На душе у меня было спокойно — впервые за все эти жуткие дни. И так же спокойно (сама удивилась) я думала о том, что если я, не дай Бог, залетела, то никогда уже не узнаю — от кого. От них тогда или от него сегодня ночью. Вранье это, что женщина всегда знает, от кого забеременела. Так, женские придумки.
АЛЕКСЕЙ. Вот здесь вы попали в точку. Кстати, у нас в школе была очень смешная история. Нашу классную - очень строгую даму - звали Жанна Павловна. Имя это на зубах навязло. И вот на уроке истории моего соседа по парте спрашивают: \"Кто возглавил народно-освободительное движение во Франции в тридцатых годах 15 столетия? Колька молчит, глаза под потолок закатил, а я подсказывав\" Жанна..Жанна...\" Он возьми и брякни :\"Жанна Павловна\"./Вера смеется/. Не судите нас слишком строго. Это было в шестом классе.
ВЕРА. Я не сужу.
И еще я знала, что никогда не скажу ему правды, даже если ребенок, по моему мнению — будет похож на кого-то из них.
АЛЕКСЕЙ. И вообще я не так молод, как вам кажется. Мне двадцать девять.
На журнальном столике лежал листок с записанным рукой Андрея номером телефона. Я подключила телефон. Сверяясь с листком, набрала номер мастерской. Долгие гудки. Настенные часы показывали четверть шестого утра. Я положила трубку на рычаг.
ВЕРА. Ну, положим, пару годков вы себе набавили.
И в этот момент телефон зазвонил. Я вздрогнула, быстро сняла трубку.
АЛЕКСЕЙ. Нельзя относиться к человеку с таким пренебрежением, только потому, что он молод. Вы все время подчеркиваете, что гораздо старше меня.
— Алло, я слушаю…
ВЕРА. Женщина не может быть \"гораздо\". И не огорчайтесь. Никто к вам никак не относится. Не берите в голову, как говорят у нас в Руане.
— Здравствуйте, Оля, — послышался сквозь треск помех далекий мужской голос.
АЛЕКСЕЙ. Не хотите гулять, давайте чайку попьем. Я в этом доме больше всего полюбил кухню. Детство мое прошло в коммуналке, и когда родители, наконец, получили отдельную квартиру, то больше всего меня потрясла собственная кухни.
— Это вы, Саша? — осторожно спросила я.
ВЕРА. Ален Мартен, вы опять вышли из роли. Вы астроном, преподаватель в Сорбонне. А толдычите про коммунальную квартиру.
В трубке коротко хохотнули.
АЛЕКСЕЙ. Ну хорошо./с французским прононсом/ Мы, французы, едим сыр перед дессертом. А для вас, русских, это скорее закуска. /умоляюще/ Но чайку-то попьем?
— Нет, Оля. Это не Саша, это — я. Станислав Андреевич.
ВЕРА. Надо пить, чтобы жить, а не жить, чтобы пить. Который час?
Я оцепенела от страха.
АЛЕКСЕЙ. Половина одиннадцатого.
— Что же вы молчите, Ольга Матвеевна?
ВЕРА. Я пошла.
— А…а где Саша?.. — почему-то спросила я у него.
АЛЕКСЕЙ. Куда?
— Номер третий?
ВЕРА. На соседнюю дачу. Занятия завтра начнутся на два часа позднее, и мадам просила предупредить нашу милейшую Арину, чтобы она не приходила слишком рано. Я думаю до обеда ей дать отгул.
— Да…
АЛЕКСЕЙ. Кто же нас будет завтра кормить?
— Увы, — он вздохнул. — Видите ли, Ольга Матвеевна, с ним произошла маленькая неприятность. Он в больнице. Ничего такого страшного, отделался, можно сказать, легким испугом. Но полежать пару недель все же придется.
ВЕРА. Я вас буду кормить. Я! И не ходите за мной. Париж -это замечательно, если бы в нем не надо было говорить по-французски. Пойду подышу подмосковным воздухом.
Он замолчал. Молчала и я.
Вера уходит. Алексей опять принимается растапливать камин. Сверху спускается Ева в невообразимом одеянии, через плечо-сумка.
— Вы меня слышите, Ольга Матвеевна?
ЕВА. Месье Мартен, как хорошо вы придумали. Сейчас здесь будет тепло.
— Да, — пискнула я.
АЛЕКСЕЙ. Не загорается. Я измучился совсем.
— Ваш…ваш недруг Саша неаккуратно вел машину и… Словом, авария. Тормоза, что ли, отказали. Я и сам-то, честно говоря, толком не знаю подробностей, Ольга Матвеевна.
ЕВА. О, этот камин с фокусом. Дрова надо поставить шалашиком в правый угол,а вниз -бумагу. Вот так.../показывает/
Трясущейся рукой я попыталась вытащить из пачки сигарету. Удалось мне это сделать только с третьей попытки. Я щелкнула зажигалкой. В моей голове билась одна мысль — как, когда, от кого он мог узнать, что я на даче? И знает ли он, что здесь Андрей?..
Алексей делает все так, как объясняет Ева, дрова вспыхивают.
— Что же вы молчите, Ольга Матвеевна?
ЕВА. Ну вот видите, загорелось...Месье Мартен, вас не затруднит подать мне стакан воды?
— Я же… Я же просила вашего человека, там, в Гавани, не делать больше ничего. Ни с кем. Ни с кем, вы понимаете? Он вам это передал?
Алексей приносит воду, Ева вываливает содержимое сумки себе на колени, долго роется в лекарствах, потом находит нужное.
Я старалась говорить спокойно, уверенно, но не убеждена, что это у меня получалось. А он молчал.
ЕВА. Вот это, пожалуй, подойдет, /принимает лекарство. Алексей с усмешкой косится, рассматривая содержимое сумочки. Ева опять запихивает лекарства и косметику в сумку/.Как тихо, Месье Мартен, вы любите детективы?
АЛЕКСЕЙ. Кто же их не любит? Но, кажется, вы, мадам Лекер, работаете в другом жанре? Вы ведь писатель-реалист?
— Я же отдала все деньги, какие должна была отдать и сказала — хватит! Все! Хватит двоих. А вы… Вы!..
ЕВА. Погрузившись, я могу быть даже Мольером. Я реалист, фантаст, баснописец. Но я не об этом. У меня такое чувство, что я сама попала в детективный роман. Эти елки за окном, этот дом...
— Ольга Матвеевна, а я-то при чем? Вы что — забыли? Мы же заключили с вами сделку, которая обратного хода не имеет. И вы были с самого начала прекрасно об этом осведомлены, более того — вас это, как я понял, вполне устраивало.
АЛЕКСЕЙ. Не плохая дачка! Это мадам ее сняла.
Вот он-то как раз говорил абсолютно спокойным тоном.
ЕВА./с усмешкой/ Вот как, сняла?
— И потом я — только промежуточное звено. Так же впрочем, как и вы. Да, я действительно некиим образом завязан в этом деле, имею определенные обязательства, но… А вы твердо уверены, что сей печальный случай с номером третьим — это моих рук дело?
АЛЕКСЕЙ. А ведь можно по обстановке представить себе хозяев этой дачи. Мне они представляются такими солидными людьми. Хозяин, наверное, художник. Вон сколько картин.
Он снова явственно хохотнул.
— Вы не смеете, — прошептала я. — Я…я вам еще заплачу.
ЕВА. Нет, хозяин не художник.
— Заплачу — это звучит приятно, — засмеялся он. — Но вот за что, Ольга Матвеевна?
АЛЕКСЕЙ. Вы говорите так, словно знаете тех, кто здесь живет.
— За то, что вы больше никого никогда не тронете.
— Никого! Ха! Один-то и остался. Всего один номер. Прячется, правда, скрывается наш приятель…где-то… Не без вашей ли помощи, любезная Ольга Матвеевна, а?
ЕВА. Иногда приятно поиграть. Можно даже представить, что это дача -твоя собственная.
— Нет! — отрезала я. — Хватит, хватит всего этого ужаса. И не морочьте мне голову, не юродствуйте! Вы слышите меня?
— Мне нравится ваш императив, Ольга Матвеевна. И вообще вы мне нравитесь, учитывая то, что в этой жизни женщины меня мало интересуют. Но такие волевые, решительные женщины, как вы — ба-альшая редкость в наше слюнявое время. Вы, можно сказать, — раритет, уникум. И вы мне нужны, Ольга Матвеевна. Но об этом — чуть позже. А ваша несколько странная забота о номере четвертом…
АЛЕКСЕЙ. Мало ли что можно представить. Можно даже вообразить, что НОТР- ДАМ тебе принадлежит. Играй, да не заигрывайся.
Он замолчал. Сигарета незаметно дотлела, обожгла мне пальцы. Я зашипела от боли, швырнула окурок в камин.
— Что вы сказали? — услышала я его голос.
ЕВА. Вы правы. Как тихо.
— Ничего.
— Вы меня слушаете?
АЛЕКСЕЙ. Это вы уже говорили. Ну, грейтесь, а я чаю хочу. Умру без чаю.
— Да.
АЛЕКСЕЙ уходит. Ева встает с креола, медленно идет вдоль стены, рассматривая картины.
— Вообще-то мы конечно можем поговорить на эту тему…о досрочном прекращении нашего договора. Которую вы так близко принимаете к сердцу. Коль вы так настаиваете…
ЕВА. В живописи он никогда не понимал, ни цвета, ни воздуха. А тебя я с собой увезу./снимает со стены маленький акварельный пейзаж/.Тебе здесь не место./рассматривает картинку, потом прячет ее за буфет/.
Я затаила дыхание.
Сверху по лестнице спускается Даша. Ева садится в кресло.
— Ну, что ж, — я услышала, как он вздохнул. — Давайте встретимся, обсудим возникшую проблему. Как говорится, кто рано встает, тому Бог подает. Вы уже на ногах, а я вообще человек на подъем легкий. Я сейчас подъеду к вам на дачу и…
ДАША. Мадам Лекер, вы одна? О, камин разожгли!
— Нет-нет! — воскликнула я. — Нет… Пожалуйста, не здесь, кругом соседи, знакомые… Здесь неудобно.
ЕВА. Все куда-то разбежались.
Он не ответил. А я, вцепившись потными пальцами в трубку, смотрела на свитер, висевший на спинке дивана. Свитер моего отца, который я заставила надеть Андрея во время нашего стремительного бегства в укромное место. Укромное!.. Боже, какая наивность!
ДАША. /обиженно/. Всегда так. Всем дают домашние задания, но никто их не выполняет. Одна я, как дура, сижу и твержу спряжения глаголов второй группы.
— Тогда мы встретимся в другом месте. Вы сейчас приедете в больницу, — уже другим тоном, приказным, сказал он. — Адрес я скажу. Там вас встретят возле третьей хирургии.
ЕВА. Не вы одна, мадемуазель Клодин. Рошфор тоже сидит в своей комнате, изучая прямые и косвенные вопросы.
— Почему это я должна ехать в какую-то больницу? — растерялась я.
ДАША. А вы откуда знаете?
— А вдруг вы решите, что я вас обманываю… Насчет номера третьего? Занимаюсь бессовестным вымогательством, придумываю предлоги… — Он тихо засмеялся. — Вот вы приедете, поговорите с ним, убедитесь, что я не лгун и не злодей, каковыми вы наверное, в глубине души меня считаете. Мы побеседуем и вполне возможно, — в зависимости от того, конечно, как сложится наш разговор, — я попробую что-нибудь сообразить… В отношении вашего четвертого номера. Ну, так как, Ольга Матвеевна?
ЕВА. Я заходила к нему попросить сигарет.
Я раздумывала недолго.
ДАША. Разве вы курите?
— Хорошо, — сказала я. — Я выезжаю. Говорите адрес.
ЕВА. Иногда. В минуту жизни трудную.
Он продиктовал. Я мысленно повторила его и, не прощаясь, бросила трубку.
ДАША. Откуда на этой даче взяться трудной минуте? Здесь все так весело. Прямые и косвенные вопросы...Прямой вопрос: \"Где месье Мартен?\" Косвенный: \"Скажите, где месье Мартен?\" Так?
Я зажмурилась. Обхватила голову руками, со всех сил стиснула ее. Я нутром чуяла, что не надо ехать, надо бежать. Но куда?.. И кто гарантирует, что его ублюдки не засели уже где-нибудь поблизости, не ждут меня и — главное, — Андрея?..
ЕВА. Верно. Теперь по-французски.
Я открыла сумку. Вытащила и пересчитала все наличные деньги. Не считая рублей, чуть больше полутора тысяч долларов. Я положила их в отдельный кармашек. Для этого дьявола.
ДАША. Dites, ou est M.Martin?
— Я все слышал, — раздался голос Андрея.
ЕВА. Он на кухне, пьет чай.
От неожиданности я вздрогнула.
ДАША. /срывается с места/.Как я чаю хочу!
Он стоял на ступенях лестницы, завернувшись по пояс в простыню.
ЕВА. Подождите, Даша, сядьте сюда.
— Что ты слышал, Андрюша? — пролепетала я.
ДАША. /капризно/ Я не Даша, я мадемуазель Клодин, очаровательная машинистка. Я лукава и непосредственна.
— Ну, почти все… Как эта гнида признавалась тебе в любви… Параллельный телефон.
ЕВА. Слишком. Вот что, очаровательная машинистка, зачем ты накрасила глаза?
Он говорил безо всякой обиды, скорее даже весело. Я встала, не обращая внимания на свою наготу. Он подошел ко мне, обнял, простыня свалилась на пол и я прильнула к нему — теплому, живому, уже родному.
ДАША. Они у меня такие от природы.
— Я поеду с тобой, — дохнул он мне в ухо.
ЕВА. Лживые они у тебя от природы. Ты зачем сюда ехала? Учить язык или вешаться на шею месье Мартену?
Я молчала.
ДАША. Ну Ева Сергеевна...
— Ты меня слышишь? Я еду с тобой.
ЕВА. Если ты сейчас же не уберешь тон с век и не отмоешь щеки, я пойду на кухню и скажу месье Мартену...
Я отстранилась. Посмотрела ему в глаза и отрицательно качнула головой.
— Но почему? Это мужское дело.
ДАША. /чуть ли не со слезами/ Ну ладно, ладно.../уходит/
— Нет, милый. Здесь даже Терминатор не поможет — ни первый, ни второй. Это — как раз женское дело. И не говори мне больше ничего, ладно?
Я поднялась наверх, быстро натянула шмотки. Когда я вернулась обратно, он по-прежнему стоял посреди холла, правда, накинув простыню — стоял, похожий на грустного римского сенатора.
ЕВА. Вот вертопрашка!
— Ты умеешь обращаться с этим? — спросила я.
В руках я держала принесенный сверху карабин.
— Конечно, — с обидой в голосе сказал он.
Даша возвращается, подходит к Еве, наклоняется, показывая умытое лицо.
— Замечательно. К окнам не подходи, закройся после моего отъезда на все замки и засов. Никому не открывай. Я, когда вернусь, постучу и произнесу условную фразу, — я вымученно улыбнулась. — Ну, скажем: «Милый, пора вставать!» Это будет означать, что я одна…без нежеланных гостей. А если вдруг кто-то в мое отсутствие начнет… Сразу стреляй, без разговоров.
— Они не придут, — сказал он.
ДАША. Вот, смотрите. Ой, а что вы плачете?
Я не стала его разубеждать.
ЕВА. Я уже не плачу. Я так...
Он проводил меня до входной двери. Когда я распахнула ее, в глаза мне ударила белизна.
За ночь выпал снег. Первый снег в этом году.
— Это — к счастью, — сказал он, наклоняясь ко мне. — К счастью и удаче.
Даша на пыпочках по стенке движется в сторону кухни, потом бегом бросается из холла.
— К черту, — сказала я и поцеловала его, что было сил.
* * *
Картина третья.
«Третья хирургия» — трафаретом было напечатано возле неприметной двери, ведущей внутрь корпуса. Я вышла из машины, прихватив сумочку. Огляделась. И тут же из двери вышел высокий мужчина в белом врачебном халате. Лицо его скрывала марлевая хирургическая маска. В руке он нес что-то тоже белое.
Он подошел ко мне и молча протянул это белое — точно такой же, как на нем, халат.
Кухня, маленькая, очень уютная, на стенах полки с глиняной и медной посудой. За столом сидит Алексей и внимательно изучает карту. Даша подходит сзади, закрывает ладонями ему глаза.
— Надевайте, — сказал он.
— А где Станислав Андреевич? — спросила я.
Он не ответил. Махнул повелительно рукой и я вошла следом за ним в здание корпуса.
АЛЕКСЕЙ. Бонжур, мадемуазель Клодин.
Мы поднимались пешком по длинным маршам широкой пустынной лестницы. Никто не попался навстречу. Мы дошли до третьего этажа, свернули в полутемный коридор. Потом почему-то опять пошли вниз. Долго. Несколько поворотов по узкой лестнице. Еще несколько поворотов. И наконец он, шагнув вперед, открыл обшарпанную дверь без надписи. Остановился, пропуская меня вперед. Я посмотрела ему в лицо: глаза у него ничего не выражали. Я шагнула в дверной проем, дверь за мной закрылась. Мужчина остался снаружи.
Комната — или палата? — была очень большой, без окон и в ней находился всего один предмет: больничная каталка, стоявшая под беспощадным светом бестеневой лампы. На каталке лежало что-то длинное, укрытое желтоватой нечистой простыней.
ДАША. /с восторгом/ Вы меня сразу узнали. О, Ален, Je suis tout de vous. Вы прибыли поездом Орлеан-Париж, вы одеты на французский манер, у вас сигареты \"Голуаз\" выглядывают из кармана. А это что?
Я уже догадывалась, что там лежит. Меня колотило. Но я все же подошла к каталке и двумя пальцами потянула за простыню.
Номер третий. Завалишин Александр Андреевич.
АЛЕКСЕЙ. Карта Парижа. Я разрабатываю маршруты. Вот здесь бульвар Клиши...0н так невинно начинается на окраине. Потом вот сюда, смотрите. Здесь Мулен-Руж, Красная мельница. Упоительное место!
Я сразу же узнала его, не смотря на то, что практически вся нижняя половина лица у него была снесена и вместо нее темнело кровавое месиво, из которого торчали зазубрины костей. Он смотрел в низкий потолок широко открытыми тусклыми глазами. А я смотрела на него. И не испытывала по отношению к нему ничего, никаких чувств. Ни ненависти, ни жалости, ни раскаяния. Ничего. Хотя, наверное, именно я была его убийцей.
ДАША. Как интересно! Месье Ален, вы были в Париже?
Он был мертв и этим было все сказано.
— Упокой, Господи, душу новопреставленного раба твоего Александра, — прошептала.
Опустила простыню и твердо ступая, вышла из комнаты. Мужчины в халате с повязкой на лице нигде не было видно. Вообще никого не было. Холодно горели вдоль стен люминесцентные трубки.
АЛКСЕЙ. Нет. Но всю жизнь мечтал о нем./грустно как бы сам с собой/.Я не помню даже, когда это началось, наверное с \"Трех мушкетеров\". Какие драки были во дворе! Соразмерим длину шпаг, господа. ..Потом вот такой фингал под глазом, но текст держишь: \"Вы бесконечно любезны, сударь, я вам глубоко признателен\". Оранжереей благородства был для меня Париж в детстве...
И тут я поняла — зачем меня вызывали.
ДАША./неловко подделываясь под его тон/ Для меня тоже.
Андрей. На даче. Один.
Я наобум кинулась бежать по коридору. Я натыкалась на запертые двери, нигде не было окон, — судя по всему, цокольный или подвальный этаж. Наконец, забежав за очередной угол, я увидела лестницу, идущую наверх. По ней я вылетела в большой зал с колоннами. Старушка в синей хламиде возила шваброй по мокрому кафелю.
АЛЕКСЕЙ. А сегодня я решил погулять по его улицам.
— Бабушка, где здесь выход?! — заорала я.
— А вона, вона, — перепуганная моим воплем, старушка закивала на стеклянные двери, которые я сразу и не заметила.
Я вылетела на улицу. Моя красная «хонда» стояла, как ни в чем ни бывало — метрах в тридцати, у торца больничного корпуса. Возле нее никого не было и в ней тоже. Я содрала халат, швырнула его на подтаявший снег и, оскальзываясь, побежала к машине.
ДАША. Я иду с вами. Мне это просто необходимо. Этим летом я еду в Париж по обмену. У нас в институте это часто бывает.
И первое, что я сделала, подбежав к ней — это открыла капот. Быстро все осмотрела — теперь я могла ожидать от него всего, чего угодно. На первый взгляд вроде бы все было на своих местах, вроде бы ничего не тронуто. Я быстро умнела, но не поздновато ли?..
АЛЕКСЕЙ. Итак, вперед, очаровательная мадемуазель Клодин! Куда направим стопы? Я приглашаю вас на площадь Конкорд с обелиском. Видите, он весь в иероглифах.
Надеюсь, что не слишком.
Я захлопнула капот и через три минуты уже гнала машину по утреннему пустынному проспекту. Для пробы я нажала на газ, а потом резко дала по тормозам. Они сработали идеально — машину занесло, повело юзом, но я успела выровнять ее, при этом чуть не налетев на фонарный столб. И помчалась дальше. Скоро я была уже на Петергофском шоссе. Мимо мелькали голые деревья, унылые пустыри и со стороны залива — заросли высохшего тростника с метелками, покрытыми свежевыпавшим снегом. По фарватеру осторожно пробирался толстобрюхий паром с эмблемой финской компании на двух скошенных назад трубах.
ДАША. Египетский обелиск./принимает позу, становится плоской, как египетская фреска, потом движется, нелепо передвигая ступнями/. Куда дальше пойдем?
Стрелка спидометра, как сумасшедшая, плясала между отметками девяносто и сто десять.
* * *
АЛЕКСЕЙ./смеется/ Перед вами Риволи, самая длинная улица в Париже.
Машину подбрасывало на выбоинах дорожки, что вела к нашей даче. На дорожке проглядывали только характерные отпечатки протекторов моей машины: это я уезжала, и на снегу они были видны очень четко.
ДАША. Нам бы к НОТР-ДАМУ. Et moi, je vois Notre-Dame de Paris.
Ворота я в спешке отъезда оставила открытыми, поэтому я загнала машину на участок поближе к гаражу и на всякий случай развернула в сторону выезда. Посмотрела на тропинку, убегающую к входной двери. На ней тоже были отпечатки только моих ботинок. Я облегченно вздохнула. Я вылезла из машины и еще раз огляделась. Вокруг, в туманном воздухе, не было ни малейшего движения. Мертво стояли покинутые на зиму дачи. Скукожились вороны на старой березе. От недалекой станции донесся гудок электрички. А вот и она. Я увидела за силуэтами домиков и деревьев ее проскользнувшее в сторону Питера грязно-зеленое суставчатое тело.
Я подошла к двери и нажала кнопку звонка. Прислушалась. За дверью послышался шорох.
АЛЕКСЕЙ. Не торопитесь. Вот здесь, за Лувром, между прочим, Самаритан. Грандиозный универмаг! Хотите в грандиозный универмаг?
— Андрей, это я! — крикнула я.
— Ты одна? — послышалось из-за двери.
ДАША. Очень.
— Да, Андрюша, одна, одна…
— Предупреди их, если они там, с тобой: попробуют войти — уложу на месте!
— Да одна я, черт возьми, открывай!..
АЛЕКСЕЙ. Заметано. Я бы хотел сделать вам небольшой подарок. На большой у меня денег не хватит. Что нам дают в командировку гроши! Вы знаете, все из Парижа везут клеенку для друзей и знакомых. Но мне не хочется дарить вам клеенку. Будем безумствовать! Я выверну карманы и наскребу на джинсы.
С перепугу я забыла про наш импровизированный пароль и только сейчас с опозданием заорала:
ДАША. Сейчас джинсы уже не носят. Я бы хотела брегги.
— Милый, пора вставать!
Дверь толчком распахнулась и прямо мне в грудь уставился ствол карабина. Андрей, уже в джинсах и свитере, стоял в прихожей и лицо у него было…
АЛЕКСЕЙ. Что это за \"крокодайл\" -брегги?
— Что ты сказала? — недоумевающе спросил он, глядя за мою спину. — Я уже встал.
— Ничего, ничего, — я бросилась ему на шею.
ДАША. Брегги -это бананы, брюки такие. Они как шаровары, а вернее, как бананы./важно и деловито/:Вот здесь на поясе, на бедрах- собрано, .но не в складку, а вот так...Понимаете? У нас на курсе, я учусь на втором курсе \"иняза\", все девочки так носят.
Мы замолчали. Обнимала — одна я, потому что в одной руке, здоровой, он держал уже ненужную железяку, а вторую из-за раны просто еще не мог поднять до конца.
Я с трудом оторвалась от него, втянула в прихожую и захлопнула дверь.
АЛЕКСЕЙ. Понял. Куплено. Пошли дальше. Нас интересует Нотр-Дам. Вон церковь Святого Жака, потом идем к реке, то есть к Сене..
— Почему ты сидишь без света? — спросила я, нажимая кнопку выключателя.
ДАША. /шепчет восторженно/ К Сене...
— Чтобы целиться было удобнее, — в голосе его я не услышала иронии.
Мы прошли в холл.
АЛЕКСЕЙ. Через мост на остров Сите, здесь дворец юстиции с бочку промостился, а налево - любуйтесь...Собор Парижской Божьей Дамы!
— Одевайся, милый, — сказала я.
— Зачем, Оля?
ДАША. Красиво. А теперь к Эйфелевой башне.
— Я тебе по дороге все расскажу. Нам опять надо ехать.
АЛЕКСЕЙ, Там чудный ресторанчик наверху!
Он вздохнул, посмотрел на меня, но больше ни о чем не стал расспрашивать. Я помогла ему натянуть куртку и поверх куртки повязала свой длинный ярко-желтый шарф.
— Никого не было? — на всякий случай спросила я.
ДАША. Хочу в ресторанчик.
— Вроде нет… Хотя… Нет.
АЛЕКСЕЙ. Туда черта с два попадешь! Туда весь Париж отремится. Обзор, панорама и все такое. В этот ресторанчик небось заранее пишутся.
— Звонки?
— Тоже нет.
— Пошли.
ДАША. Где же мы запишемся? Ну его - этот ресторанчик. Давайте лучше в Лувр пойдем. Я буду мадам Бонасье...Мой плащ... /показывает на висящий халат. Алексей подает ей ярко-зеленый махровый халат с капюшоном. Даша набрасывает его на плечи и принимает, как ей кажется, позу мадам Бонасье/. А хотите я буду Венера Милосская? /вскакивает на табурет, драпируется халатом/. Но она же безрукая. Я совершенно не знаю, что делать с руками.
— А это? — он кивнул на карабин.
Я взяла карабин, разрядила его и вытащила магазин. Сунула карабин в чехол и туда же побросала снаряженные магазины. И опустила карабин в чехле за спинку дивана.
АЛЕКСЕЙ. /Он уже активно принимает участие в игре/. Предполагают, что в руке у нее яблоко. Вот так. А яблоко мы заменим луком. /Достает из корзины луковицу и вкладывает в руку Даше, потом отходит, любуясь ей/. 0, Клодин, как ты красива!
— Лучше сейчас без этого, — сказала я.
ДАША. О, Маржолена, цветет весна\"..
* * *
АЛЕКСЕЙ. 0, Маржолена, я был солдатом, но сегодня я вернулся к тебе.
Я закрыла дверь дачи на ключ, сунула его в карман куртки. Мы залезли в машину. Андрей уселся рядом со мной, на переднее сиденье.
— Ремешок накинь, — сказала я.
/Звучат музыка про Маржолену, они поют, потом Даша прыгает с табурета прямо в объятия Алексея. Халат летит в угол. Они танцуют, потом целуются, потом опять танцуют/.
Включила зажигание. Завыл стартер, но двигатель не завелся. Я попробовала еще и еще. Двигатель как умер.
— Ч-черт, — процедила я сквозь зубы.
Картина четвертая.
— Вон, посмотри, — ткнул Андрей пальцем в приборный щиток. — Бензин-то тю-тю.
Алым глазком горело маленькое табло.
Холл. Ева сидит у погасшего камина. Входит Арина Романовна.
— Как это — тю-тю? — растерялась я. — Я же только что ехала… Был бензин, я что, с ума сошла?..
— А в гараже есть? — спросил Андрей.
ЕВА. Добрый вечер, Арина Родионовна. Что скажете?
Мы выскочили из машины. Мы перерыли весь гараж, нашли несколько канистр, но все они были пусты. И тогда нервы у меня не выдержали. Я, как истеричная барышня, шлепнулась на старые покрышки и зарыдала в голос.
Я рыдала и вопила:
АРИНА РОМАНОВНА. Романовна я, а больше ничего не скажу. Здесь разговаривать не с кем. Все щебечут, как птицы: месье, мадам, пардон. Пять дней на вас смотрю- как нелюди капризные все. Этот омлет не ест, у того диэта, тот мясной бульон не переносит. Не нравится как готовлю - скажи. А то прибежала эта...Жанна: \"Завтра можете не приходить, завтра отгул...\" Какой такой отгул?
— Боже, какая я дура! Всегда все забываю… Бензин!.. Идиотка непроходимая!.. Баба!.. Андрюша! Я дура, да? Дура?.. — я подняла зареванное лицо:
— Ну, что ты молчишь? Обругай меня как следует! Матом! Андрюша!..
ЕВА. У нас завтра занятая позднее начнутся, вот мадам и решила дать вам отдохнуть.
А вместо этого он захохотал. Он стоял, опираясь рукой о поскрипывающую створку гаражных ворот и хохотал, как псих. Он буквально сгибался от смеха. Я перестала плакать.
АРИНА РОМАНОВНА. Ишь ты, мадам...Знала бы такое дело, ни за что не подрядилась бы на вас готовить.
— Чего это ты? — пробормотала я обиженно.
— А ты…ты попробуй нормально посмотреть на все это со стороны, — прервав смех, еле выговорил он. — Мы что — в пустыне? На необитаемом острове?.. Только машина — и все? А на электричке тебе после «хонды» зазорно будет поехать?..
Я шустро вскочила с покрышек и шмыгая носом, уткнулась ему в грудь.
ЕВА. Ну, теперь немного осталось. Через пять дней наши занятия кончатся.
— Не надо было тебе, Андрюша, связываться с такой дурищей-бабой, — сказала я.
— Ну, что теперь поделаешь, — улыбнулся он, обнимая меня. — Уже поздно.
АРИНА РОМАНОВНА. А чего хорошего, что они кончатся? Зимой в этом поселке со скуки взвоешь. Они-то, хозяева, думают, что я их дачи сторожу. Меня бы кто постерег. А то сбегу. Вас в миру-то как зовут?
Я тоже улыбнулась и в этот момент через его плечо я увидела нечто, заставившее меня похолодеть.
Это были следы. Четкие темные следы, много следов: кто-то топтался возле дачи со стороны, обратной входу. Со стороны окон холла, прикрытых ставнями. Цепочка следов уходила через сад и терялась за штакетником.
Но я ничего не сказала про это Андрею.
ЕВА. Ева Сергеевна.
* * *
АРИНА РОМАНОВНА. А лет сколько?
Мы вышли из подземного перехода под железнодорожными путями и прошли ближе к середине платформы. Платформа под легким металлическим навесом была черна от народа. Люди топтались по превратившемуся в грязную кашицу снежку.
ЕВА. Много, скажем за пятьдесят.
— Электричка через семь минут, — сказала я Андрею, посмотрев на механическое табло. — Я сбегаю, куплю билеты. Не замерзни тут без меня.
Я поправила у него на шее свой желтый шарф и припустилась, огибая людей, к высокому псевдоготическому зданию станции с башенками, шпилями и стеклянной угловатой кровлей.
АРИНА РОМАНОВНА. Иль ты, за пятьдесят. Мне вот тоже за пятьдесят уж двадцать лет за пятьдесят. Как говорится - из кобыл да в клячи. А работаете где?
В огромном пустом зале я подлетела к кассе. Выгребла из кармана смятые деньги и сунула в окошко.
— До города, два, — сказала я кассирше.
Она мучительно долго стала отсчитывать мне сдачу. Наконец на блюдечко упали два билета.
ЕВА. В архиве.
— Ко второй платформе прибывает электропоезд на Санкт-Петербург, — донесся с перрона усиленный динамиками голос. — Будьте осторожны… Ко второй платформе…
Я сгребла билеты и, забыв про сдачу, выскочила из зала ожидания, с трудом открыв тяжеленную дверь. Побежала по перрону вперед, расталкивая встречных людей. Сзади меня раздался пронзительный свист влетающей на станцию электрички. И в стрельчатую арку вокзала ворвалась, промелькнула мимо, обгоняя меня тупая морда, украшенная малиновыми полосами; поднялась мелкая снежная пыль.