— Брамс, «Реквием», пятая дорожка.

— Отличный выбор, — отозвался компьютер. — Одну минуту.

И пока звучал мощный хор, где взлетал на невероятную высоту его любимый высокий голос, Розов следил за экраном. Картина постепенно складывалась, и он наблюдал за этим, не в силах оторвать глаз. Постепенно перед ним появлялось изображение женщины. Компьютер соотносил его с информацией, полученной из образца клеток, оставшихся под ногтями отсеченной руки Теда Каммингса, изображение перестраивалось и менялось.

— Давай, давай, дорогуша, — сказал Розов, — дай-ка нам на тебя посмотреть.

Музыка набирала силу, подходя к кульминации; голос сопрано поднялся, нарушая гармонию хора, и портрет наконец сформировался. Волосы рыжие, глаза голубые или зеленые, рост примерно пять футов четыре дюйма, скорее всего, стройная, если не растолстела. Настоящая красавица. Обалдеть.

— Ну-ка, детка, ну-ка, — шепотом бормотал себе под нос Розов, настраивая четкость изображения.

Интересно, как она выглядела взаправду, реальная женщина в реальном мире, не компьютерная модель. Самому ему ни разу не хватило духа заложить в программу свои данные, чтобы посмотреть, насколько под влиянием обстоятельств он отклонился от модели и насколько теперь отличается от истинного образа. Он несколько раз проверял так знакомых (к сожалению, без их ведома и согласия) и был потрясен тем, какие следы наложили на них сила тяжести, погода и жизненные тяготы. Однако у этой женщины был огромный исходный потенциал. Он прикинул ее возраст, и через некоторое время программа подтвердила догадку.

Он выделил лицо и увеличил во весь экран. Вывел на экран первичные данные, выделил те, какие собирался разослать. Выбрав что нужно, он кликнул по иконке «отправить» и несколько секунд ждал, пока компьютер рассылал по всем отделениям и мобильным отрядам Биопола в стране смоделированное лицо женщины вместе с идентификационными характеристиками.

Майкл Розов мечтал заполучить программу, над которой, по слухам, сейчас работал институт, чтобы оживить модели заставить ее дышать и двигаться, как на самом деле.

Снова зазвучал теплый голос:

— Передача выполнена успешно. Хотите ли еще что-нибудь?

Рассмеявшись, Розов сказал:

— Да, крошка, хочу. Покажи, как выглядишь ты.

* * *

Грязная женщина в лохмотьях, толкавшая перед собой магазинную тележку к мосту на фоне заходившего солнца была самой, наверное, странной из пешеходов. Рядом неслись машины — черное стадо быстро проезжавших мимо такси, среди которых временами мелькало какое-нибудь яркое пятно личного авто, где сидели счастливые обладатели загородного дома, торопившиеся в тепло и уют после рабочего дня.

По тротуарам шли несколько менее счастливые жители окраин, так что и пешеходов вокруг в это время тоже было достаточно. И хотя она знала, что ее добровольные помощники не выпускают ее из поля зрения, ей все же было немного страшно. Куда спокойнее она чувствовала себя в компании подобных ей оборванцев, каких оставила под мостом, иначе говоря, в ином социальном кругу.

— Не люблю я толпу, — говорила она Кэролайн, которая тряслась в тележке, как мешок, явно не в том состоянии, чтобы поддерживать беседу. — Никогда не понимала, зачем ходить толпами.

Она замедлила шаг, думая, как бы пройти дорогой, где на нее меньше бы обращали внимания и риск был бы меньше, но дороги все чем-нибудь да не подходили и к тому же в любом случае пришлось бы сделать крюк, так что пустись она по любой из них, это повлекло бы за собой задержку во времени, чрезвычайно опасную для ее хворой пассажирки. Им нужно было на южный берег, и мост этот казался ей наименьшим препятствием, к тому же в отличие от других мостов здесь были не лестницы, а пандусы, предусмотренные для инвалидных колясок, по которым легко катилась и краденая тележка.

Мост был весь из стальных конструкций, новый, блестящий и куда более прочный, чем старый каменный, взорванный несколько лет назад террористами. Старый оборванка любила: величавый, он плавно соединял оба берега, красиво гармонируя с ближними домами.

— Какой позор, надо же на его месте выстроить такое страшилище, — бормотала она себе под нос, склонившись поближе к Кэролайн, будто бы молодая женщина и впрямь ее слушала. — Когда-то я хорошо знала, как пройти через город, а теперь нет, теперь я здесь сама будто иностранка. Слишком много небоскребов. Слишком много людей.

К тому времени она и сама почувствовала себя неважно, изумляясь тому, с какой скоростью берет над ней верх невидимый захватчик, поселившийся в крови. Казалось, она совсем недавно взяла на себя заботу о Кэролайн, но путь был чересчур долгий, и не раз ей пришлось намеренно делать крюк, когда возникало непреодолимое препятствие. Она начала уставать, ей хотелось присесть, отдохнуть, пусть хоть на несколько минут, однако пассажирке ее на глазах становилось все хуже, и она не могла позволить себе такой роскоши и продолжала толкать тележку. Она шла небыстрым, но ровным шагом, понимая, что в нем ее единственная надежда доставить больную по месту назначения, прежде чем станет слишком поздно.

* * *

— Ну давай, паршивка, колись.

Лейтенант Розов без особого успеха пытался идентифицировать энтеробактерию, обнаружившуюся на отсеченной руке Теда Каммингса, и начинал немного по этому поводу нервничать. Как всегда, когда он рассматривал бактерию под микроскопом, он с ней разговаривал, то сердито, то ласково, будто бы хотел уговорить упрямое создание открыть все свои сокровенные тайны.

На этот раз он не знал, что делать. Он нашел соответствия ряда характеристик, но в общем и целом абсолютно идентичного микроорганизма в базе данных не было. Давненько такого не случалось, чтобы он не мог определить, с чем имеет дело. Он вызвал список мутаций, задав поиск соответствий, и программа выдала ему набор найденных характеристик.

Однако его малышка, живенькая и быстро размножавшаяся, не была описана ни в одном имевшемся у него файле. Он задал поиск в десяти вариантах, но ничего не обнаружил, хотя эта опция захватывала множество пересекавшихся данных. Не поверив своим глазам, он запросил другие неидентифицированные микроорганизмы. Положительного результата он и не ожидал.

Однако все же ошибся. Всего-навсего через десять минут, обработав за это время миллионы файлов, компьютер выдал шесть результатов.

Ни один не был идентифицирован.

Все запросы сделаны были в течение двух последних дней.

Майкл Розов откинулся к спинке, сосредоточенно глядя на экран. Запросы поступили из разных мест. Пять — из больниц, один — после плановой проверки. Четверо носителей оказались лондонцами, двое — жителями ближайших пригородов. Сходства между ними не было практически никакого, ни по профессиональному признаку, ни по месту жительства или отдыха. Заболели все примерно в одно и то же время, симптомы были также у всех почти одинаковы: жар, распухшее горло, темные пятна на шее и в паху. Никому еще не был поставлен даже предварительный диагноз. К моменту последнего обновления данных четверо уже умерли, двое находились в тяжелом состоянии.

Отыскав десять известных соответствий, Розов задал автоматический режим обработки, прекрасно отдавая себе отчет, что не обнаружил бы этой начинающейся эпидемии, не попадись ему сегодня рука Теда Каммингса, заставившая его заняться поисками. Скоро, конечно, количество заболевших неизбежно выросло бы, и тогда система среагировала бы сама, однако до тех пор сигналы тревоги оставались неузнанными.

«Может, они хоть теперь прислушаются ко мне», — подумал лейтенант. Не раз он пытался снизить порог эпидемии до четырех случаев, но ни одна живая душа его не поддержала. Профсоюз биополиции считал, что тогда нагрузка на полицейских возрастет в несколько раз, и его предложение заблокировали. Розов до сих пор злился на профсоюзных лидеров и даже перестал приходить на собрания.

Он продолжал упорно искать звено, которое объединило бы заболевших, однако картина разваливалась до тех пор, пока он не догадался прочесть полный текст опроса одного из ближайших родственников. Тогда он нашел, что искал.

Первой жертвой странной болезни оказался теперь уже бывший владелец шикарного лондонского ресторана, где ужинали трое других. Розов тут же позвонил родственнику одного из еще живых заболевших, и оказалось, он тоже посещал ресторан в тот день.

Сама собой напрашивалась мысль о том, что, по всей видимости, причиной заболевания стал содержавшийся в пище токсин, однако один из заболевших в тот вечер ничего там не ел, в отличие от своего знакомого, лишь пил вино. Вскрытие показало, что желудок у него был совершенно пустой. Анализ вина из другой бутылки не дал никаких результатов. К тому же оба заболевших пили разное вино.

— Надеюсь, вино-то вам хоть понравилось, все-таки последний бокал, — сказал вслух лейтенант Розов. — Сам бы я заказал, наверное, форель. — И, помолчав, добавил: — Если бы, конечно, знал.

Вино было ни при чем, еда ни при чем, профессиональные контакты, а также контакты по месту жительства тоже ни при чем. Жертвы болезни не были объединены ничем, кроме того факта, что они все присутствовали в одно и то же время в одном месте. Ресторан был без кондиционера, таким образом, нельзя было не подумать и о легочной инфекции, хотя симптомы ей соответствовали не полностью.

Розов зашел в тупик. Он понятия не имел, в каком направлении двигаться. Точно он знал лишь одно: необходимо найти рыжеволосую женщину.

* * *

Оборванка издалека заметила впереди два ярко-зеленых скафандра биокопов, как раз перед самым въездом на мост. Случайно или нет, они стояли очень близко от прохода, которым пользовались почти все местные маргиналы, чтобы попасть в сообщество, где она провела ночь. Впрочем, беспокоилась она скорее по привычке — этот спуск в подземный мир ей был сейчас ни к чему. Она не собиралась заходить в гости. Не было времени.

Однако ей нужно было теперь как-нибудь обогнуть полицейских, которые стояли точнехонько у нее на пути. Она остановилась, размышляя, как быть, не понимая причины их появления. В конце концов она снова продолжила толкать тележку, решив двигаться вперед и сообразить, что делать, по обстоятельствам. Она встревоженно озиралась по сторонам, отыскивая глазами, не притаился ли неподалеку кто-нибудь из ее компании, понимая, что без их помощи этот участок пути не одолеть.

Она хотела было оставить девушку и отправиться их поискать, однако, бросив на свою подопечную беглый взгляд, передумала. Наклонившись поближе, она прошептала:

— Еще сунется кто-нибудь, пока я там буду ходить, а?

Ситуация нравилась ей все меньше. Ей ничего не оставалось, кроме как двигаться дальше вперед, прямо на полицейских. Неожиданно развернуться и идти назад, если ее заметили, будет еще более подозрительным. Конечно, они тогда точно захотят узнать, кого она везет, куда и зачем. Если же продолжать двигаться вперед, то, возможно, они, занятые своим делом, не обратят на нее внимания.

Подойдя поближе, она наконец поняла, что они тут делали. На тротуаре лежало тело мертвого человека, судя по всему, бездомного. Полицейские, присматривая за телом, перенаправляли транспорт в объезд своего фургона. Но что было хуже всего, тело лежало как раз на ее пути, и нужно было придумать, каким образом его обогнуть.

На проезжую часть она сойти не могла из-за слишком плотного движения. Можно было бы встать в сторонке и дождаться, пока тело не увезут, однако, учитывая состояние хворой, идея была плохая, и она ее отвергла. Время шло слишком быстро.

Она продолжала идти вперед, приближаясь к препятствию, и тележка скрипела на все лады. Ей было страшно, однако показывать это она не собиралась, потому что иначе они точно ее в чем-нибудь заподозрят. Призвав на помощь все свое мужество, она запахнулась в шаль, гордо выставив подбородок. Она сама подошла к биокопу и сказала:

— Слушай сюда, молодой человек, эта туша лежит поперек дороги, а у меня важная встреча! Молодые люди еще помогают старухам перебраться через дорогу или нет?

Здоровенные полицейские, застигнутые врасплох, оторопели от такого нахальства. Один подошел к тележке и, приподняв газеты, воззрился на Кэролайн, а старуха стояла рядом, изо всех сил пытаясь скрыть нервную дрожь. Выпрямившись, он взглянул ей прямо в глаза, и ей пришлось собрать всю свою храбрость.

— Спит она, нехорошо ей, — сказала она. — Ты ж не заставишь меня ее будить, а?

Как раз в этот момент Кэролайн застонала, придав правдоподобности словам оборванки, которая мгновенно обернула это в свою пользу.

— Ну, все в порядке, — проворковала она, склонившись к своей подопечной. — Ничего, выблюешь эту гадость и будешь опять в порядке.

Старуха повернулась к ближнему полицейскому.

— Стал бы ты подальше, — сказала она. — Не то как вырвет. Ты ж не хочешь запачкать свой нарядный комбинезон.

Оборванка была права: это было последнее, чего хотел биокоп. «Пачкотня» означала бы гору объяснительных бумаг и дополнительную дезактивацию, а кому бы все это понравилось.

Неожиданно по обе стороны от нее вдруг возникли двое оборванцев и принялись на все лады предлагать свою помощь. Это была та самая неожиданность, о которой она мечтала. Полицейские забыли про Кэролайн и устало уставились на новоприбывших помощников. Те двое, не переставая болтать, дружно подняли тележку и перенесли через лежавшее тело. Старуха, удивленная их появлением не меньше биокопов, подыграла им, принявшись горячо благодарить за помощь, после чего они оба исчезли так же стремительно, как и возникли.

Путь был свободен, и старуха принялась изо всех сил выражать свою признательность всем и всякому, кто оказался в непосредственной близости, включая пару прохожих, опасливо от нее шарахнувшихся. Оставив тележку, она повернулась к полицейским:

— Дайте-ка я вас расцелую на прощание!

Оба только замахали руками. Она отвернулась с видом оскорбленного достоинства и двинулась дальше, оставив за спиной двух обалдевших, но довольных развязкой биокопов.

Она торопливо толкала перед собой тележку, уходя все дальше, все еще не помня себя от страха. Близко, слишком близко…

Впереди замаячила последняя горка, которую нужно было преодолеть. Самая трудная часть пути, а она и так уже выбивалась из сил. Оборванка остановилась, сделала глоток воды из своей бутылки и сбрызнула виски девушке, чтобы хоть как-то унять жар. Пить та не могла, и старуха не знала, чем еще облегчить ей страдания. Тяжело вздохнув, она двинулась в гору, мечтая о том, чтобы каким-нибудь чудесным образом вернуть молодые силы. Толкать в горку тележку было отнюдь не легко, и, взмокнув от усилий, она скинула свою засаленную шаль, набросив на «пассажирку». Кэролайн оказалась теперь получше укрыта от любопытных глаз встречных прохожих, то и дело пытавшихся заглянуть в тележку. Старухе и в голову не пришло подумать о том, как это выглядит и довольна ли была бы сама девушка. Еще раз оглянувшись, мечтая поскорее отойти подальше от моста, она повернулась и снова взялась толкать перед собой скрипевшую на все лады тележку.

В тот момент, когда она исчезала из их поля зрения, из фургона появился еще один полицейский, который держал в своей затянутой в перчатку руке лист с цветной фотографией. Он передал лист патрульным, и один из них, внимательно присмотревшись, перевел взгляд в ту сторону, где только что видна была оборванка. Однако она уже скрылась из виду, и он, отдав листок товарищу, отправился в фургон, откуда послал компьютерной почтой записку лейтенанту Розову с указанием примерного местонахождения интересовавшей его женщины.

Старуха шла, задыхаясь, постанывая от усталости, и в конце концов вынуждена была остановиться. Не прошло и нескольких минут, как появился еще один оборванец и вместо нее взялся за ручку тележки. Но сначала, прежде чем двинуться дальше, дружески обнял старуху и поздоровался. Как только он тронулся с места, появился второй его собрат, чтобы отвести ослабевшую и дрожавшую уже не от страха, а от жара женщину в безопасное место. Та привалилась к нему, и так они оба быстро исчезли из виду.

Оборванец быстро толкал тележку вперед. Вскоре впереди показалась старая железная калитка, за которой лежало голое поле, куда уже приходили однажды Джейни и Кэролайн. Он шел вперед быстро и решительно, довольный тем, что скоро задача будет выполнена, и тем, что сам он сыграл в ее завершении столь важную роль. Со стороны могло показаться, что он слишком худ и тележка ему не по силам, но, вдохновившись, на радостях он легко справлялся с задачей.

Опустив глаза на свою пассажирку, он с гордостью сказал:

— Видать, еще не весь порох во мне вышел. Ну, а с тобой чего будем делать?

Открыв калитку, он втолкнул на участок тележку.

— Потрясет немного, — сказал он, извиняясь. — Оно даже на мостовой не так тряско.

Но Кэролайн по-прежнему не приходила в себя. В бреду ей мерещилось, будто она лежит в деревянной повозке и две измученные лошади устало тянут ее по распутице и бездорожью, и она даже почувствовала брызги грязи на свесившейся через бортик руке. В этой ее руке был зажат какой-то предмет. Она не ведала какой, но знала, что он ей бесконечно дорог, и сжимала его изо всех оставшихся сил.

Сон ее подошел к концу одновременно с путешествием, когда оборванец поднял ее из тележки и осторожно уложил на сухой пригорок. Он приподнял ей плечи и голову и пристроил повыше, чтобы она не захлебнулась жидкостью, наполнявшей легкие. Потом снова укрыл ее газетами и положил рядом старую тряпичную сумку.

Выполнив свою миссию, он взялся за тележку. Теперь, без поклажи, толкать ее было легко, и он в мгновение ока вывез ее на край поля. Шагая вперед, он размышлял о том, скоро ли и его затрясет озноб, в каком горела сейчас старуха, и перекинется ли озноб на других. На мгновение он остановился и оглянулся на Кэролайн, сомневаясь в том, стоит ли ее спасение стольких жизней.

— Откуда мне-то знать, — сказал он в пустоту наступившей ночи.

Отдав долг матери Сарина, он довез до кустов тележку, где и бросил ее. Через несколько минут он уже и сам растворился в темноте, направляясь назад, на северный берег реки, в Лондон.

Двадцать один

В Виндзоре Алехандро без промедления сложил и упаковал те немногие вещи, с какими сюда явился. Все, что он брал с собой, легко поместилось в дорожную сумку, которую он приторочил к седлу вьючной лошади, причем не перегрузив, ее сверх меры.

Чем ближе подходил час расставания, тем больше в нем росло нетерпение, и наконец наступил момент, когда молодой врач отправился прощаться со всеми, с кем бок о бок провел все нелегкие месяцы заточения. Для начала он обошел слуг, выдав на память о себе каждому по золотой монете, ибо за время странствий не успел потратить и сотой доли того, что ему дал отец.

Исполнив таким образом долг перед теми, кто ему служил, Алехандро направился в то крыло замка, где располагались покои Изабеллы. Шел он медленно, чтобы хоть на краткое; мгновение отодвинуть неизбежно надвигавшийся срок прощания с Аделью, с которой они должны были встретиться снова в Кентербери, и на сердце у него было тяжело.

Первой его встретила сама Изабелла, и он, отвесив самый что ни на есть изысканный поклон, мысленно порадовался тому, что успел изучить придворные тонкости не хуже других. Ее высочество на его поклон усмехнулись и даже соизволили похлопать в ладоши.

— Ваши старания, месье, достойны всяческих похвал! Мы восхищены вашими успехами в изучении наших обычаев. Отнюдь не все диковинные иностранцы учатся столь же быстро. Однако вы намерены покинуть Виндзор. Очень жаль, что вы будете демонстрировать свою галантность не здесь.

Слово «диковинные» резануло Алехандро. Видимо, шпильки ее никогда не иссякнут. Станет ли Изабелла, когда они поженятся с Аделью, ему как сестра, учитывая близкую их с фрейлиной дружбу? «От одной только мысли вздрогнешь», — подумал Алехандро. В который раз подавив в себе неприязнь, он сказал только:

— Благодарю вас, ваше высочество, однако вы оценили меня чересчур высоко. Не будь у меня уроков, которые мне прилежно и великодушно дала прекрасная дама, стоящая рядом с вами, я так и остался бы неуклюжим иностранцем, и вы смеялись бы надо мной до конца моих дней.

Кэт, старательно делавшая вид, будто пытается спрятаться за юбками старшей сестры, подняла на нее вопросительный взгляд:

— Изабелла, можно я сейчас ему отдам?

— Да, конечно же, ради Бога. Что за нетерпеливый ребенок! Я едва лишь успела сказать нашему доктору два слова, но как угодно, давай…

Кэт вышла вперед и протянула Алехандро деревянный ларец. Юноша, взяв его с величайшей учтивостью, принялся ахать и охать в преувеличенном восхищении.

— До чего красив! И какая искусная работа. А что же там внутри?

Нащупав застежку, он открыл ларчик, на этот раз похвалив отлично сделанный удобный замочек. Но когда увидел то, что лежало внутри, у него перехватило дыхание.

— Ларец и сам по себе щедрый подарок, — с улыбкой сказал он Кэт, — но какие в нем сокровища!

Одну за другой он извлекал по очереди шахматные фигурки, быстро разглядывая их.

— Вам понравилось, месье?

Он обнял девочку за плечи со словами:

— Мне еще больше понравилось бы почаще принимать вас у себя и продолжать изучение секретов успешной игры. За такие шахматы подобает садиться лишь лучшим игрокам. Если вы даете уроки шахмат с тем же успехом, что и уроки придворных поклонов, пройдет немного времени, и я обыграю всех.

Девочка повисла у него на шее и прошептала на ухо:

— Я буду скучать! Пожалуйста, месье, возьмите меня с собой!

Он осторожно опустил Кэт на пол, заметив в ее глазах слезы. «Я и сам по ней буду скучать», — подумал он.

— Кто знает, сколько пройдет времени, прежде чем мой новый дом станет достоин юной леди вашего положения, — произнес он вслух. — Прошу вас, дайте мне время, чтобы я мог подготовиться, как подобает. Мы с вами встретимся в Кентербери и там же обсудим это еще раз.

Изабелла, следившая за этой сценой с необыкновенной для себя кротостью, наконец потеряла терпение:

— Месье, благодарю вас за ту неоценимую помощь, какую вы оказали мне и моей семье во время чумы, и, хотя вы порой сами были бедствием, тем не менее я считаю себя перед вами в неоплатном долгу.

Алехандро удивился: ему показалось, что она говорит искренне. Затем добродушный ее тон изменился, и, оглянувшись, не слышит ли их кто-нибудь, она продолжила куда жестче:

— Советую вам остеречься обидеть Адель, ибо, если вы заденете ее хоть чем-нибудь, то узнаете на себе, что такое мой гнев. Тогда вам не поздоровится.

«И что я должен ответить на эту ни с чем не сообразную глупость? Как ей только в голову пришло, что я способен причинить боль моей Адели? Ради нее я отказался от своей веры! Чем еще доказать свою любовь?»

— Пока я с ней, с Аделью все будет хорошо, — только и сказал он в ответ.

— Берегитесь, если вы лжете, доктор, иначе с вами будет точно плохо, — прошипела Изабелла и снова заговорила громко: — Желаю вам доброго пути, да хранит вас Господь. Насколько я знаю, леди Троксвуд тоже собиралась с вами попрощаться, сейчас я ее пришлю. Постарайтесь быть с ней как можно деликатнее, ибо она женщина в высшей степени утонченная.

Развернувшись, Изабелла величественно удалилась. Алехандро оглянулся, но все старательно отводили глаза.

«Я должен выйти, я ни минуты не могу больше здесь оставаться!» Он поискал глазами приветливое лицо, и как раз в этот момент в дверь вошла нянька.

— Прошу вас, — едва не взмолился он, — сообщите леди Троксвуд, что я жду ее на западном балконе. Здесь душно, а мне нужен воздух.

Когда его увидела Адель, он стоял, глядя вдаль, любуясь нежной зеленью английских холмов. Заслышав легкие шаги, он повернулся, и лицо его озарилось улыбкой.

— После здешней холодной зимы весенняя прохлада кажется вполне приятной, — сказал он. — В Арагоне сейчас совсем тепло, и зелень распустилась вовсю.

Она подошла, взяла его под руку, глубоко вдохнула весенний воздух.

— Какое удовольствие дышать этим воздухом, особенно после долгой суровой зимы. В этом году весна буквально несет с собой новую жизнь, а первая зелень так радует глаз!

С нежностью взглянув на нее, Алехандро отозвался:

— В который раз мы с тобой думаем и чувствуем одинаково. Может быть, мы так же вместе решим встретиться в Кентербери, где я испрошу у короля разрешения на наш брак?

— Любовь моя, незачем даже и спрашивать.

— Значит, до встречи в Кентербери?

— Да, — отвечала она. — До встречи в Кентербери.

Алехандро вспрыгнул в седло и проверил, хорошо ли привязана вьючная лошадь, следовавшая за ним. Обогнув конюшню, он направился в сторону ворот. На площади было на удивление много солдат, по всей видимости ожидавших чьего-то прибытия. Он не слышал, чтобы сегодня ждали важного гостя, и удивился такому столпотворению.

Кто-то из солдат, заметив его, крикнул: «Внимание!», и остальные тут же встали в две шеренги лицом друг к другу на расстоянии примерно пяти шагов. Алехандро был приятно удивлен той быстротой, с какой войско выстроилось в безупречный порядок. Прежде ему довелось видеть, как они строятся, только раз, в тот скорбный день, когда был убит их товарищ Мэттьюз.

Он остановил лошадь и решил посмотреть на церемонию, скромно стоя с краю. «Что это за важная персона, кого они ждут?» — размышлял он.

А потом увидел, что все смотрят на него. В конце шеренги появился сэр Джон Шандос, бывший товарищ по заточению, не раз помогавший коротать вместе унылые часы, и махнул рукой Алехандро, чтобы тот двигался навстречу.

Молодой врач ехал между двумя застывшими шеренгами, и каждый солдат поднимал перед ним меч, соорудив таким образом сверкающую на солнце крышу, под которой он медленно двигался. Изумленный, Алехандро глупо таращился на этих людей, отдававших ему воинскую почесть. Когда он приблизился к концу, где ждал сэр Джон, тишина взорвалась приветственными криками и свистом, и сам рыцарь отвесил ему глубокий поклон.

— От имени людей, кто служит под моим началом, благодарю вас за спасение наших жизней, за то, что мы вновь обрели возможность служить нашему королю во Франции. Храни тебя Господь, лекарь, и да направит тебя Провидение.

В жизни Алехандро не испытывал таких чувств. Он махнул рукой выстроившимся солдатам, которые бодро рявкнули ему в ответ еще одно приветствие, после чего направил лошадей к воротам и двинулся в северном направлении. Он отъехал недалеко, когда ворота заскрипели, закрывая страницу его жизни в Виндзоре.

* * *

Он ехал на север по Стипни-роуд, усталый, грязный, раздраженный неожиданно трудным путешествием, и ломал голову, нельзя ли считать сей подарок изгнанием, коли его владения находятся так далеко. Он уже собирался подыскать где-нибудь ночлег, когда наконец заметил межевой знак, описанный ему сэром Джоном. Алехандро понял, что конец путешествия близок, и решил не останавливаться.

Он едва не проскочил мимо своих владений, их не заметив, настолько заросла много месяцев кряду неезженная дорога. Двор возле дома тоже был весь в траве, и он пустил пастись там лошадей. «Я буду здесь жить, — думал он, медленно открывая дверь. — Это мой дом». Заржавевшие петли заскрипели, и он осторожно переступил порог. В сыром, заплесневелом, темном коридоре на него, промахнувшись, спикировала летучая мышь, а он, бросившись на пол, не сразу поднялся, боясь еще одной атаки мерзкой маленькой твари. «Господи, пожалуйста, Ты провел меня через мор и бедствия живым и здоровым. Не дай же мне будто в насмешку сейчас погибнуть от укуса нетопыря». После всего, что ему пришлось вынести, это было бы слишком грубой, слишком жестокой шуткой.

«Какому Богу я теперь молюсь?» — спросил Алехандро сам у себя и громко ответил, чтобы услышать звук собственного голоса:

— Ну, может быть, если не тот, так другой подарит мне еще одну ночь жизни. Тогда завтра посмотрим, что здесь нужно сделать.

Не решившись лечь ни в одну постель, не проверив ее чистоты, он расстелил себе одеяло на огромном столе в большом зале. Он знал, что завтра у него будет достаточно времени все обследовать и начать обустройство, а сейчас нужно было отдохнуть.

В ту ночь ему снова приснился Карлос Альдерон, и, хотя кузнец давно не приходил, он был настолько реальным и правдоподобным, будто никогда никуда не девался. Снова он стоял перед ним в своем волочащемся саване, а сбоку под дробный аккомпанемент сыплющихся стрел ухмылялся рядовой Мэттьюз. Однако на сей раз добавился еще один страх, вырвавшийся из глубин подсознания: ему приснился бледный призрак Адели, одетой в окровавленное, разорванное свадебное платье, промчавшейся мимо в шаткой повозке, которая прыгала на ухабах на узкой дороге. При этом Адель размахивала засохшим букетом цветов.

Алехандро вскочил, рванулся и с грохотом свалился на твердый каменный пол. Там он и остался лежать, и сердце его бешено колотилось, а сам он покрылся липким холодным потом. Его колотил озноб, но он так и не поднялся, пока не наступил рассвет.

* * *

Алехандро объявил об открытии практики, и с тех пор каждый день к нему приходил из какой-нибудь окрестной деревни минимум один больной. Однажды явился юноша со сломанной рукой: он повредил ее, пытаясь удержать накренившуюся перегруженную телегу. Алехандро даже сморщился, вспомнив, к каким драматическим событиям привело его подобное происшествие, и он, вправив кость и надев лубок, от души пожелал про себя, чтобы у этого мальчишки в жизни все было хорошо.

— Я не раз такое видел, — сказал он его отцу, — и боюсь, еще не раз увижу. Это перелом.

— Я-то надеялся, что просто синяк, но парень говорит, рука не действует.

— И не будет пока, — предупредил Алехандро. — Боюсь, ему придется отдыхать как минимум до следующей фазы луны. К тому времени кость срастется достаточно, чтобы снова работать, однако мальчик в таком возрасте, когда кости хрупкие и их легко снова повредить. Мой совет вам не нагружать его пока что работой, даже когда кость срастется.

— Ну да, — сказал огорченный отец. — Хорошо если он не помрет с голоду, пока кости окрепнут. Без его помощи мне урожая не собрать! Ему придется выполнять свою часть работы. Я не могу дать ему отдыхать, только потому что у него перелом.

— Но тогда вы должны знать, что через год от него вообще не будет проку. Рука станет кривой и слабой. Лучше дайте кости срастись, а потом он снова сможет работать в полную силу. Господь дает детям быстрое исцеление. Тем, что постарше, на то же самое времени нужно куда больше.

— Тогда почему это Господь стольких детей прибрал во время чумы? — сердито спросил крестьянин. — Вот только на прошлой неделе еще один помер в деревне, что к северу от моего пастбища. Лендлорд там горюет, что некому платить в этом году за землю.

Алехандро, чье внимание было занято рукой, которую он бережно, наложив глиняную шину, перевязывал пеньковыми очесами, замер, а потом схватил крестьянина за плечо:

— Что ты сказал? Кто помер от чумы? Ты уверен, что это чума?

— Я знаю только то, что сказала мать, которая приходила занять у меня гвоздей на гроб. Она и сказала, что шею раздуло, пальцы почернели, так что сомневаться не приходится.

Алехандро быстро закончил работу и вымыл руки, а потом острием ножа выскреб из-под ногтей глину.

— Я поеду с вами, — решительно заявил он. — Мне нужно хорошенько порасспросить эту женщину.

— Как хотите, лекарь, но я ей верю. У нее умерло семеро из девяти, так что ей ли не знать, отчего умер этот ребенок.

Алехандро вывел для них из конюшни вторую лошадь, потому что знал, что отец с сыном проделали долгий путь и устали, а он от нетерпения не удержится и будет гнать коня.

Когда час спустя они остановились возле беленой мазанки, Алехандро увидел семь свежих могил, едва успевших покрыться травой, и сердце у него сжалось при мысли о глубоком горе, воцарившемся в этом доме. Привязав лошадь к дереву, он подошел и заглянул в окно сквозь щели в ставне. Хотя в доме после яркого солнца казалось темно, он все же различил три неподвижные фигуры. Женщина, которая, как догадался Алехандро, была матерью семейства, лежала на покрытом соломой ложе, а рядом, привалившись к ней, на земляном полу сидели две девочки. Над ними роились мухи, и даже сквозь окно с улицы Алехандро различил у всех троих на шее почерневшие пятна.

— Как я и боялся, они мертвы, — сказал он, возвратившись к крестьянину. — Мы должны не допустить нового мора, придется сжечь этот дом. Есть ли у тебя масло?

— Только дома. Придется вернуться: мы проехали его по пути.

Они поспешили назад, к похожему на сарай дому, в котором и жил фермер вместе со всей своей семьей и скотом.

— И так сойдет, — сказал фермер, намочив тряпку в своем драгоценном масле. — Масло нынче дорого.

Рассердившись на его упрямство, Алехандро предложил сделку:

— Я заберу масло, а за это буду бесплатно лечить твоего сына. По-моему, честно.

Крестьянин поворчал, но согласился. Алехандро вернулся к дому с тряпкой, пропитанной маслом, бутыль которого была приторочена к седлу второй лошади. Молодой врач удрученно думал о том, что отец заставит мальчишку работать, как только рука начнет двигаться, и в результате тот останется на всю жизнь калекой из-за недальновидности своего папаши.

Подъехав к дому, он не стал терять времени, запалил кремнем огонь, поджег промасленную тряпку и бросил ее на сухую соломенную крышу. Солома занялась мгновенно, и вскоре от крыши повалил густой едкий дым. Алехандро вскочил в седло, взял в руку поводья второй лошади и поскакал было назад, но потом остановился. Сквозь бушующее все сильнее пламя он видел, как сквозь трещины в стенах из горящего дома выскакивали крысы и метались в поисках укромного местечка.

Крысы. Всегда и везде крысы.

Всегда и везде, где вспыхивала болезнь, были крысы. Крысы на кораблях, в домах, сараях, амбарах. Крысы с их кошмарными блохами, от которых никакого спасения.

И, как и в тот день, когда Алехандро увидел затвердевшее легкое Карлоса Альдерона и понял, что оно стало причиной смерти, так же точно он теперь знал, что крысы и блохи имеют прямое отношение к распространению чумы.

Пришпорив коня, он помчался самым быстрым галопом, стремясь поскорее убраться подальше от страшного места.

Благополучно добравшись домой, Алехандро поставил лошадей в стойла, почистил одежду и немедленно разложил на столе в большом зале перо, чернила и лист пергамента.



«Его величеству королю Эдуарду III

В деревне к северу от моего нового прекрасного дома, за который я перед Вами останусь в вечном долгу, только что умерла семья из десяти человек, и у всех наблюдались признаки болезни, которая, как мы полагали, оставила наши места. Поскольку мне ничего не известно о других заболевших, не могу исключить вероятности того, что случай этот останется единичным. Я сжег дом, где погибла семья, дабы не допустить распространения бедствия, однако я своими глазами видел, как из пламени выбегали десятки крыс. Я наблюдал присутствие сих грызунов повсеместно, где начиналась чума, и не могу не предположить, что именно они и являются переносчиками болезни. Скорее всего, именно с их помощью чума и перемещается по Англии, я также готов допустить, что они и принесли ее на кораблях, прибывавших из Франции. Посему думаю, Вам надлежит немедленно приказать избавиться от злосчастных тварей во дворце и на кораблях.

Я узнал также от одной старой мудрой женщины, почитаемой всеми целительницы, что если из останков погибшего от заразы сделать порошок и дать его проглотить больному, то больной может выжить! Я смиренно прошу позволения на извлечение такого порошка из обезвоженных тканей жертвы, проигравшей свою битву с чумой, дабы впредь у нас была возможность исцелить тех, кто еще жив.

Молю Бога, чтобы сей случай оказался последней вспышкой болезни, не желающей погибать так же, как и ее жертвы. Для меня будет величайшей честью снова в случае необходимости оказаться полезным для Вашей семьи, но дай Бог, чтобы сей необходимости никогда более не возникло и чтобы истребление грызунов положило чуме конец.

С трепетом жду Вашего ответа.

Ваш смиренный слуга, Алехандро Эрнандес».



В тот же день он нанял посыльного и отправил письмо. А следующие несколько дней объезжал окрестные деревни и расспрашивал, не слышал ли кто о новых случаях заболевания чумой. Никто ничего не слышал, хотя на другое жаловались охотно, и он терпеливо выслушивал. Тем не менее его это не успокоило.

«Возможно, это лишь свойство моего характера — ждать беды, когда другие ждут радости. С каким бы облегчением я вздохнул, если бы вновь поверил, что опасности нет, и мрачные мои предчувствия развеялись навсегда».

* * *

— Черт бы побрал эту чуму! — воскликнул король. — Когда-нибудь это закончится или нет? Я не могу пройти по улицам собственной столицы, чтобы не споткнуться о труп какого-нибудь бедолаги! Дышать невозможно от вони! Немедленно прислать ко мне лорд-мэра! Я требую объяснений.

Радостное настроение его улетучилось, едва его величество вышел в Лондон осматривать город и увидел, что там творилось. В сточных канавах лежали разлагавшиеся тела, не убранные еще с осени. В Темзе текла не вода, а густая вонючая грязь, в которой плавали мусор, фекалии и трупы. И хотя король был, конечно, счастлив снова вернуться к своим обязанностям, но проблемы, поджидавшие его, оказались куда более серьезными, чем он ожидал, и требовали немедленного разрешения. Так что когда перепуганный гонец вручил ему послание Алехандро, его величество уже не удивлялся.

— Крысы! — взревел он. — Он советует очистить дворец от крыс! Невероятно! Каким, спрашивается, образом? Легче разобрать его по камешку. Вы когда-нибудь слышали подобную чушь, Гэддсдон?

Гэддсдон, его личный врач, вслед за королем вернулся из Элтхема, где провел почти год в заточении, оберегая младших детей августейшего семейства. Боявшийся усиливавшегося теперь влияния Алехандро, он лишь посмеялся над таким советом, заодно решив избавиться от соперника.

— Нельзя позволять испанцу нагонять страх и сеять панику в стране! Я не слышал ни об одном случае заболевания за последнее время. Он делает выводы слишком поспешно и слишком категорично. Сам я совершенно уверен, что бояться нечего. Уверяю вас, можно совершенно спокойно готовиться к приему архиепископа. Не позволяйте иностранцу сбивать вас с толку.

Однако король отнюдь не был в этом не уверен. Человек умный, он привык взвешивать риски и всерьез задумался над письмом Алехандро.

— Мастер Гэддсдон, — сказал он. — Возможно, это мы слишком поспешны в своих выводах. Прошу вас, не забывайте, что наш невежественный испанец, доктор Эрнандес, оказался безупречно прав во всех своих прогнозах во время зимней эпидемии, чем не раз приводил меня в бешенство. А сейчас я только что объехал Лондон и видел тысячи крыс! Вполне возможно, его предположения отнюдь не так глупы, как мы сначала подумали. К тому же если он предполагает, что существует лекарство от чумы, то разве я не должен позволить ему добыть его из трупа?

— Архиепископ едва ли позволит это, сир.

— У меня нет архиепископа, — гневно повысил голос король и поднялся, выпрямившись во весь свой гигантский рост, выдававший в нем истинного Плантагенета.

Придворные тотчас вскочили на ноги, в том числе и Гэддсдон.

— Мой архиепископ также пал жертвой чумы. Вы забыли об этом? Но даже если бы он и был, разве я не волен править своим королевством, как посчитаю нужным?

— Сир, прошу вас, выслушайте…

— Извольте привести веский довод, почему я должен слушать вас, а не испанца.

— И я тоже оберегал ваше семейство от болезни, — ответил оскорбленный Гэддсдон. — Все ваши младшие дети благополучно пережили мор и прекрасно себя чувствуют, хотя в Элтхеме также не было недостатка в крысах. А что касается лекарства, сир… Может ли христианский монарх и без запрета архиепископа позволить осквернить бренные останки человека, и так уже настрадавшегося?

— У нас нет недостатка в мертвых крестьянах, Гэддсдон. Пройдитесь по улицам нашего прекрасного города! Везде трупы! Почему бы одному из них не сослужить нам последнюю службу, коли доктор Эрнандес прав?

— Разве мертвецы эти не испили чашу страдания? Зачем же умножать их муки надругательством, подвергая опасности душу тех, чьи тела не смогли похоронить как положено? — патетически воскликнул придворный лекарь и оскорбленно добавил: — Я знаю, что лекарства от чумы нет, и мне горько видеть, что вы, ваше величество, не желаете признать моих заслуг перед вашей семьей.

— Не путайте одно с другим, — устало сказал король. — Я не преуменьшаю ваших заслуг. Однако нутром, не умом даже, я чувствую опасность, оттого что ужасы чумы могут повториться и снова унести множество жизней. В особенности теперь, когда я вернулся, чтобы снова взять в свои руки бразды правления моим ослабевшим королевством.

— Тогда умоляю ваше величество по крайней мере не позволить распространиться страхам, а также слухам о чудодейственном средстве. Делайте то, что должны, а чума, если она еще есть в наших краях, непременно даст о себе знать. И если будет Господня воля на то, чтобы лекарство нашлось, оно найдется.

Король тяжело вздохнул, выдав тем самым свое разочарование.

— Хорошо, — сказал он. — Достаточно споров, мы устали.

Он приказал отправить Алехандро письмо, где благодарил того за усердие и бдительность, но отклонял его просьбу и его предложение. Потом он послал за Изабеллой, собравшись сообщить об известии, пришедшем с другим письмом, в надежде, что оно порадует ее так же, как порадовало его.

* * *

— Отец! — воскликнула Изабелла. — Умоляю! Не поступай со мной так! Я останусь в этой глуши несчастной на всю жизнь!

— Изабелла, предупреждаю тебя, — гневно сказал король, — не говори так, ибо я все равно не стану нарушать обещания. Ты выйдешь замуж за Карла Богемского, как только будут сделаны все приготовления к твоему путешествию.

— Боже праведный, пожалей меня Ты, — в отчаянии воскликнула принцесса, — ибо отец мой бессердечно решил сначала предать меня всем трудностям путешествия, которое будет длиться два месяца, а потом отправить в объятия необразованного дикаря!

Король вскочил.

— Замолчи! — зашипел он, как никогда разгневанный упрямством дочери. — Не забывай, ты говоришь о будущем императоре Богемии! Придержи язык!

— Насколько я помню, он еще даже не коронован, — дерзко возразила Изабелла.

Гнев его достиг той степени, что он двинулся к ней, занеся руку для пощечины, но в последний момент все же удержался.

Потрясенная, Изабелла отвернулась и закрыла глаза. Удара не последовало, и она, вновь открыв их, увидела, что огромная рука отца остановилась в дюйме от ее физиономии. Сходство отца и дочери в эту минуту было более чем заметно.

— Не возражай мне, ибо ты дитя мое и не должна выходить из воли моей, и выйдешь замуж за того, за кого скажу я. Несчастен муж твой, ибо ты крест, который ему нести всю жизнь! Если я пожелаю, я тебя выдам и за Сатану, хотя сомневаюсь, что дьявол согласится взять в жены девицу столь дурного характера. А теперь отправляйся к себе и начинай готовиться к свадебному путешествию. Позволяю тебе сейчас тратить больше обычного, но терпеть тебя подле себя больше не желаю.

Изабелла, униженная перед всем двором, вопреки повелению, осталась стоять на месте. Потом подошла к королю и умоляющим голосом произнесла:

— Отец, прошу вас, позвольте, прежде чем я уйду, поговорить с вами наедине.

Эдуард взглянул на дочь, свою любимицу, обожаемое дитя, чем дальше, тем больше становившуюся похожей на его мать, не к ночи будь помянута, и, несмотря на гнев, ему не хватило духа ей отказать. Взмахом руки он велел придворным удалиться, и они поспешно двинулись прочь, шелестя одеждами и приглушенно перешептываясь.

Изабелла, упав к отцовским ногам, горячо заговорила:

— Мой господин и отец мой, отчего вы так наказываете меня, отсылая в дальнюю страну к нелюбимому жениху? Разве я чем-то рассердила вас? Скажите, в чем мое прегрешение, и я сделаю все, что в моих силах, чтобы загладить вину перед вами, о которой мне неизвестно.

Отцовское сердце разрывалось на части. На самом деле ему и самому отнюдь не хотелось отсылать любимую дочь так далеко, но перспективы, открывавшиеся с этим браком, казались столь велики, что он не мог упустить такую возможность.

Он ответил Изабелле, стараясь придать своему голосу больше твердости, чем ощущал в душе:

— Ваше поведение, какое вы продемонстрировали сегодня, недостойно английской принцессы. Мои советники и так не раз указывали на то, что я слишком часто потакаю вам и прощаю пренебрежительное отношение к обязанностям, для которых вы рождены и в число которых входит также брак, выгодный для страны, а не для вас лично. Враги мои считают, что я слаб и меня легко сбить с избранного пути. Вы хотите играть им на руку?

Принцесса молчала, не зная, что возразить отцу, который был совершенно во всем прав. От стыда она опустила голову и, отчаянно надеясь пробудить в нем сострадание, заплакала. Король, всегда жалевший свою дочь, жалел ее и сейчас, однако снова пойти у нее на поводу на этот раз означало бы поставить свою политику в зависимость от ее капризов.

Изабелла отчаянно искала способ хоть как-то спасти ситуацию. Не привыкшая к отцовским отказам, она пыталась что-нибудь придумать, чтобы добиться себе послабления, какое сделало бы ее изгнание менее оскорбительным. Но она была глиной в руках отца и сама не желала препятствовать его планам. Потому они проговорили почти час, обсуждая планы ее отъезда, а придворные тем временем ждали, гадая, чем закончится их разговор. Эдуард, радуясь неожиданной перемене в настроении дочери, решил, что, коли твердость дала такие восхитительные плоды, давно следовало бы ее проявить.

Когда их беседа наконец подошла к концу, Изабелла поднялась, поцеловала отца в лоб и поблагодарила за терпение к своим ребяческим выходкам. Но перед самым уходом сказала:

— Есть еще одна вещь, которая бесконечно облегчила мне бы боль разлуки с семьей.

— Скажи только, какая, и ты ее получишь.

— Пожалуйста, отпусти со мной в Богемию леди Троксвуд.

Король заколебался.

— Я думал и ей подыскать подходящего жениха и знаю немало желающих заключить этот союз, который пошел бы во благо всем нам в нашем противостоянии с Францией. В конце концов, ты уже не дитя, можешь обойтись и без подруги.

— Пожалуйста, отец, — взмолилась Изабелла. — Как же я смогу научиться любить мужа, если буду совершенно несчастна? Она будет для меня утешением. К тому же она еще слишком молода, чтобы тревожиться о ее замужестве.

— Ей уже девятнадцать. Моя Филиппа к этому времени успела трижды стать матерью. Матушку мою отдали замуж, когда ей было тринадцать. Как это не «тревожиться»? Она могла бы родить ребенка, а время уходит.

— Отец, умоляю, не разлучай меня со всеми, кого я люблю, не бросай меня в объятия к незнакомому человеку одну, когда некому даже пожаловаться…

Сердце у него дрогнуло, и он сдался.

— Хорошо, — сказал он. — Но она уедет с тобой на год. Через год она вернется и выйдет замуж, как подобает. Мне нужны союзники, а ее состояние — лакомый кусочек.

— О, благодарю тебя! — Изабелла снова бросилась к отцу и поцеловала его. — Но, пожалуйста, не говори ей, что это была моя просьба. Боюсь, она и так уже чувствует себя в слишком большом долгу передо мной за мою щедрость. Пусть считает, что это ты сам почтил ее таким решением. Я боюсь, что чрезмерная благодарность омрачит нашу дружбу.

Он заколебался, не понимая, чем на самом деле могла быть вызвана столь странная просьба.

— Хорошо, — наконец согласился он, отмахнувшись от вертевшихся на уме вопросов. — Я скажу, что это лишь мое решение. Вернешься к себе и сразу пришли ее ко мне. Я хочу объявить в Кентербери о вашей помолвке.

Двадцать два

Брюс и Джейни сидели на скамейке в небольшом сквере возле гостиницы, где жила Джейни, приходя в себя после бегства из лабораторной морозилки. Сюда они добрались пешком, отказавшись от мысли взять такси. Ходьба помогла справиться с избытком адреналина, а заодно и восстановить кровообращение после лютого холода в лаборатории. Но Джейни все равно до сих пор не могла согреться. Она сидела, прижавшись к Брюсу, и ее била дрожь.

— Единственное, чего мне сейчас хочется, это забраться в постель и закрыть глаза. А когда я их снова открою, оказаться в Массачусетсе.

Брюс обнял ее за плечи. Голос у него был тревожный:

— Неплохо бы, конечно. Однако лично мне не хотелось бы слишком откладывать встречу с полицией.

— Зато мы получили небольшую фору, — с надеждой сказала Джейни. — К тому же позвонят, может быть, и не сразу. Может, и вообще до завтра не позвонят. Вряд ли кто-нибудь так сразу тебя заподозрит. Единственным человеком, который знал, что ты приходил в институт, когда началась тревога, был охранник, но они сами его убили, а следов твоих в лаборатории в любом случае должно быть полно, независимо от того, был ты там сегодня или нет. Ты ведь там работаешь. Было бы странно, если бы их не оказалось. Все знают, что ты уехал в Лидс. Охрана на складе и служащие в гостинице подтвердят, что нас там видели. Если ты сам не будешь лезть на глаза, то тебя, может быть, вовсе никто не заподозрит.

— Тем не менее поговорить-то со мной они все равно захотят, — обреченно сказал Брюс, и голос у него прозвучал устало. — Эти люди хорошо знают свою работу и проверяют всех, не заботясь, кому наступают на мозоль. Впрочем, это меня не слишком беспокоит. Я понятия не имею, что делать сейчас. Домой ко мне идти нельзя, к тебе в гостиницу — и подавно.

Джейни, выпрямившись, взглянула на него с изумлением:

— Тогда что мы здесь делаем? Зачем мы вообще сюда шли?

— Не знаю. — Брюс страшно смутился. — Я вдруг стал вроде бездомного. Когда мы выбрались из института, мне показалось, что лучше всего пойти к тебе. Но теперь я в этом совсем не уверен.

— Но это почти единственное место, где Кэролайн может попытаться меня найти. Институт второе такое место. Мы просто обязаны туда пойти. Могу тебе напомнить, если ты забыл, что у нее в номере лежит труп.

— Ты права, — отозвался Брюс холодно. В разговоре у них зазвучали раздраженные нотки. — Мне ничего не нужно напоминать. Однако при одной мысли, что сейчас мы опять будем этим заниматься, мне не по себе.

— Мы должны что-то сделать. Если его там найдут, она останется в Англии на всю жизнь, — настаивала Джейни, проклиная себя за резкость, с какой прозвучал ее голос.

Брюс поставил локти себе на колени, оперся лицом на ладони и тяжело вздохнул.

— Теперь речь идет уже не только о Кэролайн, — сказал он. — Мы теперь должны не просто спасти Кэролайн, но сделать это, не привлекая внимания. Кто знает, что они там у нас раскопают. Но уж что-нибудь наверняка найдут, можешь быть уверена, и уж точно не побоятся открыть дело. Нам-то с тобой известно, что мы совершенно не виноваты в том, что произошло, а зеленым парням об этом неведомо. И если мы дадим себя поймать, прежде чем найдем Кэролайн, тогда один Бог знает, куда ее занесет и что она сделает. Она сейчас носитель инфекции. Она может перезаразить половину Лондона, прежде чем кто-нибудь поймет, что происходит.

Он выпрямился и посмотрел прямо в глаза Кэролайн:

— Мы должны думать не только о себе. В этом городе и его окрестностях живет пятнадцать миллионов человек. А единственное, что я помню про чуму, так это то, что без лечения уровень смертности составляет около девяноста процентов.

Джейни знала, что он абсолютно прав. Рассудок подсказывал: сдайся, надежды нет. Иди к ним сейчас, пока тебе еще могут поверить. Она вспомнила слова Джона Сэндхауза: «Делай то, что должна, Джейни». Представила себе, как было бы хорошо избавиться от невыносимого бремени, свалившегося им на плечи без всякого предупреждения. Счастливое ощущение легкости, тотчас поманившее ее покоем, которого она отчаянно жаждала.

Она видела: Брюс ждет, что она скажет. «Он хороший человек, — подумала она, — и я могла бы его полюбить, когда все закончится». Она знала, что от ее теперешнего решения зависит их с Брюсом будущее. «Возможно, уже поздно, но все равно придется, ничего не поделаешь».

Ночное небо потихоньку начинало сереть. До рассвета оставалось около двух часов. «Возможно, день прольет свет на то, что нам делать», — с надеждой подумала Джейни.

— Дай мне времени до рассвета, — попросила она. — Если она не объявится до тех пор, я сама позвоню.

Она видела, что ему это не понравилось, и ждала отказа. Но он ее удивил.

— Хорошо. До рассвета, — сказал он и кивнул в сторону гостиницы. — А пока что давай подумаем, что делать с Тедом.

Он поднялся со скамьи, потянулся, разминая затекшее тело, потом наклонился, предложил Джейни руку и помог встать. Она улыбнулась, благодарная за помощь. И, в миг краткого пожатия рук снова ощутив близость, они направились в сторону гостиницы.

* * *

Сарин начинал терять терпение. Он чувствовал себя как беременная женщина, чей срок уже подошел к концу и осталось только ждать близкого разрешения. И он приготовился ждать того самого тяжелого испытания, которое предстояло ему. Больше он не боялся, напротив, хотел бы скорее взяться за дело, но час проходил за часом, а ничего не происходило, и ему уже стало казаться, что ожидание тяжелее работы.

Настроение его передалось псу, и тот носился следом за ним. Хозяин был занят чем-то весь день, и весь их нормальный распорядок дня нарушился. Пес, живший в давно установленном ритме, был изрядно сбит с толку.

В сумерках Сарин снял наконец поводок и махнул рукой.

— Не пора ли? — сказал он псу, и это было первым признаком возвращения к привычной размеренной жизни.

Пес весело запрыгал, как щенок, виляя хвостом.

Небо было на удивление чистое, и Сарин посмотрел поверх деревьев, отыскивая глазами первую вечернюю звезду. Когда-то мать сказала, что это не настоящая звезда, а планета вроде Земли. Он искал ее каждый вечер, и, когда находил, сердце его радовалось. Она была знаком постоянства Вселенной, обещавшим, что тьма скоро рассеется, что в положенный час наступит новый день и все будет хорошо. Старик знал, что сейчас звезде положено быть точно над знакомым деревом, и там она и оказалась, и дружелюбно ему подмигивала. Он смотрел на нее не отрываясь, стараясь получше запечатлеть в памяти, чтобы не растерять эту радость и потом, когда вновь займется делами.

Они прошли под дубами. Свернув на привычную дорожку, которая шла в обход участка, Сарин позволил псу бежать куда хочется, а сам тащился на поводке сзади. Пес довольно быстро сделал свои дела, но вместо того, чтобы потом спокойной трусцой побежать дальше, вдруг замер и насторожился, явно к чему-то прислушиваясь. Потом натянул поводок и рванул вперед так, что старик едва устоял на месте. Пес метался и прыгал вокруг хозяина, чтобы вырвать из его рук поводок и освободиться.

— Фу! — крикнул Сарин. — Да погоди же ты!

Он подобрал поводок ближе к ошейнику и взялся покрепче. Но пес тянул его в сторону и не успокаивался. Сарин наконец выронил поводок, и едва он выскользнул у него из рук, как пес огромными прыжками понесся в глубь участка.

— Стой! — крикнул Сарин удаляющемуся от него псу. Он ни разу еще не видел, чтобы тот так мчался. — Подожди меня!

Он бежал на собачий лай что было сил, временами спотыкаясь о камни и корни. «Осторожнее, старый дурак, — бормотал он, — ты еще не закончил свою работу».

Ему всегда казалось, что в старости он сам собой поумнеет, но вот он постарел, а оказался так же не уверен в себе, как когда был мальчишкой, и боялся того, что ждало впереди. Он бежал за удравшей собакой, задыхаясь и морщась, потому что каждый шаг по каменистой земле отдавался болью в позвоночнике.

Пес вдруг выскочил из темноты, запрыгал вокруг него, припадая на лапы, а потом снова метнулся туда, откуда появился. Сарин, проследив за ним взглядом, увидел, что пес замер там на верху небольшого пригорка, неподалеку от места, раскисавшего каждой весной. Он знал, что там есть огромный, глубоко засевший в земле валун, и его круглая верхушка видна издалека. Когда он приблизился, ему показалось, будто рядом видно еще что-то такое же круглое. А когда был уже в нескольких метрах, вторая «верхушка» шевельнулась.

Сарин подошел и встал, переводя дух и пытаясь унять одышку. Потом наклонился, оттолкнул собаку. В темноте видно было лишь, что у его ног лежит женщина. Он достал фонарь, включил и невольно отшатнулся.

— Господи! — ахнул он, потрясенный.

Потом наклонился снова и получше всмотрелся в лицо, чтобы определить, кто из двух приезжавших к нему гостий лежит перед ним. Он узнал ее по волосам, грязным, спутанным, однако не утратившим ярко-рыжий цвет.

Состояние ее оказалось много хуже, чем он ожидал.

— Нельзя терять время, — сказал он собаке. — Она очень плоха.

Женщина была прикрыта газетами, которые сейчас почти все сдул ветер. Он застегнул на ней драный пиджак и укутал ноги собственным свитером. Она застонала, неожиданно попыталась пошевелиться, и он отскочил, напуганный внезапным движением. Он даже захныкал от страха, но тут же выругал себя за трусость. Собравшись с духом, он приложил к губам палец и сказал:

— Ш-ш-ш! Лежите спокойно, вам нельзя двигаться. Он был уверен, что говорить с ней бессмысленно, но ему не хотелось, чтобы она волновалась и нервничала.