Роман-опыт



Катарсис



Опыт черного человека




\"Черный человек — это эмблема самосознания индивидуальной монады в аспекте второго, минусового, члена бинера, выявляющего великий раскол человеческого духа\"


Священная книга ТОТА (Аркан V)


\"Потихоньку, потихоньку ловите обезьян\"


Китайская поговорка



Пути неясны…

Дороги неведомы…

Мысли подобны охотнику…


\"… потому что, мне кажется, из всех приключений, уготованных нам жизнью, самое важное и интересное — отправиться в путешествие внутрь себя, исследовать неведомую часть самого себя. И, несмотря на все опасности, которые оно за собой влечет, какое другое приключение может быть настолько притягательным, замечательно интересным и героическим?\"


Федерико Феллини




\"… надо научиться — жить в мгновении, в котором ты находишься; ведь прошлого большe нет, будущего еще нет, и единственный момент, в котором ты можешь жить, это теперь…
… вдруг все время, и прошлое, и будущее, собралось в одно это мгновение, в котором я живу, потому что подлинное прошлое, которое на самом деле было, больше не имело права существовать, меня за это прошлое стали бы расстреливать, а того прошлого, о котором я собирался рассказывать во всех деталях, никогда не существовало. Будущего, оказывается, тоже нет, потому что будущее мы себе представляем только поскольку можем думать о том, что через минуту будет. И, осмыслив все это после, я обнаружил, что можно все время жить только в настоящем… И молиться так — страшно легко. Сказать \"Господи, помилуй\" нетрудно, а сказать \"Господи, помилуй\" с оглядкой, что это только начало длиннющей молитвы или целой всенощной, пожалуй, гораздо труднее\".


Владыка Антоний Блум, митрополит Сурожский



Участники действа:

Леонт — главный герой.

Калиса — жена Леонта и очень красивая женщина.

Мемнон — Тот, кто живет в простенке, Хранитель.

Ксанф — рыжий человек.

Кастул — непорочный человек.

Мариам — женщина, которая всегда чуть-чуть горькая для героя и которая не прочь превратиться в Ведьму.

Хариса — изящная женщина, больше других покровительствующая Леонту.

Тамила — женщина, которая умеет терзать свою душу, но не забывает при этом и о других.

Анастасия — появляющаяся при самых невероятных событиях и так же невероятно исчезающая.

Моника — просто одинокая натура.

Анга — та, которая берет много, но редко что отдает, в этом она чем-то похожа на глубокий керамический сосуд, в котором что-то блестит, но трудно разглядеть что, ибо сосуд темен.

Данаки — маленький курчавый грек, который в жизни обожает три вещи: виноградное вино, женщин и еще кое-что.

Гурей — человек, который так и не вырос из коротеньких штанишек детства.

Аммун- мастер хитросплетения красок и глубокомысленно молчащий человек. \"Я могу писать шнурком от ботинок, обмакнутым в смолу или смазочное масло!\" — любит заявлять он.

Пеон — человек, который был врачом.

Платон — полный широкоплечий мужчина.

Мелетина — женщина-мед.

Тертий — человек, который слывет всего-навсего третьим, но, тем не менее, не страдает от этого.

И еще:

Море. Город.

Длинноногие девушки.

Капитан с нимбом над головой.

Красавец эрдель, чайки.

Подмигивающий швейцар и

Конь-Пегасий.



Утро.

9 часов.

Дом на берегу озера.

Леонт завтракает на кухне.

Бутерброды, колбаса на тарелке, масло, джем, клубника.

Его жена в тонкой трикотажной рубашке, изящно подчеркивающей грудь ровно настолько, насколько бы это привлекало мужа, что-то без умолку рассказывает.

В комнате и в их движениях еще разлита сонная вялость, за окном по небу плывут облака, и свет сквозь них и сосны и от воды почти вещественен.

На взгляд постороннего мужчины, жена Леонта мила, даже красива. Карие с искоркой глаза, как будто бы говорящие, я знаю нечто такое о вас, о чем вы, мой милый друг, даже не подозреваете, и не можете подозревать, и не должны подозревать (при том при всем, что к вам я расположена), делают ее особенно привлекательной.

Но еще чуть-чуть, и в ее чертах должны произойти изменения, характер которых от начала до конца не ясен, некая абсолют-монада, в которой явно соперничают два стремления — отягощение жизнью, капитал лет, имеющий столь очевидные признаки опытности, что это не может не отразиться на лице, и тот неуловимый налет шарма, игры ума, делающий женщин в этом возрасте столь безупречно тонкими и проницательными, создающими вокруг себя ту ауру, по которой судят об изящности души. Пожалуй, глядя на жену Леонта, больше склоняешься ко второму. Уж не является ли ее словоохотливость ширмой, за которую прячется умная женщина, которая не прочь казаться глуповатой (заметьте, — самую малость, что вполне достаточно в ее ситуации) при знаменитом муже.

Но эта проблема Леонта интересует мало. Вернее, он продумывает ее наполовину, относясь ко второй с легкой ленцой владельца призовой лошадки — ведь пока сохраняется такое положение вещей, он никогда не будет в проигрыше, стоит только чуть-чуть поддерживать равновесие, только-то и всего. Кажется, он пресыщен. Но разве эта открытая шейка и милые ключицы, что выглядывают так трогательно из-под почти несуществующей ткани, не созданы для него?

Увы, увы… не каждому из мужей дано знать это. Впрочем, он не настолько глуп, чтобы тешить себя стопроцентной иллюзией. Хотя, если бы кто-нибудь сообщил ему, что его Калиса порой не та, за которую себя выдает, он бы страшно удивился.

Ее тонкие руки так и мелькают над столом. Она то берет брикет с яблочным джемом, то мажет хлеб и отщипывает крохотный кусочек, то лакомится ярко-красной клубникой. Но между делом взгляд ее нет-нет да и скользит по сосредоточенно-отрешенному лицу мужа. Кажется, она решает несложную задачу с двумя неизвестными, исходные данные которой начертаны на лице Леонта. Она находит его забавным и даже смешным, немного наивным и самодовольным (боже упаси думать, что последнее присуще всем мужчинам), ласковым любовником и расчетливым эгоистом во всем том, что касается его личных дел. Правда, сегодня сюда прибавилось и нечто другое — Леонт явно чем-то озабочен и, вот уж задача, пробует спрятаться под маской молчания. \"Как же тебе это удается?..\" — Калиса не склонна к самообольщению и прекрасно знает, что атака в лоб не приведет к мгновенному успеху, а лишь раскроет карты. \"Тешься, тешься, мой милый, я все знаю наперед!\" — говорит ее взгляд.

Так думает Калиса. Все это она сопровождает легкомысленным щебетом, и видно, что Леонт давно привык к этой ее манере и не обращает внимания, а думает о чем-то, что не относится к настоящему моменту. Порой по его губам пробегает странная улыбка, и Калиса находит это забавным.

Сам он одет в ночную пижаму и бос. Пяткой чешет бок белой лохматой собачонке, которая поглощена выпрашиванием подачек у хозяйки и Мемноном — Тем, кто порой показывается из простенка между ножкой стола и плитой и ловко щелкает ее по носу, и от этого она ворчит на ногу хозяина.

В окно поверх сосен, сквозь ватные разрывы туч, падают первые лучи солнца, и Мемнон, или Тот, кто живет в простенке, отдергивает занавеску.

— Милый, налей, наконец, мне чаю! — слышит внезапно Леонт. Оказывается, он так задумался, что пропустил ответственный момент в утреннем моционе, к тому же Мемнон, заигравшись с Лючией, не упредил такой поворот событий.

Калиса на момент умолкает, смотрит удивленно и требовательно (но это всего лишь легкий пируэт, движение брови, за которым скрыта своя игра) и тут же переходит на прерванную фразу.

— О чем же это я — ах да, — о вчерашней вечеринке, украшением которой был один из умнейших людей. Как он трактовал Кардама, а его мысли о Канте и Ямвлихе! Да и имя у него редкое, но кого теперь этим удивишь — Арест. Может быть, стоит познакомиться поближе? Конечно, это не Гурджиев и, возможно, не так интересен, но все равно пригодится в работе. В конце концов, все новое — не самое худшее.

Ее мелко завитые колечками волосы мило подрагивают в такт фразам.

Леонт морщится. Попытки навязать чужое мнение всегда его раздражают.

Он убирает ногу с ноги, тянется за чайником, и собачонка под столом безмолвно скалит белые зубы.

Разумеется, он поухаживает за женой и даже сделает это с удовольствием и галантностью. За два года семейной жизни он не утратил желания нравиться ей. Он даже знает, что сейчас наклонится и поцелует жену в сгиб локтя, туда, где кожа пахнет нежно и приятно розовым мылом, и этот жест — само собой разумеющееся, ведь Леонт основательно вышколен, хотя это всего лишь ритуал, привычка, не более. И он отдает себе отчет в той мере, в которой мужчины, вообще говоря, способны на подобный анализ.

Чай налит. Леонт припоминает, сколько должен положить ложек сахара и сообщала ли сегодня жена что-либо по этому поводу, отмеряет положенную порцию и, приподняв чашку и непринужденно улыбаясь, передает жене.

В следующий момент что-то происходит: то ли дрожащий блеск зайчиков на стене меняет ритм, то ли ветер прорывается сквозь стекла и топорщит волосы, то ли стены на мгновение теряют геометрически правильные очертания. Даже Мемнон невольно оборачивается и оставляет Лючию в покое.

Леонт инстинктивно закрывает глаза, а когда открывает, то обнаруживает, что мягко подпрыгивает на заднем сиденье мчащегося автомобиля.

В первый момент у него такое ощущение, что он посреди необъятного кожаного поля, холмы которого перетянуты пологими оврагами с отвесными склонами. Тени от вершин бесконечно долго вытягиваются вдаль и с пугающим безразличием несутся по кругу в хаосе симптоматического калейдоскопа сменяющихся цветов, вспышек предсознания ложных образов, слишком коротких, чтобы оформиться окончательно, теней, блеска полунамеков и тональностей, трепета воображения и сожаления о немыслимом. Он, как завороженный, поглощен свистопляской фантазии. Ему начинает казаться, что все его страхи безотчетно повинуются этому дикому, нелогичному ритму с жестокостью необходимого условия подчинения, в котором невозможно найти опору сознанию, и он с удовольствием оставил бы это занятие, если бы знал, как из него выбраться. Он даже забывает, что где-то рядом должен быть всезнающий Мемнон, его хранитель и вечный спутник, и что стоит только захотеть, как все кончится, подобно вспышке молнии.

Наконец Леонт добирается взглядом до водительского места. В зеркальце его разглядывают смеющиеся глаза, слишком знакомые, чтобы удивить.

— Долго же ты просыпаешься, мой дорогой, — слышит он из прекрасных уст, обжигающих, как огненный коралл, и узнает Мариам.

Кажется, проходит целая вечность, прежде чем он начинает соображать. Лицо у него изумленное и одновременно не потерявшее выражения отрешенности, которое владело им за столом. Пожалуй, он еще видит жену, сидящую напротив. Мысли его скачут со скоростью мелькающих кустов по обочине дороги. Реальность еще не предстала в удобоваримой форме, и, бесспорно, он даже испытывает минутную досаду оттого, что все так быстро произошло и нельзя если не остаться, то, по крайней мере, задержаться в пограничном состоянии.

— К-к-к… — прочищает горло Леонт. — Так можно получить инфаркт.

\"От этого еще никто не умирал, — напоминают прекрасные губы, — но ты можешь быть первым, если будешь капризничать, киска…\"

Что касается Мариам, то ей он, безусловно, рад, как, впрочем, и ее подружке, которая, развернувшись и облокотясь на спинку сиденья, говорит, обдавая его целым ворохом женских прелестей: от тонкой, лучистой кожи — цвета молочного фарфора — чересчур кукольной, чтобы казаться земной, до грациозной ладони (столь изящной формы, сравнимой лишь с совершенством лотоса, что Мариам, несомненно, должна учитывать это в бесконечном стремлении к лидерству), которой она нежно, как лепестком, дотрагивается к руке Леонта. Томность не чужда ей.

— Здорово мы тебя вытащили, да?

— Как из грядки… — соглашается Леонт и с облегчением вздыхает.

Кто-кто, а Мариам все же лучше, чем любая другая неожиданность, к которым он так и не может привыкнуть. Хотя вот уже три года, как они расстались, он теперь не представляет, что когда-то был увлечен этой брюнеткой. Впрочем, он давно знает цену подобным воспоминаниям, ибо с некоторых пор женщины волнуют его все меньше и меньше.

В отличие от смуглокожей Мариам, Хариса — яркая блондинка с миндалевидными серыми глазами, в которых иногда мелькают чертики насмешки — не дай бог попасться ей на язычок. Как всякая красивая женщина, она знает себе цену, хотя порой Леонту кажется, что за этой самоуверенностью скрывается болезненная ранимость.

В первый же день знакомства (он великолепно помнит) она заявила своей подруге, но так, чтобы он мог удостовериться, что не ослышался:

— А он не глуп…

Но это никогда не толкало их на путь ссор.

А теперь:

— Признайся, ты совсем не ожидал?

Хотя с тех пор прошла целая вечность и их отношения претерпели изменения в лучшую сторону, он не может чувствовать себя свободно в ее присутствии.

У нее голодная впадина на щеках и яркие чувственные губы. Всякий раз, когда Леонт касается их взглядом, в нем просыпается желание попробовать их на вкус. Если бы не его добровольно-вынужденное затворничество, кто знает, чем закончилась бы эта симпатия к подружке Мариам. К досаде, в такой же мере он зависим и от Мариам. Стоило им встретиться втроем, как он начинал испытывать чувство раздвоенности, от которого так же трудно избавиться, как от какого-нибудь порока, приобретенного в детстве.

— Что там у тебя? — спрашивает Мариам с той интонацией, которая должна оцениваться вполне однозначно — я ничего не забыла, но не надо переступать рамки дозволенного и, пожалуйста, оставь свои фантазии при себе, они мне до чертиков надоели.

Значит, я ей для чего-то нужен, думает Леонт.

Она всегда завладевает очередной жертвой, не очень заботясь о будущем, и, может быть, в этом и состоит ее счастье. Что ж, Леонту остается только надеяться, что он ее правильно понимает. В ее непосредственности больше от улитки, чем от женщины, ведь даже самая лучшая выдержка — это еще не ум, а неизвестно что, возможно, просто обостренное противоречие или тайная убежденность в правоте. Кто знает.

Лишь теперь он замечает, что держит в руках чашку с чаем, что на нем его любимый свитер и домашние туфли с истоптанными задниками.

Пока Хариса дегустирует напиток, Мариам успевает построить серию мордочек в зеркальце, не забывая при этом следить и за движением на дороге. Наконец чашка передается Мариам, и Леонт осваивается на сиденье — он всегда тушуется и недоверчиво относится к подобным знакам внимания. Может быть, она хочет доказать, что его личные мотивировки не так уж верны, и объявить об этом всему свету, — за ошибки всегда тяжело расплачиваться, тем более, если они сознательны и несут в себе элемент разрушения личности и отступления, — Леонт подозревает, что это мало кому интересно и может служить лишь пищей для сплетен. К тому же, стоит добавить, что ему вовсе не безразлично мнение Калисы — единственной женщины, с которой он чувствует себя уверенно, и если в душе всегда возвращается к ней, то, конечно, не только из-за ее способности прекрасно готовить, но и оттого, что жена обладает даром природного ума — уж этого у нее никак не отнимешь. Поэтому он так же боится потерять ее привязанность, как и расположение приятельниц, хотя, разумеется, первое не идет ни в какое сравнение со вторым. Правда, если быть честным, совсем недавно он думал совсем наоборот.

— Без сахара… — разочарованно надувает губки Мариам и бросает взгляд, полный игривости.

Хотел бы он знать, что это значит.

Чашка возвращается. Она по-прежнему наполнена горячим чаем. Леонт тоже пробует на вкус, находит полное соответствие словам приятельниц и взглядом соглашается с Харисой — она всегда на его стороне. Мариам как раз занята обгоном машины. Потом опускает стекло и выбрасывает чашку наружу.

Звука удара не слышно. Что-то мелькает позади и подпрыгивает, словно теннисный мячик.

— Почему ты не интересуешься, куда мы едем? — спрашивает Хариса.

— Не имеет значения… — Леонт знает, как их рассмешить.

Мариам улыбается и кивает головой, а глаза Харисы блестят еще лучистее.

Одна подруга, при скрытом сходстве, дополняет другую. Хорошо, что и сегодня они не изменили привычке говорить загадками.

— Наша общая знакомая организует презeнтацию твоей книги, — сообщает Хариса. — Она решила заработать миллион.

Теперь ее глаза излучают просто божественный свет. Впрочем, уже не для Леонта, потому что ему есть отчего удивиться.

— Кроме того, там будет еще кое-кто, — говорит в зеркальце Мариам.

— Неужто наш общий знакомый? — осведомляется Леонт, намекая на того режиссера, к которому она улизнула.

На самом деле получается, что он спрашивает о Гурее — друг детства, который пробует водить тебя за нос, заслуживает самого пристального внимания.

— И он тоже, — отвечает многозначительно Хариса.

Пока он гадает, кто же из двоих, подружки наблюдают его реакцию. О чем думает Мариам, Леонт понять не может, а вот Хариса… — на лице у нее написано: \"А ты-то здесь при чем?!\"

Чувства, цементирующие их союз, для Леонта полная загадка. Силы, удерживающие одну женщину в орбите другой, часто похожи на соперничество.

— Тебе должно понравиться, — убежденно сообщает Мариам и переключает скорость.

Машина на холостых оборотах несется с холма.

Леонт счастлив, что от него отстали — хоть на несколько минут. Каждый раз, когда черные бархатные глаза касаются его лица, внутри у него прокатывается холодная волна. Правда, она слабеет по мере того, как он привыкает к обществу подружек. Он давно подозревает, что Мариам, несмотря на невинный взгляд, отлично осведомлена о его страсти. За время их романа они так и не достигли глубины взаимопонимания.

— Ты еще не знаешь самого главного, — дразнит его Мариам, ловко объезжая островки льда на сером асфальте, где разделительная линия даже в февральскую непогоду поражает своей белизной.

Теперь они собираются его мучить. Все как прежде, как с первого дня знакомства, когда их свели совершенно случайно — верный знак преднамеренности, в чем у него позднее появились причины убедиться.

Кажется, был какой-то скучный прием, где он откровенно зевал и ждал завершения официальной части, избежать которой никак нельзя было ввиду того положения, в котором он неожиданно очутился после своего первого нашумевшего романа. Немного полета воображения и чуть-чуть откровения — вот и все ремесло. Газеты дружно называли его \"последней надеждой интеллектуальной прозы\". Слава богу, у него хватило ума не попасться на приманку искушения и бежать последним трусом. Теперь, живя уединенно за городом, он может испытывать удовлетворение и одновременно зависть к тем, кто не заражен вирусом литературного зуда.

Франсуаза Бурден

Глядя на море

Несмотря на то что тогда он чувствовал себя на вершине славы, они держались так, словно были приобщены к чему-то такому, о чем приходилось только догадываться. Позднее он понял, что Мариам нуждалась в нем не меньше, чем он в ней. Мир, в котором он жил до этого, был заполнен однообразной работой по шестнадцать часов кряду. Хорошо еще, что он успел написать роман и ровно через неделю начать новый. Порой он был склонен думать, что Мариам желает только одного — быть первой статс-дамой в его окружении, но без дальнейшего покушения на ее свободу, в общем, прямая противоположность Калисе, которая не прочь была остаться дома со своими журналами (которые, несомненно, вдохновляли ее больше — \"… отправиться в маленькое путешествие вдвоем, рука об руку — двойное наслаждение! Вы не пожалеете, если остановите свой выбор на спортивном плаще из жатой ткани, а ваш спутник — на пиджаке-сакко из ткани в клетку \"куриная лапка\" и однотонных брюках из саржи\" (Ха-ха-ха!)), если он умел объяснить цель своей отлучки. Правда, последний год и в ней проснулись диктаторские замашки, но это не так важно, лишь бы ему давали возможность работать. \"Я делаю из тебя человека. Ох, кому-то ты достанешься…\" — часто поговаривает она.

Françoise Bourdin

— Может, мы едем на твою свадьбу? — спрашивает Леонт вполне серьезно.

Face à la Mer

Предположение не лишено основания. Зачастую в пылу ссор Мариам сама признавалась в случайных связях во время гастролей труппы и умела это делать самым коварным способом — когда чувствовала его слабость, и с той интонацией в голосе и выражением жестоких глаз на сразу темнеющем лице, делающими ее похожей на ведьму, словно само признание блуда доставляло ей удовольствие.





— Кто же счастливчик?

Copyright © Belfond, un departement de Place des Editeurs, 2016.

Теперь ему совсем не больно.



— Разве я похожа на невесту? — удивляется Мариам. — В этом-то… — и кивком скромницы отсылает его на спинку сиденья, где, как некое исключительно привилегированное существо, претендующее на самостоятельность, небрежно, сама по себе, возлежит огромная вишневая шаль с махровыми кистями, покачивающимися в такт движения машины.

Перевод с французского Нины Жуковой



Позднее увлечение — художник, рисующий с одним глазом, и это, конечно, не считая Тертия.

© Жукова Н., перевод на русский язык, 2022

— Значит, место еще не занято? — подыгрывает Леонт. Ему кажется, что он имеет право вспомнить старые обиды даже через столько времени — и лоно еще не остыло? — старые обиды всегда горячи.

© Издание на русском языке, оформление. Издательство «Эксмо», 2022

Хариса не в счет — почти адвокат или семейный врач, которому можно, не стесняясь, говорить о болячках. Диагноз будет поставлен позже, при обсуждении.

* * *

Вместо ответа он получает долгий, затянувшийся лукавый кивок, слишком длинный, чтобы получить представление, о чем подумала Мариам, но достаточно короткий, чтобы успеть скрыть собственные мысли.

В выдержке ей не откажешь. Он всегда поражался ее самообладанию (даже когда умело направлял процесс под названием соитие — \"позиция партнеров номер три\", первый пас делает активная сторона, а на счете два — нежнейшие воротца сокращаются, и на двадцать пятом такте ваше либидо удовлетворено), потому что при кажущейся невозмутимости, прежде чем она успевала отреагировать, проигрывал в голове два-три варианта, и в них она была более чем очаровательна и не похожа на себя. В этом заключался источник его вдохновения и более-менее какой-никакой привязанности. В сущности, они так и не достигли полной гармонии, и их роман теперь, после осмысления оскудевших взаимоотношений, больше похож на затянувшуюся интрижку, в которой в конце концов он и сам должен был искать выгоду. Но теперь ему так же трудно играть в подобные игры, как, к примеру, признаться кому-нибудь, что он до сих пор неравнодушен к Мариам. Теперь так просто он не попадется. И Леонт старается убедить себя, что с нею все кончено, тем более, что когда она наконец поворачивается, чтобы дернуть еще раз за ниточку, он успевает заметить, что прошедшие тридцать шесть месяцев не пошли ей на пользу — крупные черты еще более утяжелились за счет второй складки подбородка — точная копия с фотографии ее матери, которую Леонт хорошо изучил, когда еще посещал уютную квартиру на набережной родного Квинта.



Глава 1

— Черт бы тебя побрал, Сезар, вместе с твоей хибарой! — в бешенстве воскликнул Матье, давя на выключатель.

Наконец электричество заработало, и колесико счетчика медленно начало вращаться.

В тусклом свете лампочки, свисающей с балки, сарай выглядел зловеще. Выключив фонарик и сплюнув, Матье ощутил дрожь во всем теле. Запахнув куртку, прежде чем выбежать под дождь, он со всех ног припустил к дому и быстро затворил за собой дверь. В оставленной на столе чашке кофе наверняка давно остыл. «Ну и черт с ним, — подумал он, — без кофе даже лучше засыпать».

А ночи здесь часто бывали нестерпимо длинными. Вернулась бессонница с ее шлейфом черных мыслей. До того как решиться на эту добровольную ссылку в надежде обрести покой, ставший ему необходимым, он настолько уставал, что стоило ему коснуться подушки, как он тут же проваливался в сон. Ну а с пробуждением сразу накатывали мысли о дне грядущем и списке дел, которые ему предстояли, о людях, от него зависящих. Ох уж этот список! Сначала Матье просто держал его в памяти, потом принялся записывать, чтобы ничего не упустить, а под конец уже царапал едва ли не с ожесточением. Зато теперь он предавался мечтаниям, перед тем как встать, голова его звенела пустотой, и он отправлялся под душ, обдумывая, чем бы занять сегодняшний день.

Ощущал ли он, что находится на пути к исцелению? Да. Но ведь он и не был болен, если не считать усталости от всех этих лет сверхактивности, которую добровольно развивал. Желание преуспеть, вера в то, что пассионарность станет его главной движущей силой, а неиссякаемая энергия преодолеет любые трудности, чуть не подвели его к краю пропасти. Но, поняв, что его может попросту испепелить пресловутое «профессиональное выгорание» — мягкий синоним депрессии, — он решил немедленно все прекратить. Отныне он запретил себе думать о том, что могло бы произойти в магазине в его отсутствие. Даже если судно, лишившись капитана, пойдет ко дну, он не собирался над этим ломать голову. Что, интересно, сказал бы Сезар в таком случае?

Ох, Сезар… Не встреть его Матье, жизнь, возможно, пошла бы по другому руслу. Но такого стоило встретить, тут и думать нечего.

В то время Сезар занимался хорошо востребованной коммерцией в центре Гавра. Громадная халупа, где можно было брать напрокат DVD-диски, отремонтировать видеомагнитофон или телевизор, сдать какое-нибудь старье, выставив его на продажу — вдруг кто-нибудь да купит. В подвале высились груды пустых коробок, зато в зале все было пристойно. И дела продвигались очень даже неплохо. Хотя Сезар пил как сапожник, ночами играл в покер и никогда не платил по счетам. За исключением этих недостатков, он был самым обаятельным человеком на свете, каких Матье приходилось когда-либо встречать.

Истинный гуманист, образованный и воспитанный, одаренный незаурядным чувством юмора, частенько он предавался самобичеванию, после которого, правда, тут же все опровергал.

Расположение Сезара Матье завоевал с первых минут, когда предложил выкупить у него сомнительную халупу, ну а к завершению сделки они стали настоящими друзьями. Избавившись от денежных проблем, Сезар с любопытством наблюдал, как Матье обустраивал то, что со временем должно было стать самым большим книжным магазином Гавра. Установка эскалатора ошеломила его, объемные клубные кресла для посетителей немало повеселили, а устройство небольшого чайного салона вызвало саркастическую усмешку. И все это ради продажи книжек с сомнительным доходом? Он предсказывал худшее и не скрывал этого от Матье, однако вышло ровно наоборот.

Успех к книжному магазину пришел не случайно. В течение первых трех лет Матье поднимался по утрам не позже пяти часов, а в воскресенье — единственный выходной день, когда магазин не работал, — за опущенными ставнями окон он расставлял товар на полках, вникал в бухгалтерские счета, искал новые идеи, короче, занимался всем и сразу. Будь это в его силах, он раздвинул бы и стены. Ближе к вечеру к нему заглядывал Сезар с неизменной бутылкой в руке. Они устраивались в клубных креслах и пропускали по стаканчику — Матье всегда один, а Сезар обычно два-три. Говорили они обо всем на свете, чаще о жизни, женщинах, вопросах веры. Сезар уверял, что нисколько не боится смерти, на самом же деле трепетал при мысли, что безрассудно сжигает свою жизнь со всех возможных концов и что час расплаты близок. Он ни на миг не сожалел, что вел столь бездумное существование, однако его огорчало, что оно оказалось настолько коротким. И в свои семьдесят пять он по-прежнему играл в покер, вызывавший у него драйв не хуже любого наркотика. С глубоким лиризмом он рассказывал об этих ночных бдениях, устраиваемых в потаенных местечках. Куда больше, чем игра, его привлекала уже необходимая ему доза адреналина. Матье слушал друга, завороженный, но и опечаленный, чувствуя, что бедолага неизбежно попадет в ад.

Нетрудно предположить, что у Сезара вновь возникли финансовые трудности, как только он промотал деньги, вырученные от продажи лавки. Теперь у него оставался только дом в Сент-Адрессе[1], добротное, но плохо содержавшееся строение, где он родился и всю жизнь прожил отшельником. Матье предложил выкупить и его, на правах пожизненной ренты, не выдавая все деньги наличными, а ежемесячно выплачивая фиксированную сумму, что позволяло и его собственное финансовое положение. Располагая определенным доходом, Сезар получал своего рода ограничение, делая ставки на зеленом сукне, в то же время мог продолжать жить как жил. Такое решение устроило обоих, и они в очередной раз отправились к нотариусу.

Надо сказать, Матье не принял во внимание реального состояния своего приобретения, которое казалось внушительным, но на деле было очень ветхим, и решил его со временем (чем позже, тем лучше) перепродать, когда станет настоящим владельцем. Увы, в тот же год Сезар умер.

Долгое время Матье не имел ни мужества, ни даже просто желания посетить новое жилище. Всю кучу пещерного хлама, которую он там обнаружил по прибытии, он немедленно распродал в пользу дальних родственников Сезара, проживавших в Южной Африке. Позже, когда он встретил Тесс, он все же привел в божеский вид две-три комнаты, рассчитывая проводить там выходные вместе с ней, как сладкая парочка, сидя возле камина на террасе с видом на море. Ну а теперь он был просто счастлив, что имел возможность найти там себе укрытие.



Как раз когда он колебался, пить или не пить растворимый кофе, который вряд ли мог уже согреть, завибрировал телефон. Заметив два пропущенных вызова, он взял трубку.

— Ну, наконец-то, родной! — зазвенел радостный голос Тесс. — Я тебя ни от чего не отрываю?

— Нисколько. Я выходил, потому что опять отключилось электричество. Снова пришлось налаживать проводку.

— Позже все приведешь в порядок. А пока не взваливай на себя никаких сложных дел.

С тех пор как он здесь находился, Тесс словно повсюду сопровождала его, даже на расстоянии. Нет, она не доставала его внезапными звонками, не приставала с сообщениями, не пыталась выведать, как он там живет. Но, услышав ее голос, он мгновенно представил ее улыбающееся лицо в каскаде белокурых локонов.

— Как ты провела вчерашний день, все хорошо? — спросил он с нежностью.

Он оставил ее, и она должна была чувствовать себя одинокой. Внезапно ему, добровольному изгнаннику, вновь захотелось очутиться возле нее, и в то же время он чувствовал, что пока не способен противостоять еще кому-то или чему-то, кроме своей беспредельной усталости.

— Хорошо провела. Кое с кем встречалась, продала несколько безделушек…

Встречалась? Все клиенты мира были без ума от Тесс. Мужчины, случайно заглянувшие в ее магазинчик, чтобы выбрать подарок, неизменно заканчивали тем, что принимались с ней заигрывать. То же произошло и с ним, когда он впервые переступил порог ее лавки.

— Твоя дочь недавно заходила, — подхватила она.

— Ну и как она, справляется?

— Похоже, не очень. На нее столько всего свалилось… И потом, она беспокоится о тебе, она уверена, что тебе стоит кое с кем встретиться.

— Чудесное иносказание! «Кое с кем». Мы все прекрасно понимаем, что речь идет не о кюре или автомеханике, а именно о психиатре. Поверь, лежание на его диване не принесет мне ни грана пользы.

— Анжелика уверена, что, пройдя курс антидепрессивной терапии, ты почувствуешь себя гораздо лучше.

— Да откуда у нее эти медицинские познания? Я со всем справлюсь без посторонней помощи, Тесс.

— Знаю.

— Ты хоть, по крайней мере, не докучаешь мне советами.

— Боже упаси. Что мне хочется, так это поцеловать тебя, пожелать спокойной ночи и сказать, что я тебя люблю.

— Несмотря на мой дурной характер? Депрессию? Внезапный отъезд?

— Несмотря ни на что.

— Спасибо, родная. Я тоже тебя люблю.

Он отключил связь, задаваясь вопросом, не сумасшедший ли он на самом деле и не нуждается ли в терапии? Оставить в одиночестве такую женщину, как Тесс, было в высшей степени неосмотрительно. Если она найдет ему замену, он даже не сможет ее в этом упрекнуть. На долю секунды его охватило желание броситься в автомобиль и помчаться к ней. Но мысль проснуться завтра в Гавре, снова проделывать путь до магазина, перечитывать почту, подписывать счета, отвечать на письма, размещать заказы, выпутываться из дурацких ситуаций, возникших за время его отсутствия благодаря неверно принятым решениям сотрудников, улаживать конфликты, опять получать плохие известия о новых налогах или ограничениях, исходящих из министерства финансов, которому, похоже, не терпится окончательно сровнять с землей предпринимателей… И это был еще далеко не худший перечень всего, что его ожидало. И хотя он, безусловно, желал Тесс, не исключено, что он даже не смог бы заняться с ней любовью, а книги — его горячая страсть с раннего детства… теперь он не мог прочитать и нескольких строк. Средства массовой информации его никогда не интересовали. Любые происшествия оставляли равнодушным, от политики воротило, он видел в ней лишь лицемерие и карьеризм.

Как он дошел до такого отвращения, презрения ко всему, он, всегда такой восторженный и боевитый? Сейчас он был в полном дрейфе, и его очень индивидуальный способ лечения от депрессий на сей раз оказался неэффективным. Правда, он находился у Сезара — да какого там Сезара, у себя, — только три недели. Возможно, этого слишком мало? Но сколько же ему тогда понадобится времени? Сколько?

Мысль о Тесс разбивала ему сердце. И об Анжелике, его дочери, думать было стыдно. Не повредит ли ее учебе то, что она слишком за него беспокоится? Мало того, что он был никудышным любовником для Тесс, он был еще и отец плохой. Работая как проклятая над дипломом инженера по логистике, Анжелика была вынуждена еще и каждый день наведываться в его книжный магазин. Уж конечно, она и понятия не имела о рабочем процессе, но ей важно было показать служащим, что они не предоставлены сами себе, что она за всем следит и все контролирует. В действительности это было абсолютно невозможно, что, однако же, не мешало ей проявлять завидное упорство.

Повернувшись спиной к кофеварке, он решил пойти спать. Не иметь никакого дела за целый день — это вовсе не давало ощущения отдыха, и все же было куда менее тревожно, чем иметь слишком много дел. И, если уж жилище Сезара стало ему спасительным пристанищем, то Матье вполне допускал, что ему следовало сделать его менее спартанским, если он собирался здесь задержаться подольше. А чтобы занять чем-то вечер, не стоило ли ему, тем более в тепле, под одеялом, с планшетом на коленях, ознакомиться с сайтами, посвященными меблировке и отделочным работам?

Нет, не стоило.

— Да ведь у тебя просто-напросто нет Wi-Fi наверху! — пробурчал он, взбираясь по лестнице.

И это тоже составляло непременную часть его программы по «полному отключению». Оставалось только смотреть телевизор, какую-нибудь из идиотских программ, от которых тем не менее довольно быстро начинало клонить в сон.

Примерно в то же время Тесс опускала железную решетку своего магазинчика. Как она только что сообщила Матье, день выдался неплохой. Открыв кассу, она подсчитала выручку и осталась довольна. Да ведь многого ей и не требовалось: было бы чем оплачивать счета да еще иметь немного наличных, чтобы сохранять финансовую независимость. Амбиции ее не шли дальше того, чтобы содержать маленький магазинчик, устроенный по собственному вкусу. Раз в месяц она отправлялась в Париж, к своим поставщикам, чтобы пополнить запас товаров, и непременно старалась отыскать что-нибудь оригинальное, свеженькое, какой-нибудь нетривиальный предмет или забавную деталь. Начиналось все непросто, и первые три года она испытывала трудности, зато теперь у нее была собственная клиентура, да и с остальными продавцами подобных магазинов она неплохо ладила. Все гаврцы знали, что именно у нее они отыщут нечто эдакое, подарок по последнему слову моды, пустячок, который непременно доставит удовольствие. Скромные размеры лавочки производили впечатление, что она переполнена всякой всячиной, и это доставляло Тесс особое удовольствие. Даже и сравнивать ее не стоило с громадным магазином Матье, который поневоле вызывал у нее чувство страха, ощущение неуправляемости этакой махины. А между тем он со всем отлично справлялся, по крайней мере, до последнего месяца, когда вдруг ни с того ни с сего погрузился в жесточайшую депрессию. Но так ли уж было это непредсказуемо? Долгие годы он работал как зверь, не переставал вводить все новые усовершенствования, идти на риски, словно задался целью превзойти самого себя. С энтузиазмом он взялся за компьютеризацию, открыл отдел канцелярских принадлежностей и даже небольшой отдел кожевенных товаров. От такого объема неукротимой деятельности Матье у Тесс голова шла кругом. И не только. Он ее сильно печалил, ведь Матье стал для нее почти недосягаемым. В последнее время она даже попыталась выводить его на вечерние прогулки, чтобы немного развлечь, только оказалось, что это лишь довершало его переутомление. Но однажды, когда ей удалось вытащить его в ресторан, она все же рискнула задать вопрос: за кем это он все время гонится? С непроницаемым лицом он только склонился над тарелкой и ничего не ответил. И, внимательно на него посмотрев, Тесс поняла вдруг, как мало она знает о нем, о его семье, о прошлом. Матье задавал вопросы, но никогда не раскрывался сам. Она полагала, что он менее эгоистичен, чем другие мужчины, но на деле оказалось, что он просто более скрытный, чем они.

Но, несмотря ни на что, Тесс его любила, сказать честно, она была безумно в него влюблена. Их первая встреча произошла на собрании коммерческого сообщества в центральной части города, где она его сразу выделила из остальных, как только он взял слово. Матье выражался ясно, приятным голосом и говорил очень разумно. Одет он был без претензий: в джинсы и пиджак поверх белой рубашки с открытым воротом. Держался раскованно, без малейших признаков высокомерия, и, короче, понравился ей с первого взгляда. Больше, правда, она о нем не вспоминала до тех пор, пока однажды он не переступил порог ее магазина. Он выбирал подарок для дочери, к которой был приглашен на обед. Тесс очень долго демонстрировала ему разные забавные вещицы, однако он даже не смотрел на то, что она ему показывала, а смотрел только на нее с интересом, которого не пытался скрывать. Через неделю он снова к ней заглянул, просто чтобы немного поболтать, и лишь на третий раз осмелился пригласить ее выпить по стаканчику в кафе.

До этого момента Тесс привлекали исключительно блондины со светлыми глазами, как у нее самой, в то время как Матье был брюнетом с очень темными глазами и смуглой кожей. Он был высок, худощав, с широкими плечами, очень красивой формы руками и совершенно бесподобной, затаенной в уголках губ улыбкой. Ей даже не пришлось сопротивляться, и очень скоро они стали любовниками.

Тесс было тридцать семь, Матье — сорок шесть. Опытные люди, они не собирались бросаться в омут совместной жизни очертя голову и предпочли каждый жить у себя. Но почти все ночи проводили вместе, наведываясь один к другому в гости. Матье развелся уже давно, но остался в хороших отношениях с бывшей женой, которая жила теперь где-то в окрестностях Парижа. Никогда не выпускал он из поля зрения, отсюда, издалека, и свою дочь Анжелику, которая хотя и воспитывалась матерью, но обожала отца. Для того чтобы быть поближе к нему, девушка даже решила поехать в Гавр и поступить там в инженерную школу. У Тесс, разумеется, за это время было несколько не слишком удачных романов, ни один из которых не привел к супружеству. Встреча с Матье казалась ей многообещающей, и она охотно провела бы с ним оставшуюся часть жизни. Вот уж некстати, так некстати случилась эта депрессия с Матье, хуже просто ничего нельзя было придумать. И все же Тесс не теряла надежды. Ее вполне естественное желание верить в лучшее развитие событий именно с ним внушало ей уверенность, что это лишь случайная неприятность и все войдет в привычную колею через несколько недель, в худшем случае месяцев. Она хотела для себя Матье, и только Матье, и намерена была ждать, сколько понадобится.

* * *

Когда Матье наведывался в Сент-Адресс, он никогда не пропускал великолепного зрелища восхода солнца над морем. И хотя дом Сезара, взгромоздившийся на склоне холма, был далеко не самым красивым зданием в этом уникальном месте, зато он был одним из самых высоких, и из его окон прекрасно просматривался весь Гавр и устье Сены. Окружен он был садом, который никогда не содержался должным образом, зато прекрасно изолировал его от соседей; еще там была гигантская терраса, окруженная колоннадой из белого камня, и абсолютно заброшенная небольшая хозяйственная пристройка, которую Сезар называл «сараем». Ни в качестве архитектурного шедевра, как многое другое в этих местах, ни в качестве типичной англо-нормандской виллы начала ХХ века это строение, разумеется, не могло ни привлечь внимания, ни заинтересовать, и все же оно не было лишено своеобразного шарма благодаря двум островерхим башенкам и большому арочному окну, украшавшему фасад. Сезар там родился, прожил всю жизнь, но не удосужился ни разу хоть немного о нем позаботиться. Наконец-то расчищенный от хлама, заполнявшего его сверху донизу, дом, казалось, жил теперь в ожидании, что на него наконец-то обратят внимание. Матье снова дал себе обещание этим заняться, когда ему станет лучше.

Но вот только когда? Когда наконец у него вновь появится хоть немного энергии, которая, как ему когда-то казалось, была способна горы свернуть? Он снова посмотрел на мерцавшую вдалеке морскую гладь и контейнеровозы, скользившие между паромами. От этой картины невозможно было оторвать глаз, она его не утомляла, а, наоборот, успокаивала и каждое утро приносила немного надежды, независимо от погоды. Особенно хороши были грозовые дни, когда море выплевывало громадные брызги пены на берег у подножия холма. Из-за большого расстояния крики чаек совсем не были слышны, но зато свист ветра был так силен, что доходил до самой вершины утеса.

— Папа, ты здесь? Папа!

На террасе показалась запыхавшаяся Анжелика.

— В твое «орлиное гнездо» не так уж легко забраться, — проворчала она.

В отличие от Тесс она не опасалась побеспокоить его и не обращалась с ним как с больным.

— У тебя что, сегодня утром нет занятий, дорогая?

Он позволил себя поцеловать, отметив, что от нее приятно пахнет. Вместо ответа она взяла его за руку и повела в дом.

— Я слишком замерзла, чтобы оставаться здесь и любоваться, как туристы, — заявила она решительным тоном. — Кстати, я принесла круассаны, сейчас ты их поешь.

Забавляясь, он чуть было не возразил, что вовсе не объявлял голодовку. В кухне Матье приготовил две чашки эспрессо с помощью кофеварки, которая была здесь единственным предметом роскоши. Остальная обстановка кухни ограничивалось столом и двумя скамейками светлого дерева.

— У тебя же здесь столько свободного времени, почему ты не устроишься по-человечески? — спросила дочь.

— Я думал об этом, но в глубине души мне этого вовсе не хочется, мне ничего не хочется, я тебе уже пытался объяснить.

— Сделай усилие.

— Анж! Если ты явилась сюда, чтобы…

— Прости, папа. Но видеть тебя таким… Это сильнее меня, я не могу сдержаться.

— Все будет хорошо, если меня оставят в покое.

— Ты не хочешь, чтобы я тебя навещала?

Он едва удержался, чтобы не кивнуть, но сдержался, заметив, до чего она встревожена. Ведь они так надолго были разлучены, встречаясь лишь изредка, пока она жила с матерью, и вот теперь она приехала в Гавр, чтобы поближе узнать его, лучше познакомиться с его образом жизни. В ее глазах он был необыкновенным, потрясающим, несгибаемым и монолитным, как скала, а тут получилось, что вот уже несколько недель перед ней был человек с потерянным взглядом, обессиленный, равнодушный. Он подумал об этом и ощутил тихое раздражение.

— Знаешь, в жизни бывают моменты, когда необходимо перезагрузиться, обнулить счетчики, — объяснил он спокойным тоном.

— Ты просто переработал!

— Возможно.

— Но ты добился своего.

— Чего именно?

— Ну… как чего? Ты ведь получил, что хотел, разве нет?

— Я не помню уже, чего бы я так хотел.

— Ой, вот этого только не надо…

Она достала из пакетика, уже покрытого жирными пятнами, круассаны.

— Мама всегда говорила, что ты из породы бойцов. Воин!

— Мило с ее стороны, конечно, но вояка устал.

Сдвинув брови, она посмотрела на него без снисхождения.

— Слишком легко.

— Напротив, слишком трудно. Я привык во всем рассчитывать на себя, и вдруг этот самый «я» опал, как старый носок. До сих пор я считал, что выражение «Я больше не могу» — обычная констатация факта, без всяких последствий, то есть что речь идет о простой паузе, небольшом перерыве. Ничего подобного. Отныне я отлично вижу ту конкретную каплю, которая заставляет чашу перелиться через край. Моя чаша наполнена до краев, и невозможно ничего придумать, чтобы это было иначе, как бы я ни желал. Впрочем, самого желания тоже больше нет. И, уж можешь мне поверить, меньше всего на свете я желал бы тебя разочаровать.

Анжелика посмотрела на него несколько секунд, потом молча склонила голову. Матье опечалился за нее, но обманывать дочь не хотел. Ведь он не знал, сколько в среднем может продлиться депрессия, ему не было интересно даже выяснять это в интернете. Что бы он там ни прочитал, это не изменило бы его состояния. А между тем сама эта досада уже вселила в него немного надежды. Он сердился, почти проклинал себя за то, что больше не узнавал себя, за то, что испытывал отвратительное ощущение, будто его голова и тело принадлежат совершенно другому человеку.

— Ну почему ты не хочешь посоветоваться с доктором, хотя бы просто с врачом общей практики?

— Не хватало мне еще начать пичкать себя таблетками, я и так аморфный, как амеба.

— Значит, собираешься отсиживаться здесь в одиночестве?

— Я не в одиночестве. И твое присутствие тому пример.

— С тобой просто невозможно разговаривать!

Она явно собиралась вывести его из себя, однако он выдержал ее взгляд, не моргнув. У него возникла твердая уверенность, что он непременно должен избегать контактов с кем бы то ни было, в том числе и с дочерью, как бы он ее ни любил.

— Ты так ничего и не съел, — заметила девушка примирительным тоном.

Он и правда лишь отгрыз кончик круассана, а остальное раскрошил.

— Прогуляюсь немного, тогда, возможно, аппетит появится, — произнес он.

Для того чтобы немного ее поддержать, он откусил еще кусочек, с трудом проглотил и сказал, чтобы она пошла вперед, захватив кофе, а он ее догонит. Матье вовсе не хотелось ее выпроваживать, но ему отчего-то было гораздо лучше одному. За время, пока он надевал куртку, Анжелика успела сообразить, что ей стоит уйти.

* * *

На улице Фоша толпились пешеходы, подняв воротники от ветра. В Гавре стало привычным постоянно от него защищаться. Суровый ветер, дующий с моря, нигде так вольготно не бродил, как по широким прямоугольным улицам, реконструированным в послевоенное время Огюстом Перре[2]. В верхней части улицы, недалеко от здания мэрии, тянулась длинная, ярко освещенная витрина магазина Матье. Там красовались разного рода новинки, бестселлеры, все, что было на пике моды, «самое читаемое», остроумно названное французами «прихотями сердца», иначе говоря, вкуса и настроения, часто снабженное комментариями на отдельном декоративном кусочке из кожи. Дизайнер украсил витрину и продуманно разбросанными повсюду мелочами: ручками, резаками для бумаги, чернильницами, закладками. Композицию дополняли стильные плакаты модных карикатуристов. На протяжении всего дня прохожие невольно останавливались, заглядывались на эту роскошную витрину и чаще всего, соблазнившись чем-нибудь, заходили в магазин. Продавцы неизменно встречали покупателей улыбкой в знак того, что всегда готовы прийти им на помощь, но при этом не мешали свободно перемещаться между полками, никак не беспокоя. Обстановка была комфортной для всех: в разделе, где продавались альбомы для подростков, — непринужденная, в разделе для детей — веселая, в чайном салоне — уместно интимная. На первом этаже магазина, предназначенном для взрослой литературы, посетители охотно усаживались в большие удобные кресла и перелистывали книги, а то и читали несколько глав без малейшего вмешательства со стороны персонала. На втором располагались большие цифровые стенды, путеводители в помощь путешественникам, обширная лавка канцтоваров, отобранных исключительно по оригинальности и высочайшему качеству. К началу учебного года Матье всегда умудрялся доставать нужный товар, который невозможно было отыскать у конкурентов. И, наконец, за потайной дверью имелись недоступные для посетителей туалетные комнаты и специальное помещение для отдыха персонала.

Анжелика обычно появлялась в магазине около десяти часов. Приходила она ежедневно, принимая очень близко к сердцу роль «наблюдательницы за порядком», которую добровольно на себя взвалила. Притом она отдавала себе отчет, что не в состоянии руководить этим сложнейшим, отлаженным механизмом, и нередко прибегала к помощи служащих. Например, к Наде, одной из старейших продавщиц, или бухгалтеру Корантену, который работал неполный день. Когда он бывал на месте, то обычно сидел в кабинете Матье, небольшой уютной комнатке, расположенной возле эскалаторов. Из большого окна был виден вестибюль, но Корантен обычно спускал штору, в то время как Матье, наоборот, любил наблюдать за оживленным роем посетителей своего магазина.

— Как у вас сегодня дела? — спросила Анжелика, входя к нему решительным шагом.

— Наверное, как у всех, кто ждет решений, подписей на счетах и распоряжений для заказов! Интересно, Матье собирается возвращаться до того, как лодка окончательно даст течь?

— Трудновато приходится, да? — осторожно намекнула она.

— У меня просто связаны руки. Даже притом, что Надя мне очень помогает, я просто не знаю, до чего может дойти. Когда звонят поставщики, мы стараемся держаться на плаву, берем самый минимум, но так долго продолжаться не может.

— Да ладно, в прошлом году в это время происходило то же самое, и вы…

— Да, тогда мне пришлось выкручиваться из всего самому, нет уж, благодарю! Послушайте, я приготовил папку для Матье. Передайте ему, пусть посмотрит и одобрит либо не одобрит мой выбор.

— Не передам.

— Но почему, бог ты мой?

— Он не станет этим заниматься. Говорит, что вы прекрасно и сами во всем разберетесь.

— Да вовсе это не так! У меня…

Город.

— Он говорит, что ему на все наплевать. Понимаете?

Набережная с уходящими в даль пальмами.

— Ну что ж, в таком случае нас ждет катастрофа, и он станет причиной несчастья многих людей. В конце-то концов, Анжелика, скажите все-таки, что с ним происходит?

Ослепительно белая гостиница в стиле ампир.

— Передозировка работой.

Жаркий день.

— Да, я знаю, он совсем себя не щадил. Отсюда и желание со всем покончить… А я-то считал его таким ответственным! Думал, что человек, способный почти в одиночку поднять такое дело, не может рухнуть в одночасье, как гнилое дерево, безо всякой причины. Служащие беспокоятся о своем будущем, о них он хоть немного думает?

Провалы окон и дверей объединяет только одно — густые длинные тени.

— В этом можете не сомневаться.

По тротуару движется человек в черной накидке. Лица его не видно. Различимы только общий контур фигуры под тканью, край которой расписан ярким восточным орнаментом, и смуглая рука, в диссонанс движению застывшая неподвижно. Небо над человеком ярко-синее, и витрины блестят так ослепительно, что на них больно останавливать взгляд.

Она подошла к окну и подняла штору. В магазине уже было столько народу, что Наде пришлось открыть еще одну кассу.

Человек движется с неспешной отрешенностью, не поворачивая головы и не выказывая своей причастности к этому миру. Кажется, что отрешенность проистекает от каждого его шага и что она более вещественна, чем листья на деревьях.

— Если смотреть отсюда, все вовсе не выглядит так уж драматично, — с иронией заметила Анжелика.

Он проходит мимо кафе под раскидистым платаном, где вечерняя публика пожирает его взглядами с любопытством дикарей. Не реагируя на сигналы светофора, переходит улочку и ступает на брусчатку площади. Нагретые камни излучают послеобеденный жар.

— У нас всегда приток во время школьных каникул. Не все могут позволить себе отправить детей на горнолыжный курорт, а ведь надо же их чем-то развлекать. Февраль не самый убыточный для нас месяц. Впрочем, пока, как и все остальные. Подумать только, и это в разгар кризиса! Но так будет продолжаться лишь до тех пор, пока мы не начнем разочаровывать наших клиентов. У Матье в голове рождалось по десятку новых идей в день, он постоянно что-то изобретал, только он это умел, и его отсутствие уже чувствуется. Не понимаю, почему даже вам не удается его расшевелить, Анжелика?

Под накидкой у него голубая хламида с истрепанными краями, а на ногах грубые сандалии на толстой подошве. Скорее всего он похож на паломника, который направляется в Мекку и для которого площадь этого городка — всего лишь сменяющиеся декорации длинного пути.

Безграничная вера Корантена в то, что успех возможен только при участии Матье, была вполне искренней, как и несомненная к нему симпатия.

Публика под платаном все так же неотрывно следит за ним. У нее нет причин не доверять происходящему — слишком резкий контраст картинки с реальностью.

— Давайте документы, требующие немедленной подписи, — отрезала Анжелика, показывая на папку. — По крайней мере, уж это он сделает, а я вам завтра их принесу, ближе к вечеру.