? Мир навсегда должен измениться для человека, при одном взгляде на лицо которого люди содрогаются от ужаса.
Пишу чуть позже, и меня переполняет радость. Как жаль, что де Шальяка нет здесь, он бы возликовал вместе со мной! Только что пришло послание от Чосера; вы сбежали и, должно быть, теперь уже на пути сюда!»


Глава 32

— Вы вместе с Джейни уехали из Лондона? — непонимающе спросила Лейни.

— Ну, не совсем так. Я попытался, но на таможне в Бостоне меня завернули обратно. Точнее говоря, мы попытались, должен я сказать, поскольку мы тогда были вместе, ну, вы понимаете…

Он замолчал и сделал глубокий вдох.

— Мы были знакомы с давних пор. Вместе учились. Пройдя через весь этот хаос в Лондоне, мы снова стали близки. События развиваются быстрее, когда все вокруг разваливается на части.

— Это точно.

— Когда произошла первая Вспышка, я уже несколько лет жил в Англии, работал в медицинском институте. Нужно было вернуться, чтобы восстановить паспорт и уладить проблемы гражданства. Однако в Лондоне было так интересно — то, каким образом они справлялись с первой Вспышкой. Совсем иначе, чем в Штатах. Ввели иммиграционные ограничения и прикладывали серьезные усилия, чтобы не впускать в Англию тех, кто не имел очевидного права быть там. Не то что в США; всякий мог туда въехать, даже после того, как стало ясно, что Доктор Сэм повсюду. Признаюсь, я жаждал находиться в гуще событий. Но это дорого мне обошлось.

— Они отправили вас обратно.

— Да. Юрист Джейни — Том, по иронии судьбы — занимался тем, что пробивал для меня визу, но после первой волны ограничения стали такими жесткими, что у него ничего не получалось. Теперь, правда, возникает вопрос, вкладывал ли он в это дело душу. Мне почему-то кажется, что нет.

— Том очень хороший человек, — возразила Лейни. — Порядочный и честный. Я не знала его как юриста, но не могу представить себе, чтобы он действовал против интересов своего клиента.

Брюс ответил не сразу.

— Наверно, нет. Однако на самом деле его клиентом была Джейни, не я. И в итоге он женился на ней. Трудно сделать больше в интересах своего клиента. В любом случае я должен был вернуться; он продолжал работать над тем, чтобы я получил визу. Прошел почти год, прежде чем ее удалось пробить, но к тому времени вторая волна была уже на пути. Мне удалось попасть на последний рейс из Лондона в Бостон. Я понятия не имел, что происходит здесь; в Лондоне об этом не получали никакой информации. И Джейни не говорила мне о Томе, сказала лишь, что, как ей кажется, у нас ничего не получится. Если бы я знал, что произошло между этими двумя, то, скорее всего, вообще никуда не поехал бы. Но мы уже были в воздухе, когда бостонские диспетчеры вырубили всю технику и покинули рабочие места. — Брюс коснулся своего изуродованного лица. — Самолет потерпел крушение, как вы, наверно, уже догадались.

— Какой кошмар!

Брюс рассказал Лейни об ужасном месяце, в течение которого они пытались загнать назад чуму, после того как Джейни нечаянно выпустила этого джинна из бутылки и ужасная болезнь начала прокладывать свой путь по улицам Лондона. О том, как заболела Кэролайн, как, вернувшись назад во времени, они спасали ее древними средствами, найденными в доме на Чаринг-Кросс, как она потеряла палец на ноге и чувствительность в пальцах рук, о терзавшей ее тяжелой депрессии.

— Прежде чем сбежать, мы подожгли этот дом, — продолжал он. — У нас не было выбора; кто-то мог завладеть им, понятия не имея, что там скрыто. Когда Кэролайн стало лучше, мы отвезли ее в Брайтон, на побережье, для поправки здоровья; это было тяжелое для нее время.

Он рассказал о дневнике средневекового лекаря, который Джейни увезла в Соединенные Штаты.

— Она говорила, что знакома с чумой из первых рук, — заметила Лейни, — но не рассказывала никаких деталей. И неудивительно. Такая история!

— Не берусь судить ее, да сейчас и не время для этого. Если ее сын месяц назад имел контакт с бактерией, носителем которой была наша птица, мы должны немедленно ехать туда. — Брюс удрученно повесил голову. — Если ее мальчик умрет из-за чего-то, созданного мною, как мне жить с этим?

— По этому поводу можете не беспокоиться — она убьет вас собственными руками. Вы не представляете, что этот мальчик значит для нее!

Брюс непонимающе посмотрел на Лейни.

— Алекс, — сказала она. — Сокращенно от…

Брюсу понадобилось несколько мгновений, чтобы уловить связь с Алехандро.

— Бог мой! Вы ведь это не серьезно?

— Очень даже серьезно.

Лейни рассказала, в пределах того, что ей было известно, как Алекс появился на свет. Потом она перешла к несчастному случаю с Томом, рассказала о том, что Джейни пришлось ампутировать ему ногу, и о том, как все эти события подействовали на нее.

Брюс, однако, разговор о Томе не поддержал; его, казалось, волновал лишь мальчик.

— Значит, он не их общий ребенок… фактически он ничей ребенок… Впрочем, вряд ли это имеет значение.

— Не думаю, что какая-нибудь мать обожает свое дитя так, как Джейни этого мальчика. Включая меня саму, хотя, поверьте, я люблю своего сына. Он все, что у меня осталось, из трех детей.

Брюс, казалось, углубился в свои мысли, и прошло немало времени, прежде чем он снова заговорил.

— У меня, знаете ли, уже возникала мысль, что это нечто… подобное; может, имплантат того или иного рода. Ведь у нее были перевязаны маточные трубы, и забеременеть обычным способом она никак не могла. Но такое… Бог мой! Просто ушам своим не верю.

— Ваша история вызывает у меня те же ощущения.

— Нет, вы только подумайте: мы можем видеть прошлое глазами человека, жившего почти семьсот лет назад! Тогда ему пришлось очень даже нелегко, и сейчас у нас тоже трудные времена. Не представляю себе, что будут рассказывать о нас и наших делах семьсот лет спустя.

— Ну, мы с вами пока еще никакими делами не отличились.

Брюс встал.

— Вы правы. — Он достал мини-компьютер. — Аккумуляторы уже почти разрядились, но я хочу, чтобы вы отправили совсем короткое сообщение: «Б плюс Л п два д».

— Ну, это понять несложно: Брюс и Лейни прибудут через два дня. Если кто-то перехватит наше сообщение, то наверняка расшифрует его с той же легкостью, что и я.

— Значит, так тому и быть. Хотя… если даже «Коалиция» перехватит послание, им придется искать нас непонятно где в глуши. Отправляйте.

Выполнив его просьбу, Лейни положила «Палм» на стол.

— Мы послали сообщение отсюда — кто-то, у кого есть соответствующее оборудование, может отследить наше местоположение.

Брюс взял мини-компьютер, открыл крышку и стукнул им о ладонь; аккумуляторы вывалились.

— Теперь нет.

* * *

— Он горячий, точно пистолет после выстрела, — сказала Джейни Тому. — Температура выше ста трех^[15] градусов.

Она мягко потрясла Алекса; он не реагировал. Она потрясла сильнее.

— Алекс!

Он открыл глаза и посмотрел на нее.

— Какая у меня температура, мама?

Ей ужасно не хотелось отвечать; он слишком хорошо понимал, что это означает, в чем ей следовало винить прежде всего саму себя.

— Сто три, — в конце концов сказала она.

— Ой-ой-ой!

Кристина негромко постучалась, вошла и сообщила:

— Еще одно сообщение пришло. Опять для тебя.

Джейни поднялась и бросила взгляд на мужа.

— Не беспокойся, я побуду здесь, — ответил он на ее невысказанный вопрос.

— Я тут же вернусь.

Рука у нее дрожала, когда она нажала кнопку «открыть сообщение».


Б + Л п 2 д.


Джейни сумела закрыть программу, но сразу после этого потеряла сознание.

* * *

Подготовка к путешествию заняла меньше часа, поскольку уже выработалась привычка хранить все основные припасы и принадлежности в одном месте — чтобы легче было собираться.

— Никогда не знаешь, вдруг неожиданно придется куда-то ехать, — объяснил Брюс.

Он вернул Лейни пистолет и прихватил свои.

Так же он взял с собой запас полученной от грифов сыворотки. Он показал Лейни пузырек со светло-зеленоватой жидкостью.

— Желчь грифов.

— Что?

— Желчь грифов, — повторил Брюс. — Они вырабатывают энзим, способный убивать практически любую бактерию, с которой вступают в контакт, и эти энзимы могут адаптироваться к мутирующим вирусам.

— Бросьте.

— Поверьте, эта штука прекрасно справляется. Как, по-вашему, они могут жить так долго при своем рационе? Ведь они едят падаль, буквально начиненную бактериями. Если мальчик заразился от орла, это лучшее, на что можно надеяться.

Он сунул пузырек чуть ли не под нос Лейни. Она изумленно разглядывала зеленоватую жидкость.

— Что же, давайте надеяться на лучшее.

— Давайте надеяться, что ему эта штука не понадобится.

Осмотрев то, что они собирались взять с собой, Брюс вздохнул.

— Места у нас, конечно, маловато, и все же, мне кажется, мы должны прихватить еще кое-что.

Он повел Лейни через лабиринт коридоров и остановился перед дверью, на которой висела табличка:


ЛАБОРАТОРИЯ ПРОТЕЗИРОВАНИЯ


Внутри они прошли сквозь лес конечностей, свисающих на ремешках со стен и потолка. Руки и ноги целиком, ступни, кисти рук… все самых разных размеров и цвета.

— На каком уровне Тому ампутировали ногу?

— Чуть ниже колена.

Порывшись в коробках, Брюс вытащил три разные металлические конструкции.

— Манжеты, — объяснил он. — Нижнюю часть приходится делать из дерева, для облегчения веса, но с такой штукой крепить ее удобнее.

Час спустя четверо путешественников верхом покинули Вустерский технологический институт через тот же вход, в который заводили коня Лейни. Они сделали небольшой крюк на юг и дальше поскакали по обочине разрушенной дороги, прямиком на запад.

Рано утром следующего дня они по мосту пересекли реку. Ввиду того, что их было четверо, никто не попытался напасть на них.

* * *

Упав в обморок, Джейни ударилась о ручку кресла и оцарапала лоб. Кристина принесла из ледника большой кусок льда, который прикладывали по очереди ко лбу то Джейни, то ее сына. Жар у него по-прежнему не спадал.

Прижимая лед к голове, Джейни думала: «Этого не может быть».

Ее разум разрывался между смыслом сверхъестественного, как ей казалось, послания и переживаниями из-за тяжелого состояния сына.

«Ты не болен, ты на самом деле не болен…»

Она посылала Алексу эту мысль, как если бы в надежде, что болезнь развила в нем способность к телепатии.

«Это не Брюс, это не может быть Брюс…»

В двери возник Том, балансируя на одном костыле.

— По-моему, он заснул, — с надеждой сказала Джейни.

— Это хорошо. Он нуждается в сне, болезнь измотала его. — Том помолчал. — Не хочешь рассказать, что произошло нынче утром? Почему ты упала в обморок? Знаю, тебе пришлось пройти сквозь тяжелые испытания, и все же…

Он замолчал, не зная, как закончить. «Что именно ему рассказать?» — лихорадочно думала Джейни.

И почти сразу же решила, что в данном случае не может быть ничего лучше правды.

— Это было сообщение…

— От Лейни?

— Нет. От Брюса.

* * *

На протяжении следующих нескольких часов, пока Алекс крепко спал, Джейни не отходила от его постели. Ей принесли еду, но она едва прикоснулась к ней. Кэролайн и Кристина предлагали сменить ее, но она отказалась.

— Это моя вина, — твердила она. — Бог наказывает меня. Исполнилась моя воля, я привела его сюда, и теперь Господь хочет отнять его у меня. Это только моя вина.

Никому не удавалось переубедить ее. Все со страхом и печалью наблюдали за тем, как Джейни мыла сына и каждые пять минут проверяла, не увеличились ли темные пятна у него под подбородком. Она вливала бульон ему в рот, хотя он тут же вытекал обратно. Мальчик выглядел таким жалким, маленьким на большой постели и, казалось, с каждой минутой становился все меньше. Время от времени Джейни пыталась разбудить его, но он не приходил в сознание.

В конце концов стало ясно, что больше она ничего сделать не может; чувство абсолютной беспомощности затопило ее. Охваченная отчаянием, она вскочила и без единого слова выбежала из комнаты.

И вернулась с дневником Алехандро. Дрожащими руками открыла ветхую тетрадь, положила ее на колени. Алекс стонал и корчился от боли, а она читала страницу за страницей, разворачивая перед ним жизнь, которую он вел когда-то, и надеясь, что не опоздала. Она не знала, слышит ли он ее, и если да, то понимает ли.

Незадолго до рассвета Алекс на какое-то время пришел в сознание. Джейни обняла дрожащего мальчика, и он прошептал ей в ухо:

— Кто такая Кэт?

Она улыбнулась ему, надеясь, что он не видит ее слез.

— Кто-то, кого ты когда-нибудь будешь очень сильно любить.

«Господи, пожалуйста… — подумала она, но потом остановила себя. — Нет. Да будет воля Твоя».

Глава 33

Джеффри Чосер трудился над неподатливой строчкой поэмы, когда в дверь неожиданно постучали. Он открыл ее и увидел своего товарища-пажа, совсем молоденького, только что поступившего в обучение; тот протягивал ему конверт.

— От вашего банкира в Лондоне.

Чосер смутился, поскольку таких знакомых у него не было, но тем не менее с благодарностью взял письмо. Когда парнишка ушел, он проверил печать и обнаружил на ней герб хорошо известного лондонского банкира.

— Ну, — сказал он, вскрывая письмо, — может, у меня где-то обнаружился анонимный покровитель…

В письме, однако, не было совета, как поймать судьбу за хвост; зато оно содержало то, чего он страстно желал даже больше.


«Мой дорогой Джеффри,
не сомневаюсь, вы хотели бы знать, что стало с нами; я расскажу, что смогу, не говоря ничего лишнего. Нас заверили, что человек, который переправит вам это письмо, очень осторожен, поскольку представляет интересы высокопоставленных клиентов, один из которых проживает в Париже.
Вы уже наверняка знаете, что сэр Джон Шандос вернулся в Виндзор без нас — разве что благодаря какой-то прихоти судьбы вы уже покинули это ужасное место и потому не осведомлены о его интригах. Славный рыцарь догнал нас в деревне под названием Эйам, далеко на севере, где мы прятались в надежде сбить с толку своих преследователей. С ним был Бенуа; о том, что произошло с моим женихом, я не могу рассказать здесь из опасения, что когда-нибудь это может обернуться против меня. Скажу лишь, что его постигла судьба, которой он заслуживал».


Дальше шли детали того, что произошло в Эйаме; Чосер лишь бегло проглядел их.


«Сбежав от Шандоса, мы долго скакали на юг и на равнине Солсбери наткнулись на пилигримов, направляющихся в Кентербери. Мы собирались добраться до Саутгемптона, но один из этих путешественников рассказал нам, что отплыть оттуда будет нелегко, поскольку корабли в основном возят грузы, и если нас заметят на борту, это может вызвать нежелательный интерес. И хотя мы опасались ехать в Дувр, южные порты пугали нас еще больше. В конце концов мы решили, что разумнее продолжить путь вместе с этими людьми, поскольку в большой группе легче затеряться. Свою историю мы, конечно, им не рассказывали, сообщили лишь, что мы отец и дочь, возвращаемся домой во Францию после того, как некоторое время гостили у своих английских родственников. Это в большой степени соответствовало действительности, и дальнейших расспросов не последовало.
Наши спутники оказались очень приветливыми, интересными людьми. Среди них были священник, монахиня, мельник, судья, плотник и разные другие. Путешествовали с нами и женщины, одна в особенности примечательная, крупная и в объеме, и по свойствам своей личности. Ей была присуща какая-то необычайная мудрость, и в то же время она всегда умела меня рассмешить. По любому предмету у нее имелось свое, совершенно особенное мнение, и она охотно, без всякого поощрения, их высказывала. Также в этой компании был пожилой рыцарь, мягкий, спокойный человек. Его последним желанием в жизни было помолиться в кафедральном соборе за душу дочери, совсем недавно отошедшую к Богу. Добрый и внимательный, временами он, казалось, совсем падал духом, а если его расспрашивали о гибели дочери, погружался в глубокую печаль и не замечал ничего, что происходило вокруг.
Наше путешествие протекало без каких-либо заметных событий и, даже можно сказать, хорошо. Эти люди, со всеми их радостями, горестями и самыми разными взглядами, скрашивали нам тяготы долгой поездки. Я всегда буду помнить их и те истории, которые они рассказывали, чтобы развлечь и поддержать друг друга.
Я никогда не видела своего отца таким оживленным и счастливым, как в этой части нашего путешествия. Во Франции его ждала дама сердца, и с каждым днем, приближающим нас к концу пути, лицо его все больше прояснялось. В Кентербери мы с грустью простились с нашими общительными спутниками и поскакали в Дувр.
Однако прежде чем покинуть Кентербери, мы нашли могилу леди Адели де Троксвуд, фрейлины моей сестры в те времена, когда она была моложе, чем я сейчас».


Чосер мысленно вернулся в дни бала-маскарада, когда в лесу под Чаринг-Кросс ему явился призрак женщины. Может, это была она?

— Долго же ты выжидала, прежде чем объявиться, — прошептал он.


«Эта добрая леди была возлюбленной père, когда он еще жил в Англии, а для меня больше чем другом; это она вместе с ним ухаживала за мной, когда я заболела чумой, и это она защищала меня от гнева сестры. Он горько плакал, стоя у ее могилы, и я не находила слов, чтобы утешить его. Однако позже, когда мы покинули Кентербери, он выглядел более спокойным и мирным, как будто с его души сняли тяжкую ношу.
Прибыв в Дувр, мы осторожно расспросили об обстановке в Кале и выяснили, что там по-прежнему полно английских солдат, не меньше, чем когда père добирался до Англии в апреле. Мы пришли к выводу, что разумнее не ехать в Кале, а переправиться в Бретань из Нормандии. Это решение тяжким грузом легло мне на сердце, поскольку в таком случае путь и по морю, и по суше оказывался гораздо длиннее. Однако père убедил меня, что будет лучше, если мы отплывем не из Англии; ввиду того, что мы поехали кружным путем, слухи о нашем бегстве имели возможность пересечь Ла-Манш задолго до того, как мы сами сумеем сделать это.
И вот мы поплыли через Английский канал в Бретань, и я сильно страдала от морской болезни. Когда наконец мы сошли на берег, я упала на землю и поцеловала ее! Купив приличных коней, мы поскакали в Нант, и этот город очаровал нас. Бретонцы не считают себя французами, но не проявляют лояльности и к Англии, которая сейчас заявляет претензии на этот регион. Они бретонцы, в общем и целом, со своим языком и характером, и за это я восхищаюсь ими. С ними у короля возникнут трудности, как мне кажется. С помощью Бенуа он рассчитывал упрочить тут свое положение в противостоянии с семьей де Ре, но, слава богу, утратил эту возможность.
Признаюсь, это место показалось мне таким привлекательным, что я подумываю о том, чтобы поселиться там, когда наши дела в Париже будут улажены; конечно, если père согласится. Там нам будет хорошо, и можно не опасаться предательства, поскольку никто в Бретани не испытывает добрых чувств к тем, кто заявляет права на нас.
Мы, казалось, целую вечность скакали по суше и последнюю ночь перед Парижем провели в маленькой деревушке под названием Версаль…»


* * *

— Завтра, — со страстным желанием в голосе сказала Кэт; она лежала, подложив под голову скатанный плащ. — Завтра я увижу своего сына. Мое сердце так переполнено чувствами, что я едва сдерживаю себя. Père, скажи, как мне вести себя с ним? Ни он не знает меня, ни я его.

Алехандро, как мог, попытался успокоить ее.

— С тех пор как он вышел из младенческого возраста, я каждый вечер рассказывал ему о его замечательной матери. Описывал, как ты выглядишь, как говоришь, какой у тебя характер, даже как звучит твой голос; все в мельчайших деталях.

— Но он же никогда не видел меня.

— И все же его любовь к тебе от этого не стала меньше. Благодаря моим ежедневным рассказам в его сознании сложился твой образ, и именно к нему он обращается за утешением и поддержкой. Первое, о чем он спросил, когда я сообщил о своей поездке в Англию, это привезу ли я тебя.

Однако, судя по выражению лица Кэт, эти слова мало ее успокоили.

— Ты тоже никогда не видела его раньше, — продолжал Алехандро. — Разве это как-то повлияло на твои чувства к нему?

Кэт покачала головой.

— Но что мне делать, если он не полюбит меня?

Алехандро рассмеялся и погладил ее по волосам.

— Это совершенно невозможно. Он будет любить тебя не меньше, чем я, поверь мне.

Он не рассказывал Кэт о собственных опасениях насчет того, как Филомена встретит его после столь долгой разлуки: раскроет ли навстречу ему объятия, или сомнения уже закрались в ее сердце?

Что ж, пройдет совсем немного времени, и он это узнает.

Они въехали в Париж в сумерках, через открытые ворота на западной стороне. Солдатского поста не было, и никто не задавал никаких вопросов; теперь, когда английская принцесса стала женой барона де Куси, король Франции мало опасался Англии. Гораздо большее беспокойство монарха вызывало недовольство собственного народа. Сейчас, когда в войне с Англией наступила передышка, его солдаты были заняты тем, что гасили небольшие мятежи, время от времени вспыхивающие по всей стране, — слабое, скорбное эхо потерпевшей неудачу Жакерии.

Они поскакали вдоль берега Сены, не опасаясь привлечь к себе внимание властей — самые обычные путешественники, мужчина и женщина, мирно едущие по своим делам. Реку пересекать не пришлось — они уже находились на южном берегу. К особняку де Шальяка они подъехали по той самой улице, где когда-то ночью, много лет назад, стояли Кэт и Гильом Каль.

Алехандро остановил коня и повернулся к Кэт.

— Если это не очень огорчит тебя, дочь, я хотел бы, чтобы ты подождала здесь.

Эта просьба удивила ее.

— Но почему, père?..

— Ради твоего сына. Пожалуйста.

— Ладно…

Не вдаваясь в дальнейшие объяснения, Алехандро один въехал во внутренний двор, отдал коня конюху и вбежал в дом. Остановился в вестибюле, оглядываясь по сторонам, но никого не увидел. И все же он нутром чувствовал, что Филомена здесь, ощущал ее притяжение и с трудом сдержал желание немедленно броситься на ее поиски. Вместо этого он взбежал вверх по лестнице.

Его слуга тут же вскочил и разразился бурными приветствиями. Алехандро быстро обнял его.

— Как мальчик?

— Спит и, надеюсь, видит счастливые сны.

— Скоро он будет еще счастливее. — Алехандро широко улыбнулся. — Я привез его мать.

Оставив слугу благодарить Бога, он вошел в комнату, где мирно спал Гильом. Сердце Алехандро рвалось из груди в предвкушении того, что вот-вот должно было произойти.

Он мягко потряс мальчика.