Мы с Кириллом (он шел, рассказывая про свое северное житье-бытье — оказывается, он работал охотоведом в заповеднике, то есть егерем, как покойный дядя Ваня Пахомов) завернули за угол и вышли к перекрестку возле магазина.
И тут я услышала громкий наглый голос:
— Гляди-ка, братва, какого знатного кобеля наша сучка подцепила!
Я остановилась и резко обернулась. Буквально в нескольких шагах от нас у входа в продуктовый магазин стояли, ухмыляясь, четыре мужика. Троих, помоложе, я знала в лицо: местная алпатовская шпана, двадцатилетние приблатненые оболтусы. Они меня тоже наверняка знали. Четвертого же я видела впервые: здоровый рыжеволосый мужик лет тридцати сугубо бандитского вида — его голые руки сплошь были в татуировках. Все четверо — явно крепко поддатые, с открытыми бутылками пива в руках. Сейчас эти парни выглядели особенно опасно — на совершенно пустой, безлюдной улице.
— Не нашенский кобель-то, залетный, — нарочито шепелявя, продолжал один из наглых малолеток, тот, что начал разговор. — А чего это он тут у нас, как вошь, ползает, а, Головня?
Он говорил, глядя на нас с Кириллом, но обращаясь к рыжеволосому бугаю Головне — судя по всему, главарю их банды. Я непроизвольно вцепилась в руку Кирилла — эти сволочи явно провоцировали его на драку и сейчас ожидали реакции на свой спектакль.
Я почувствовала, как напряглись мышцы на руке Кирилла, и поняла — сейчас он обязательно полезет в драку.
— Черт с ними, не связывайся, прошу тебя, — зашептала я. — Пойдем! Ты же видишь, это уголовники!..
— Спокойно, девушка, без паники. Сейчас я с ними побеседую, — так же тихо ответил он, освобождаясь от моей хватки и шагнул к этим уродам.
Я сунула руку в карман и незаметно потянула из него баллончик с газом.
О господи! Он что — хотел их укорить, вразумить или перевоспитать? Да это же законченные подонки, безмозглые злобные твари! С ними не разговаривать надо, их надо на месте отстреливать! А он — побеседовать?!
Но я глубоко заблуждалась насчет его намерений.
Едва Кирилл сделал первый шаг, как трое малолеток, словно по неслышной команде, молча, как волки, бросились на него, размахивая бутылками.
А дальше произошло что-то стремительное и невероятное. Такое я видела только в боевиках со Стивеном Сигалом: Кирилл не стал молотить их кулаками, не стал дрыгать ногами, крича ужасным японским голосом «Ки-ийя-я-я!», нет, ничего подобного. Просто он неуловимыми движениями по очереди перехватывал нападавших — и они кубарем летели на землю. Первый же набежавший на Кирилла парень, словно наткнувшись на стену, перевернулся, отлетел в сторону и, проехавшись мордой по асфальту, замер буквально у моих ног. Второй нападавший попытался ударить Кирилла бутылкой по голове, но тот перехватил его руку и крутанул вокруг себя — раздался дикий вой, мальчонка врезался всем телом в задрожавший забор и сполз на траву. Третий, видать, сообразил, что погорячился, но остановиться уже не смог. Кирилл, уступая ему дорогу, шагнул в сторону, коротко ткнул подонка пальцами куда-то под ребра, и тот осел на землю, словно подрубленный.
Клянусь — я просто глазом не успела моргнуть, как все трое уже валялись вокруг, тоненько подвывая. Только тогда рыжеволосый уголовник по кличке Головня опомнился: он молниеносно выхватил из кармана длинный тонкий нож и, выставив его вперед, с жуткими матюками ринулся на Кирилла. Я даже ойкнуть не успела: Кирилл ловко увернулся от лезвия, зловеще сверкнувшего в солнечном луче, оказался за спиной нападавшего и дернул его за свободную руку. Рыжего развернуло и по инерции пронесло вперед на пару шагов. Но он все же устоял на ногах и, повернувшись, снова кинулся на Кирилла. Неугомонный какой. Казалось — вот сейчас нож войдет по самую рукоятку в грудь Кирилла. Но не тут то было — Кирилл умудрился мгновенно перехватить руку с ножом, присел, извернулся, перекидывая рыжего через плечо и одновременно выпрямляясь. Тот с диким воплем взлетел в воздух вверх ногами. Нож отлетел в сторону, а рыжий здоровяк Головня спиной шлепнулся на асфальт, растопырившись, словно лягушка на столе вивисектора.
— У-у, падла, замочу! — завыл он, пытаясь встать.
И тогда Кирилл, приопустившись на одно колено, локтем врезал ему по мордасам. Знатный получился удар: кровавые сопли, как мне показалось, брызнули аж метра на два. Рыжий дернулся и замер, отрубившись.
Кирилл поднялся с колена. Но в этот момент один из троих, тот, первый, что валялся на асфальте рядом со мной, зашевелился и начал было подниматься, очумело вертя башкой. Раздумывать я не стала: едва он приподнялся, как я с удовольствием засадила ему прямо в морду мощную струю из баллончика. Насчет могучего немецкого газа Алена оказалась права: подонок отрубился, даже не пикнув.
И все закончилось.
— Знатно сделано, — с одобрением заметил Кирилл, глядя на меня. — Чувствуется большая практика.
Ответить я не успела: из-за поворота в дальнем конце улицы показался — совсем некстати — патрульный джип.
— Бежим! А то менты заметут! — Я схватила Кирилла за рукав, и мы бросились напрямик через кусты в небольшой сквер за магазином. Потом мы завернули в узкий проулок, пробежали еще немного и остановились. Я оглянулась и перевела дыхание — за нами никто не гнался — ни милиционеры, ни эти подонки.
— Да-а-а, — протянула я. — Ну ты даешь. А на работе своих браконьеров ты такими же методами перевоспитываешь?
— Ну, как сказать, — неопределенно пожал он плечами. — Ничто человеческое мне не чуждо.
— Человеческое? — засмеялась я. — Вытряхивать душу из бедных мальчуганов — это что, по-макаренковски?
— Тоже мне, нашла мальчуганов… — проворчал он. — Кстати, а баллончик с газом ты с собой постоянно носишь?
— Конечно, — гордо ответила я. — Роза должна иметь шипы.
Он не выдержал и захохотал. А отсмеявшись, сказал:
— Пойдем, роза. А то домой опоздаешь.
Мы дошли до моего дома. Остановившись возле калитки, я первая протянула руку:
— Спасибо, что проводил, Кирилл. Спасибо, что от страшных разбойников спас.
— Ну, не такие уж они были и страшные, — усмехнулся Кирилл, задерживая мою руку в своей.
— Страшные, страшные, не скромничай, — сказала я.
Я помолчала, а потом добавила, мягко высвобождая пальцы из его довольно крепкого пожатия:
— Ты, кстати, деду про это избиение младенцев не рассказывай, — сказала я. — А то он волноваться будет.
— Я и не собирался, — как мне показалось, с легкой обидой ответил он.
— Что-то давненько я него в гостях не была. Мне кажется, он без меня скучает. Так что, может быть, вечером увидимся. До скорого свидания, спаситель.
— Честно говоря, не знаю, — откликнулся он, слегка нахмурившись. — Это уж как получится.
Три раза «ха-ха»!
Юноша даже не подозревал, насколько скоро получится. Потому что внезапно я очень-очень захотела снова с ним встретиться.
Я взбежала по ступенькам веранды и увидела маму. Она, глядя вслед уходившему Кириллу, спросила:
— Что-то этого ухажера я раньше не видела. Кто это?
Я не собиралась говорить всей правды — это не входило в мои планы.
— Это Кирилл, мама. Старинный знакомый.
— А ты не боишься, что твой милицейский Антон приревнует? Нельзя же крутить головы всем мужчинам сразу, дорогая!
— Их головы так устроены, мама, что сами крутятся вслед. Надо просто в нужный момент мимо пройти.
— Хорошо, хорошо, — пошла на попятный мама. — Давай, иди скорей собираться.
— Что значит — собираться? — не поняла я.
— Ты что, не знаешь? Сегодня ночью убили еще одного человека, какого-то местного рыбака! — сказала мама, сделав страшные глаза. — В общем, мы немедленно уезжаем из этого кошмара домой, в Москву. Сегодня вечером. Папа приедет за нами ровно в шесть.
Я огляделась и только сейчас заметила, что на веранде громоздятся полуупакованные коробки и сумки. Мама действительно собиралась уехать.
— А дед?!
— А что дед? — Мама состроила непонимающую мину. — Николай Сергеич здесь живет постоянно. И потом, я же ему звонила — а он наотрез отказался уезжать.
Я посмотрела на нее и твердо сказала:
— Лично я никуда без деда не поеду. Понятно?
Глава 11. КИРИЛЛ
Вернувшись к Николаю Сергеевичу, первым делом я полез в душ. Потому что мою попытку с ходу начать рассказ о результатах похода к Марьину озеру старик тут же прервал вопросом:
— Что-либо архисрочное есть?
— Нет, архисрочного нет, — признался я, — да и просто срочного тоже.
— Тогда в душ и за стол. Пообедаем, тогда все не торопясь и расскажешь.
Пришлось подчиниться.
Пообедав, мы расположились в гостиной. Старик закрыл окна и двери, включил на полную мощность кондиционер — жара, по-моему, еще усилилась. Разлил по чашкам кофе, закурил, и я поведал ему о своих лесных поисках. Но сначала рассказал про стремительно нарастающую в поселке панику. Николай Сергеевич слушал молча, только время от времени кивал в знак согласия с моими словами. Потом я перешел к сути: своей находке.
— Я все внимательно осмотрел вокруг кострища, пошел в лес. И стал обшаривать каждый кустик, — рассказывал я. — А чтобы легче было искать, представил себе, что он не человек, а волк. Искал долго, не скрою. Ну и в конце концов не очень далеко от берега обнаружил его лежку.
— Лежку? — впервые перебил меня старик.
— Ну, не лежку, конечно. Он ведь двуногая сволочь. Нашел, можно сказать, его временное логово в чащобе. Место он выбрал грамотно — ну точно как волк. Укрыто оно хорошо, а берег озера и поляна, где ребята устроили пикник, просматриваются отлично. Ждал он в этом месте наверняка не меньше получаса. Причем не в первый раз. Он там бывал уже неоднократно. Да, еще: я там на стволе дерева заметил следы — что-то вроде отметин от когтей.
— Когтей?
— Да нет. Это скорее всего нож. Ковырял ствол, пока ждал. Нервишки у него, видать, не железные. Сдают. Кстати, следов его я обнаружил немного — всего три. Очень нечетких, еле заметных. Судя по этому, он не только тщательно выбирает место для засады, но и старается не оставлять ничего, что могло бы указать на его присутствие в лесу.
Я помолчал и добавил:
— Теперь я его хорошо чувствую — прошел по его предполагаемому пути, вдоль тропинки, почти до границы поселка. Он очень хорошо, умело и привычно ходит по лесу. Вернее, лес сам его ведет. Это трудно объяснить.
— Я понимаю, — кивнул старик.
— Живет он, конечно, в поселке. И это хуже всего. В лесу-то я его смогу взять без особых проблем. Надеюсь, что без особых, по крайней мере. А в поселке… Не уверен даже, что смогу вычислить, где он живет. Одна надежда на лес. Хотя… Он же не идиот — видит, что из поселка все бегут, в лес никто не ходит. Этот рыбак, как его…
— Семенчук.
— Да, Семенчук. Он, наверное, был единственный, кто плюнул на запрет и рискнул ночью порыбачить. Больше никто рисковать не будет, сумасшедших нет. А на вооруженных и озлобленных милиционеров он вряд ли нападет…
Я замолчал.
— И что же ты предлагаешь сделать? — посмотрел на меня старик.
— Понимаете, Николай Сергеич, я надеюсь, что волчьего в нем окажется больше, чем человеческого. И именно это волчье выгонит его в лес. Рано или поздно. Так что в любом случае, как мы и решили, в лес мне надо идти. Начиная с сегодняшнего дня.
Он долго и тщательно гасил окурок в пепельнице. Потом встал, подошел к окну. За окном в мареве раскаленного дня неподвижно застыли деревья — было полное затишье. Николай Сергеевич повернулся, посмотрел на часы и сказал:
— Половина третьего. Тебе надо отдохнуть. И обязательно поспать. Впереди у тебя трудная ночь.
Я попытался было возразить, но старик оказался непреклонен. Пожалуй, минут сто двадцать можно было придавить. Практически я не спал всю прошлую ночь: сначала на машине добирался до Троицко-Печорска, потом на чихающем «кукурузнике» до Сыктывкара, до большого аэропорта, потом двухчасовое ожидание посадки, перелет до Москвы и — дорога до Алпатова. В самолете я, правда, немного подремал. Но это можно и не считать. Так что поспать было надо. И я послушно отправился на второй этаж в отведенную мне комнату. В ней я всегда жил, когда приезжал к старику. Но попросил Николая Сергеевича обязательно разбудить меня через пару часов.
А про встречу со Стасей я ему почему-то не сказал.
Летний вечер мягко и вкрадчиво опустился на почти обезлюдевший академпоселок.
Николай Сергеевич разбудил меня только в половине восьмого — получается, я без задних ног продрых почти пять часов. Я было разворчался, но он сказал, что специально решил меня не будить, потому что мне надо было как следует выспаться. Он действительно оказался прав: я встал отдохнувшим и чувствовал себя просто превосходно. Убрал постель и принял холодный душ, не спускаясь вниз: в доме у старика две ванных — на первом этаже и рядом с моей комнатой. И почувствовал: готов к ночному походу. Голова ясная, усталости как не бывало.
После плотного ужина я стал собираться. Приволок в гостиную свой рюкзак и вытащил из него привезенные с собой вещи. Надел плотное трикотажное белье, зная по опыту, что даже летом, особенно когда приходится подолгу неподвижно лежать на земле, холод ночью может пробрать до самых костей. Поверх белья натянул маскировочный комбинезон, высокие армейские ботинки, вязаную шапочку и тонкие перчатки с обрезанными пальцами. Потом тщательно втер в лицо маскировочную краску и ею же намазал открытые пальцы. Сверху донизу, как дама духами перед выходом в свет, обрызгал себя репеллентом от комаров — мощная штука, американская, предназначенная исключительно для их спецназовцев. Повесил на ремень ножны с десантным ножом. Сунул в специальный поясной чехол фонарик, а на шею повесил мощный двенадцатикратный бинокль, запихнув его за отворот куртки. Вроде все. Единственное, чего мне не хватало — а могло бы пригодиться, — так это инфракрасного прибора ночного видения.
Я попрыгал на месте — ничего не звенело, не брякало. Ничего не могло неосторожным звуком выдать в лесу мое присутствие.
Николай Сергеевич внимательно наблюдал за моими приготовлениями. Да, кстати: шторы на окнах старик плотно задернул еще до того, как я начал переодеваться. Предусмотрителен, что и говорить. И план наших действий мы оговорили заранее, за ужином: я шустрю в лесу, он — сидит дома. Но начеку. Хотя у нас обоих были большие сомнения насчет того, что моя сегодняшняя вылазка даст хоть какие-то результаты. Боюсь, мне придется еще не одну ночь шастать по лесу в таком виде. Заменяя милицию. Но старик уже неоднократно говорил: никто, кроме меня, не сможет его выследить и взять.
— Зеленый берет, да и только. Операция против медельинского наркокартеля, — усмехнулся он и добавил, посерьезнев: — Все верно, Кирилл. Опасное у тебя сегодня может быть свидание. И не возражай — я знаю, что говорю.
Я промолчал — крыть было нечем.
Он протянул мне фляжку с горячим чаем и бутерброды, завернутые в фольгу. Это тоже могло мне пригодиться: я предполагал пробыть в лесу до самого рассвета.
— Подожди, я сейчас вернусь, — сказал он и вышел.
Я засунул бутерброды в боковой карман на липучке, а флягу повесил на ремень.
Вернулся Николай Сергеевич, держа в руках мощное помповое ружье — я так понимаю, из своей коллекции огнестрельного оружия. Из домашнего арсенала.
— Видел такое? — спросил он, протягивая мне ружье.
— Видел. «Моссберг-590 Интимидатор». Двенадцатый калибр, — ответил я, взвешивая ружье на руке.
Замечательное оружие, особенно для ближнего боя. Да и внешне выглядело оно великолепно: серебристо-серая поверхность металла, длинная, почти доходящая до дульного среза ствольная коробка.
И стоит, насколько я знаю, немало — долларов восемьсот. Старик бросил на стол две нераспечатанные коробки пулевых патронов «бреннеке».
— Может быть, лучше тебе дать обычную двустволку или многозарядный карабин под патрон 7,62? — задумчиво сказал он. — Наверное, тебе было бы попривычнее.
— Ну, эту штуку я тоже достаточно хорошо знаю, — сказал я, похлопав «моссберг» по прикладу. И пояснил: — Приходилось пользоваться. У меня почти такой же — «Моссберг-500 Маринер». И потом, если понадобится стрелять, на близком расстоянии она будет понадежней. Да и помощнее.
— Гляди сам. Тебе виднее.
Да, мне будет виднее. Но это меня совсем не радовало. Ничего себе — отправиться охотиться на человека, который может оказаться твоим братом. Веселенькая перспектива. Хотя я до сих пор отказывался верить, что этот маньяк — мой брат. И потом, честно говоря, я надеялся, что справлюсь с ним без стрельбы и доставлю тепленького из леса в поселок. Передам, так сказать, в руки правосудия.
Я вскрыл коробку с патронами. Засунул в «моссберг» один патрон. Передернул затвор, загнав его в патронник. Потом зарядил еще восемь патронов и поставил оружие на предохранитель. Остальные патроны рассовал по карманам. Теперь в ружье было девять патронов — на один больше, чем обычно в него вставляют. Старая военная хитрость — именно он может мне пригодиться. Ей меня научили еще зеленым салабоном, в учебке спецназа. Я вскинул «моссберг» и проверил прицел.
— Нет, это точно будет получше, — сказал я. — Если действительно посмеет напасть, я разнесу его в клочья.
— Кого это разнесут в клочья? — раздался удивленный знакомый голос у меня за спиной.
Мы с Николаем Сергеевичем обернулись.
Перед нами стояла Стася. Стояла она чуть скособочившись, потому что через плечо у нее на ремне висела большая, туго набитая спортивная сумка. Стася изумленно переводила взгляд с меня на старика и обратно. Больше конечно же она смотрела на меня — и немудрено, если учесть мою раскрашенную, как у индейца, физиономию и устрашающий боевой наряд. Да еще помповую пушку в руках.
— Так все же — кого вы собрались прикончить, а, друзья? — повторила она вопрос.
— Что ты здесь делаешь, Станислава? — наконец пришел в себя Николай Сергеевич.
— Зашла на огонек, как видишь. Но ты не ответил на мой вопрос, дед.
— Нет уж, подожди, — слегка повысил голос Николай Сергеевич. — Позволь мне сначала узнать: что происходит? Почему ты с сумкой? Почему ты не в Москве? Ты же мне сказала сегодня днем по телефону, что уедешь вместе с родителями?!
— Слишком много вопросов, дед, — вздохнула она и скинула сумку на пол. — А ответ один: я не поехала с ними. Уточняю: не поехала без тебя. И не поеду. А ты что, Кирилл, решил объявить небольшую войну? И кому же? — повернулась она ко мне.
— Вы что же — уже знакомы? — удивленно посмотрел на меня старик.
— Э-э-э, видите ли, Николай Сергеич… — промямлил я, не зная толком, что и сказать.
— Мы случайно повстречались сегодня днем, — решительно объявила деду Стася. — К тому же ты нас познакомил давным-давно, не так ли?
— Вообще-то так. Но, Станислава, ты же обещала уехать!
— Дед, ты просто невыносим. Я же тебе все объяснила. Никуда я не еду. Вернемся к нашим баранам: что здесь происходит и кого это вы решили грохнуть?
— Станислава! — повысил голос старик.
Но она плевать хотела на строгий голос деда. Подошла ко мне и осторожно потрогала рукоятку ножа, висящего у меня на поясе.
— Кажется, с легкой руки моего любимого дедули ты решил выйти на тропу войны, — сказала она. — И я догадываюсь, для того, чтобы прикончить, а еще лучше — словить неуловимого алпатовского Чикатило. Каковой может оказаться твоим пропавшим братцем. Так вот для чего ты сюда приехал, да?
— Да, — кивнул я.
— Дед тебя вызвал?
— Да, — повторил я.
— Понятно, господин охотовед.
Она оглядела нас и добавила:
— Молодцы. Отличники боевой и политической подготовки. Ну а теперь, товарищи робин гуды, рассказывайте, что вы затеяли. Я ведь вас с поличным застукала. Рассказывайте, не стесняйтесь — все свои.
Мы с Николаем Сергеевичем переглянулись. Делать было нечего — и мы все ей рассказали. Опуская лишь несущественные подробности. Тем более что Стася сама уже многое знала.
— Ладно, дед, я тебя люблю, — сказала Стася, когда старик закончил свой рассказ. — Поэтому я решила сделать две вещи. Первое — не выдавать вас ни этому козлу-майору, ни…
— Станислава! — возмущенно воскликнул Николай Сергеевич.
— Именно козлу. Он, кстати, и тебя подозревал в убийстве. Не отказывайся, я знаю. Так что я ничего не расскажу ни ему, ни нашему общему другу Антону Михайлишину. Для всех окружающих Кирилл так и останется безобидным сибирским геологом. А второе — я уеду в Москву.
— Очень хорошо! — согласился Николай Сергеевич. — Завтра же утром я тебя отправлю.
— Нет, дед, не завтра. Мы пойдем на разумный компромисс. Я уеду вместе с тобой. Когда убийца будет пойман.
— Ты что, с ума сошла? — возмутился старик. — Когда это еще будет?
— Скоро. Судя по тому, как подготовился к охоте твой гуманист-воспитанник, — кивнула Стася в мою сторону, — произойдет это в ближайшее время. Вот так. Надеюсь, ты согласен на мои условия, ибо других не будет.
И старик в конце концов был вынужден согласиться. Тем более что мне пора было выходить: было уже почти девять. На улице стемнело, ночь, судя по всему, должна была выдаться безлунной. Хотя позже луна вполне могла и вылезти. Что было бы некстати.
Старик погасил свет в гостиной. И мы прошли темным коридором к незаметной дверце, выходившей с торца дома прямо в заросли сада.
— Ну, с богом, Кирилл. Пора, — негромко сказал он и пожал мне руку. — Поосторожней там.
— Не волнуйтесь, Николай Сергеич, все будет нормально, — сказал я. — Охота — не работа. Я вернусь не позже четырех — все равно потом будет уже слишком светло. А он ведь охотится только в темноте. Нет смысла дольше в лесу оставаться. Закройтесь на все замки, возьмите с собой оружие. Никого не пускайте, хорошо?
— Хорошо, хорошо, — проворчал старик.
И тут, пока он отвернулся, возясь с засовом двери, Стася поднялась на цыпочки, обняла меня за шею и, крепко прижавшись к щеке губами, неслышно для деда быстро прошептала:
— Возвращайся скорей, я буду ждать…
Вот такие неожиданные пироги.
Я выскользнул из дома в темный сад. Нырнул под густую яблоню, свесившую до земли длинные ветви, усыпанные яблоками. И замер: глазам надо было привыкнуть к темноте. У меня за спиной еле слышно скрипнула закрывшаяся дверь. Я мигом выбросил из головы все посторонние мысли — я снова был на войне. Потому что при всем желании я не мог назвать охотой то, что мне предстояло сделать.
Это была война.
И как всегда было на войне, все мои чувства сразу же донельзя обострились и утончились. Напряжение. Да, это было напряжение, от которого за годы, прошедшие со времени моего возвращения из Афгана, я уже успел отвыкнуть.
Минут через десять зрение уже вполне адаптировалось к ночному мраку. Я огляделся. Вроде бы — ничего подозрительного. Только из дома со второго этажа доносились еле различимые голоса Николая Сергеевича и Стаси.
Пора.
Я взял «моссберг» на изготовку и бесшумно двинулся через сад в сторону леса, который начинался прямо за оградой дома Николая Сергеевича.
Едва я перемахнул ограду и свернул налево, пройдя кустарник, как тут же попал в непролазную чащу осинника. Со всех сторон меня обступила темнота. Только слабый свет, падающий с неба из прогалов в тучах, очерчивал неясные контуры деревьев и освещал прогалы маленьких полянок.
Я шел пригнувшись, перед каждым шагом осторожно ощупывая ногами землю, чтобы, не дай бог, не наступить на какой-нибудь сучок. Через каждые десять — пятнадцать шагов я останавливался и вслушивался в тишину, окружающую меня. Пока ничего не говорило о присутствии поблизости живого существа.
Ни малейшей небрежности я допустить не мог. Тем более не мог рассчитывать на везение, как иногда бывает на обычной охоте, пусть даже и на серьезного зверя — медведя или рысь. Хищник, даже свирепый, редко сам нападает на человека. Как правило, это происходит тогда, когда человек загоняет его в угол. А так любой зверь до последнего старается избежать схватки с человеком. Звери — они умные и понимают, что расклад не в их пользу.
Но здесь меня ждала встреча не со зверем. Здесь мне противостоял охотник за людьми — такой же, каким в данный момент был и я. К тому же в любую секунду он мог вынырнуть из-за ближайшего куста. А что дальше — предугадать нетрудно.
Я практически ничего не знал об убийце. Я мог только предполагать, что и как он будет делать, где именно он может находиться в эту ночь. И потому решил полагаться только на свой опыт охотника и — на интуицию. Поэтому, войдя в лес, я по широкой спирали, постепенно сужая круги вокруг Марьина озера, двинулся в сторону болота, рядом с которым сегодня днем обнаружил его, как я ее для себя назвал, лежку.
А точнее — засаду.
Бродил я по чащобе долго: все так же осторожно, нагибаясь под ветвями, постоянно останавливаясь и осматриваясь. И только спустя два с лишним часа, около полуночи, закончил, наконец, свои безрезультатные блуждания по ночному лесу и вышел к болоту.
Ничего подозрительного я так и не обнаружил — ни новых следов, ни, естественно, присутствия самого оборотня.
В конце концов выйдя на край болота, я прошел к заранее намеченному месту — зарослям тальника. Но прошел я к ним не напрямик, а в обход болота, чтобы лишний раз не мять траву на берегу и не оставлять следов. Только потом, выбрав удобное место в густом кустарнике, окруженном высокой травой, я осторожно протиснулся сквозь переплетение веток и устроился поудобнее. Я уселся на высокую сухую кочку и привалился к толстому стволу кривой березы. Теперь я практически был невидим — убежден, что даже метров с трех меня невозможно было заметить: камуфляж и раскрашенное лицо сливались с листвой кустарника. Охотничьего скрадка я делать не стал. Не исключено, что уже завтра убийца может натолкнуться на него — а это лишний след, который ясно ему скажет: теперь и на него началась планомерная охота.
Я положил «моссберг» на колени и замер. Здесь, на болоте, я предполагал пробыть по меньшей мере часа три. Пока не начнет светать. Вокруг роилась, надсадно звеня, туча комаров. Но они меня не жрали — репеллент действовал отлично.
Луна все-таки выползла из-за туч и теперь неподвижно зависла над лесом. Света от нее было ровно столько, чтобы я мог видеть болотце. Дальше лес сливался в безликую темную массу. Впрочем, я больше надеялся не на зрение, а на слух. Я расслабился и перестал обращать внимание на привычные шорохи ночного леса. Они не говорили об опасности. Привычный ночной концерт помимо комариного звона состоял из непременного хора лягушек, которые почему-то собрались у южного края болотца. Видно, там была потеплее вода. Неподалеку пару раз хриплым спокойным тенорком крякнула утка, а еще дальше, совсем в глубине леса, время от времени начинала куковать кукушка. Плюс еще слышались разные, еле-еле различимые шуршания, копошения, пощелкивания и потрескивания, доносившиеся от земли. Они тоже говорили о том, что лес живет активной ночной жизнью.
Но опять же — это все было привычно и неопасно. Никаких посторонних звуков, свидетельствовавших о чьем-либо приближении, — ни шагов, ни дыхания, ни треска сучка под ногой — ничего.
Года четыре назад на одной ночной охоте на Алтае, где пришлось вот так же долго сидеть в полной темноте и ждать приближения добычи, я внезапно обнаружил у себя одну особенность слуха. Стоит только мне полностью расслабиться, перестать обращать внимание на общий звуковой фон, как слух становится избирательным и чисто автоматически реагирует только на звуки, которые может издать приближающаяся добыча. То есть — на опасность. В данном случае я ждал либо крадущихся шагов, либо осторожного, сдерживаемого дыхания. Остальное меня не интересовало.
Разумеется, я пользовался каждым удобным случаем для закрепления этого навыка. И вроде получилось: закрепил. Единственная проблема — не скатиться в сон, потому что в этом состоянии глаза закрываются сами собой. Но я нашел противоядие — вычитал в одной умной книжке. Оказывается, не уснуть помогает фиксированное, ровное дыхание животом.
Вот я и дышал. Животом.
А чтобы от неподвижного сидения не затекли мышцы, я время от времени, не двигаясь с места, начинал незаметно их то напрягать, то расслаблять, стараясь ощутить волны, идущие от кончиков пальцев ног до макушки. Долгими тренировками я приучил свое тело к такому саморазогреву, хотя каким-либо спортом специально никогда не занимался. Моя работа в заповеднике — сама по себе спорт. И физические нагрузки при этом — будь здоров.
Время летело незаметно. Ничего не происходило. Я осторожно потянулся, распрямляя спину. Посмотрел на светящиеся стрелки своих водонепроницаемых наручных часов — три пятнадцать. Постепенно, очень незаметно стало светать. Сплошную темноту начала медленно сменять предутренняя серость. Тучи почти разошлись и появившаяся недавно луна побледнела перед скорым восходом солнца. Ночь заканчивалась.
И вдруг я насторожился.
Это был негромкий звук. Какое-то еле слышное, еще далекое шуршание, которого раньше я не слышал, донеслось до меня. Оно явно выбивалось из общей, уже привычной звуковой гаммы. Я повернул голову вправо, по направлению этого звука. Вытянул из-за пазухи бинокль и поднес к глазам. В просветленной оптике проплыла некошеная болотистая луговина, кусты и осиновый перелесок, вдоль которого слоями тянулся предрассветный туман.
Никого. Естественно, я было дернулся: хотел вскочить и незаметно, быстро переместиться туда, в сторону луговины. Но я подавил этот порыв. Нет, если я правильно рассчитал, то двигаться никуда не надо. Нельзя. Надо только ждать и смотреть. Я снова поднял бинокль и повел им в сторону осинника.
Стоп. Вот он!
В тумане промелькнуло и тут же растаяло расплывчатое пятно. Куда же он идет, сукин сын? Сюда или нет?.. Ответ я получил через полминуты: в перекрестье бинокля на миг появилась и снова скрылась в осиннике сутулая, неясная за пеленой тумана фигура. Это был человек. В расстегнутой куртке с капюшоном, надвинутым на лоб, в болотных сапогах. Пока он находился в ста пятидесяти метрах от меня. Но шел он прямо в сторону болота. Значит — в мою сторону.
Я сунул бинокль за пазуху. Бесшумно сняв «моссберг» с предохранителя, поднялся с кочки и с оружием на изготовку, пригнувшись, короткими перебежками двинулся вдоль кромки леса назад и вправо, прячась за деревьями. Я шел туда, куда по моим расчетам должен был выйти человек из осинника. И в тот момент, когда он выйдет к болоту, я должен обязательно оказаться у него за спиной.
Я добрался до мыска, поросшего сухой травой. Тут росло несколько замшелых, корявых елей и сосен. Мысок вдавался в болото. Я замер, укрывшись за стволом старой сосны. Не выглядывая из-за ствола, прижавшись к нему спиной, прислушался. В глухой туманной тишине отчетливо чавкнула под его ногой болотная жижа, послышалось прерывистое тяжелое дыхание.
Я осторожно выглянул из-за дерева. Человек в куртке был уже метрах в пятнадцати от меня, продвигаясь к болоту мимо дерева, за которым я прятался. Меня он пока не заметил: это было понятно по его виду и неторопливым движениям. И вообще он смотрел прямо перед собой, под ноги, а я стоял сбоку от него. Кто это был — разобрать я не мог: мешал туман в сочетании с предутренним серым светом. Да еще поднятый капюшон куртки. Кто же это?..
Но раздумывать было некогда. Пора было действовать.
Я вскинул «моссберг» и поймал человека на мушку в тот самый момент, когда он миновал меня и свернул вдоль кромки болота. «Моссберг» смотрел ему точно между лопаток.
— Стоять! — негромко, но внятно скомандовал я. — Не поворачиваться, руки за голову. Иначе сразу стреляю.
Человек застыл на месте как вкопанный. Потом медленно поднял руки и заложил их за голову.
— Теперь медленно повернись. Рук не отпускать, — приказал я, не спуская человека с мушки.
Тот молча подчинился. Лица его я по-прежнему разглядеть не мог. Но зато увидел, что под распахнутой курткой из-за ремня у него торчит рукоятка пистолета. Та-а-ак, хорош ночной гуляка.
— А теперь одной рукой спокойно, без суеты скинь капюшон и покажи морду, — сказал я, по-прежнему держа его на прицеле. — И без глупостей, а то снесу башку к едрене фене.
Человек помедлил, потом медленно стянул капюшон. Я ожидал увидеть кого угодно, но только не его. Участкового Антона Михайлишина.
— Ни хрена себе! — невольно вырвалось у меня. — А ты что здесь делаешь?..
— Теперь я могу опустить руки? — спокойно спросил Антон.
— Конечно! Извини, друг! Бывает же такое…
— Бывает, — согласился Антон, опуская руки. — Спасибо, что хоть не выстрелил без предупреждения. Ты, кстати, тоже можешь свою пушку опустить.
Я поспешно опустил «моссберг» и поставил его на предохранитель.
— Так что же ты тут делаешь? — повторил я вопрос.
— Думаю, то же, что и ты, приятель, — без улыбки сказал он. — Охочусь кое на кого.
— Понятно. Чего же тебя именно на это болото понесло? — спросил я.
— Да просто так, случайно забрел. Всю ночь просидел в засаде у озера, возле места, где он Семенчука убил. Потом вижу, уже светает, а результатов — ноль. Дай, думаю, пробегусь на всякий случай вокруг озера, все равно где-то его надо искать. Ну и сдуру залез по уши в грязь. К тому же чуть пулю от тебя не схлопотал. Ты, я вижу, по полной программе подготовился, только пулемета не хватает. Кстати, а у тебя разрешение на ношение оружия имеется?
— Имеется, имеется.
— Откуда?
Я вздохнул.
— Говори, чего уж там, — потребовал он.
И тогда я решил сказать ему правду.
Коротко, буквально в двух словах поведал, кто я на самом деле. Рассказал про звонок старика, про загадочные следы на болоте и в саду, про наш с ним план и про свою настоящую профессию. Только о версии Николая Сергеевича, что убийцей является якобы мой брат, я не сказал. Что-то не хотелось мне выкладывать первому встречному-поперечному свои семейные тайны: я совершенно не знал этого малого и не мог угадать его реакцию на мой рассказ.
Антон слушал внимательно, не перебивая, машинально поглаживая рукой волосы.
— Не могли же мы с Николаем Сергеичем объявить на весь поселок, что я отправляюсь на ночь глядючи в лес. Ловить неведомо кого. Ты, конечно, имеешь полное право оттащить меня к себе в райотдел и сдать как нарушителя режима, — улыбнулся я. — Но от этого никто не выиграет, поверь.
Он помолчал, а потом сказал:
— Ладушки, будем считать, что сегодня ночью мы не встречались. По рукам?
— По рукам, — не колеблясь ответил я.
— Знаешь о чем я думаю? — спросил Антон.
— О чем?
— О том, что глупо порознь заниматься одним и тем же делом.
— Это верно, — согласился я. — Сам видишь, какие накладки получаются. Я, честно говоря, сейчас подумал о том же. Так ты предлагаешь…
— Да. Действовать вместе. Но для начала забыть все эти дурацкие байки про волков, оборотней и прочую чушь. — Антон презрительно хмыкнул. — Меня ими бабушка в детстве пугала… Это — человек. Убийца. И ничего больше. Он меня серьезно разозлил. И я должен его поймать.
— Мы. Мы должны его поймать.
— Согласен с поправкой, — кивнул Антон. — Только надо все как следует обмозговать.
— Угу… Но чем меньше народа будет знать про наши совместные дела, тем лучше.
— Я думаю, что об этом вообще никто не должен знать, — жестко сказал Антон, — ни твой старик Бутурлин, ни мой майор, ни…
Внезапно он замолчал.
— Не волнуйся, — усмехнулся я. — Станиславе я тоже ничего не скажу.
Он пожал плечами:
— Я — тоже. Щи — отдельно…
— …а мухи — отдельно, — закончил я.
Он улыбнулся — в первый раз:
— Это верно.
Помолчал и добавил, поглядев на небо:
— Светает. Пора закругляться — все равно ночь кончилась. Не появится он уже. Давай-ка я тебя до поселка подкину. У меня здесь неподалеку, возле проселка, машина спрятана.
— Да я лучше пешком. В таком виде не стоит мне с тобой ехать, еще увидит кто.
Он согласно кивнул и протянул мне руку:
— Я сегодня днем к Николаю Сергеичу загляну. Вроде как по делу. И там мы с тобой потихоньку покумекаем, что следующей ночью делать. Ладушки?
— Ладушки, — ответно пожал я ему руку.
Он развернулся и пошел прочь. Я стянул шапочку, вытер мокрое от пота лицо. Сунул шапочку в карман и посмотрел вслед Антону. Через минуту его высокая фигура растаяла в густом тумане. И шаги затихли. Потом послышалось негромкое урчание двигателя машины, но и оно скоро исчезло. Уехал, значит. Я повернулся и неторопливо зашагал в сторону поселка.
М-да… Не прост парень, ох не прост.
Антон то ли случайно вышел на это болото, то ли у него чертовский нюх. Ведь он появился в самом ключевом месте. И получается, что в эту ночь мы вместе, хотя и достаточно случайно, перекрыли убийце все возможности незаметно пройти по лесу. Но я был абсолютно уверен, что Антон порядочно наследил. Судя по тому, как беззаботно он хлюпал через луговину и болото, убийца теперь легко обнаружит следы его пребывания. Значит, мои ночные бдения в лесу становятся почти бессмысленными… Хотя, конечно, абсолютную гарантию никто дать не может.
Но с другой стороны интуиция подсказывала, что скорее всего грядущие события снова переместятся на улицы опустевшего поселка, а это очень и очень неприятный поворот… Да, дела-а-а…
Я уже почти вышел из леса к окраине поселка, к дому Николая Сергеевича. Спустившись по еле заметной тропинке — той же самой, по которой я уходил, — в неглубокую низину, заросшую невысокими березками и ивняком, я перепрыгнул через топкое место и начал подниматься на другую сторону пологого склона овражка. В низине скопился туман, делавший все вокруг призрачно-нереальным. Шел я почти неслышно, шаги словно вязли в белом молоке, доходившем мне до середины груди. Я уже почти поднялся из низины, даже увидел смутно виднеющуюся крышу бутурлинского особнячка.
Но только увидел.
К стыду своему должен признаться, что не услышал шагов за спиной. Вообще ничего не услышал, кретин. Расслабился, дубина, потерял бдительность. Только неожиданно почувствовал на затылке легкое дуновение, с большим опозданием сказавшее мне об опасности, внезапно возникшей у меня за спиной. Я успел щелкнуть предохранителем и начал было поворачиваться, вскидывая «моссберг», но не успел.
Было такое ощущение, что сзади мне на голову обрушилось дерево. Все вокруг стремительно перевернулось, земля ударила в лицо и последняя мысль, которая у меня промелькнула, была: как же глупо я влопался, дурак!
А потом все исчезло.
Пришел я в себя от ощущения чего-то мокрого и холодного на лице. Потом до меня дошло, что это, скорее всего, вода. Дождь, что ли, начался?.. Так что — выходит, я еще жив?..
В башке тупыми пульсирующими толчками отдавалась жуткая боль. Я с трудом разлепил веки. Перед глазами все плыло, прямо передо мной маячило, колебалось какое-то смутное светлое пятно. Я напряг зрение, пытаясь его сфокусировать, отчего головная боль еще усилилась. Пелена постепенно развеялась, и светлое пятно превратилось в чье-то перекошенное, заплаканное лицо. Кажется, женское. Кто же это?..
— Ты меня слышишь, слышишь? — словно сквозь вату донесся до меня чей-то перепуганный голос. — Кирилл, миленький, отвечай!.. Ну, пожалуйста, отвечай!.. Кирилл!..
И только тогда до меня наконец дошло, что прямо передо мной стоит на коленях Стася. Одной рукой она обнимала меня за плечи, а в другой держала ржавую консервную банку с водой. Так вот что за дождь, оказывается. А потом я понял, что полулежу, привалившись к стволу березки. Я с трудом поднял руку и осторожно коснулся пальцами затылка в том месте, где, не стихая, пульсировала боль. И нащупал здоровеннейшую шишку. Поднес трясущиеся пальцы к глазам: они были в темной, липкой, уже начавшей густеть крови.
— А ты что здесь делаешь?.. — еле выговорил я.
— Я?.. Я ждала, ждала, никак не могла уснуть, — забормотала она. — Дед тоже не спал, все по кабинету бродил, я слышала. Потом он все же уснул, а я так и не смогла. Смотрю — уже четыре часа утра, а тебя все нет и нет. Я стала думать — почему же ты не возвращаешься?.. Встала потихоньку, оделась и пошла тебя искать…
— Куда? — прохрипел я.
— Сюда. Ведь эта тропинка — самый короткий путь от Марьина озера, вот я и решила, что ты наверняка по ней будешь возвращаться… Я очень волновалась и вообще у меня какое-то нехорошее предчувствие было… — Она говорила быстро, испуганно, озираясь по сторонам. — Деда я не стала будить, пошла одна… Страшно было, конечно, очень… А потом вдруг вижу: ты здесь лежишь, вся голова в крови… И я подумала, что он тебя убил…
Голос у нее прервался, и она коротко всхлипнула.
Я внимательно посмотрел на нее: маленькая, беззащитная девчушка. Сидит передо мной в накинутой поверх легкого платьица курточке, в резиновых сапогах на босу ногу и трясется — то ли от холода, то ли от страха. Но ведь не побоялась пойти в ночной лес одна, без оружия.
И тут я сделал то, чего сам не ожидал: обнял ее и прижал к груди. Стася сразу затихла, перестала всхлипывать, и я почувствовал, как отчаянно колотится ее сердце.
Мы сидели молча, крепко обнявшись, а вокруг по-прежнему клубился туман и казалось, что утро так никогда и не наступит.
Глава 12. УБИЙЦА
Ему казалось, что утро так никогда и не наступит.
Сейчас, в этих полусумерках все предметы вокруг терялись и расплывались в темно-серой безразличной глубине. Он не мог понять, где он и что с ним произошло. Он ничего не мог вспомнить.
Что-то случилось.
Что-то не совсем обычное, что-то, чего раньше с ним не бывало. Он приоткрыл глаза, со стоном приподнял раскалывающуюся от пульсирующей боли голову и наконец понял, где он. Он лежал на узкой, еле приметной тропинке, вьющейся среди лесной чащобы; под ним был упругий ковер мха и кустиков брусники, а рядом — заросли волчьей ягоды и орешника, невысокие елки, тающие в тумане, а над верхушками елок — уходящие ввысь, теряющиеся в темной мгле прямые стволы сосен. Он посмотрел на свои руки, судорожно вцепившиеся в мох. По указательному пальцу левой руки неторопливо полз крохотный сизокрылый жучок.
А костяшки пальцев правой сплошь были в засохшей крови. Он ими осторожно пошевелил. Было почти не больно. Он повернул кисть правой руки и потер костяшки о мокрый мох. Кровь почти сразу стерлась. Это была не его кровь.
И тогда он все вспомнил, и на смену напряжению пришло пустое безразличие.
ЭТО опять приходило к нему.
Но как-то не так, как раньше. Он ни в кого не превращался, нет. На сей раз ЭТО заставило его действовать, не меняя облика. Единственное, что изменилось в нем, так это сила — она, он это хорошо помнил, увеличилась десятикратно. И еще — костяшки пальцев на кулаке правой руки заострились, покрывшись костяными острыми наростами: он помнил ощущение в правой руке, когда с невероятной силой сверху вниз, сзади ударил кулаком по голове поднимающегося со дна низины человека; помнил, как лопнула кожа на затылке того, с ружьем, как брызнула во все стороны кровь и тот стал медленно оседать перед ним на тропу, а ружье долго-долго падало из разжавшихся пальцев в густую траву.
Но также он прекрасно помнил, что в последнюю микросекунду перед тем, как его крепко сжатый кулак коснулся затылка человека, он чуть изменил направление движения руки: кулак прошел по касательной, не проломив тому, с ружьем, череп, и это спасло жертве жизнь.
Почему он его не убил?
Он не понимал. Так же, как не понимал, почему не убежал, как прежде, после нападения, а спрятался неподалеку, на этом же краю низины, чуть выше, рядом с тропинкой, ведущей к смутно видневшейся в полутьме крыше дома.
Он остался. Он чего-то ждал. Зачем?..
Так он стоял совершенно неподвижно, беззвучно дыша, слившись с высоким густым кустом бузины, превратившись в его часть, в естественную составляющую замершего в тумане леса. Ничто не выдавало его присутствия: малиновка, присевшая в полутора метрах от него на ветку клена, даже не заметила присутствия постороннего живого существа.
И он дождался.
Ни туман, ни полумрак не помешали сразу же увидеть ее, промелькнувшую на спуске в низину — в просветах между сплетением веток и листьев. Светлые спутанные волосы почти скрывали ее лицо; он слышал ее частое, прерывистое дыхание, он видел высокую, подрагивающую при каждом шаге грудь в проеме распахнутой куртки и тонкие руки, отводящие в сторону ветки, перекрывающие тропинку. Она прошла совсем близко, конечно, не заметив его, и стала быстро удаляться, спускаясь вниз к тому, без сознания лежащему на тропе. Еще он успел разглядеть ее лицо: напряженное, бледное.
Глядя на нее, он еле сдерживал рвущийся из груди мучительный стон и мысленно припадал губами к ее тонкой открытой шее. Он уже ничего не понимал — ни кто он, ни где находится, ни что происходит.
Время остановилось, вернулось вспять, и он увидел себя словно в искаженном зеркале.
Он был огромным волком.
Его мощная лапа одним движением снесла верхушку невысокого куста, и на белизне многочисленных срезов сразу выступил не сок, а алая кровь, стекая по коре вниз, к уходящим в глубину дышащей жизнью земли корням. А женщина уходила от него, уходила равнодушно, спокойно, и он всем телом поворачивался вслед, вожделенно облизывая бесконечно длинным красным языком желтоватые острые клыки.
Он был волком.
Но она не была волчицей.
Она не чувствовала его, и ее нельзя было догнать, прижать ее к земле, ведь его когти и клыки мгновенно превратили бы женщину в неподвижное и ненужное тело.