— Я унесу в могилу... — сказал Иванов.

— Ну зачем же так, — заметил господин полицмейстер. — Я думаю, до этого не дойдет. Немного пощекочем нервы, и только-то...

Без формы он выглядел буднично, как сытый кот. Синие галифе, спущенные под живот, делали его похожим на демобилизованного старшину. Суконные завязки мирно улеглись под креслом.

— Весьма польщен, — ответил Иванов.

Господин полицмейстер — хозяин положения, разве сразу привыкнешь к чужому идеализму? — болезненно морщился, словно от зубной боли, словно посетовал: \"Ах, говорим совсем не то, не то... Нам бы, конечно, в картишки... Сами виноваты, называя меня тюремщиком...\"

— Однако не стоит спешить, — заметил он, — здесь у нас сплошные сюрпризы...

Фраза прозвучала как дежурный анекдот, как подспудное извинение за темные наклонности души. Но это уже был другой разговор: учителя со школяром, словно он должен был поддерживать авторитет не только за счет логики, но и за счет страха тоже — рождать в узнике неуверенность в завтрашнем дне.

— Спасибо, один сюрприз я уже получил, — заметил Иванов. — Что с моим сыном? Я знаю, он у вас.

Господин Дурново даже обрадовался: осклабился, раздвинул прокуренные вислые усы — просто потому, что делал это каждый раз с каждым заключенным, и по-другому не умел. Трудно было понять, чего он хочет, то ли по-отцовски пожурить, то ли внушить страх. Однако тоном (всего лишь отсрочка неприятностей) произнес:

— О сыне мы поговорим позже... Номер у вас для особо одаренных. Работа нашего контингента... Кстати, вы сами что-нибудь умеете делать?

— Крестиком вышивать... Где он? В ваших подвалах?

\"Ах, не надо, не надо, — едва не подсказал господин Дурного. — Таким вы мне нравитесь меньше всего\". Он совсем не хотел видеть в ком-то слабостей и не хотел, чтобы между ними возникла неприязнь. Ведь даже полицмейстеры наделены человеческими чертами. Сложно быть постоянно везунчиком, помнить, что два раза \"нет\" — значит один \"да\", если рассуждать в русле булевской логики, конечно. Проще лишь знать об этом и не дергать судьбу за хвост, не переходить черту, за которой возврата нет. Быть ловкачом. Наконец, просто выполнять чьи-то приказы. А самое главное, если думать, то только расслабившись, за водкой или кружкой темного душистого пива.

— Вам не терпится? — господин Дурново испытующе поинтересовался. — Для подвалов у нас слишком интеллигентный разговор. — И, переменив позу — опершись локтями и перевешивая живот к столику, бросил папку, по которой прошлись вензельным тиснением по-клерикански: \"Секретно. Для служебного пользования\". — Не желаете ознакомиться? — И снова в сомнении взглянул: на что ты годишься? — Но прежде объясню, — одна рука в жестких волосках словно в раздумье потерла шрам на левой брови, другая — со вздувшимися венами, призывая повременить, накрыла папку, — что мне нужно... необходимо... м-да. В стране грядет Второй Армейский Бунт, заговорщики нам известны, но они там... — он показал пальцем в сторону мариинского парка, — защищены законом и мандатами. Требуется их скомпрометировать. Источник должен быть безупречен. Как понимаете, друг мой, вы подходите по всем статьям: нищ, известен и неподкупен. Потому что подкупать незачем. Однако хочу предупредить, как только вы это прочитаете, — он похлопал ладонью по папке, — вы уже не сможете отказаться, вы должны сделать наш выбор, — словно умывая руки и от этого мрачнея, предупредил господин Дурново. — Я говорю наш, потому что каждый честный человек должен решиться... — Он взращивал в себе добродетель, как грибы в теплице, намекая, что за словами \"наш выбор\" таится какая-то сила. Но вдруг разоткровенничался: — Вы думаете, мне самому хочется душу из вас тянуть в обмен на пустяковую любезность?

Наверное, он регулярно наедался до одышки, испытывая патриотические чувства, выпивал за обедом двухлитровую бутыль пива марки \"Сармат\" и после этого не прочь был предаться трехчасовому сну. Но иногда на него накатывало, и тогда он строил планы и даже проводил операции по задержанию демонстрантов, но, оказывается, кроме этого он еще занимался агентурной и оперативной работой.

— Где же ваша принципиальность? — поинтересовался Иванов.

— Прекрасно... — многозначительно произнес господин Дурново и поднялся, — пусть пока вами займется мой помощник-комиссар, кстати, его настоящая фамилия Быкодоров, но он любит крайности...

— Мне надо подумать... — торопливо произнес Иванов.

Картина за его спиной пребывала в вечной неподвижности. Как он ненавидел этот лес и его недоступную свободу.

— А... — глядя сверху, протянул господин Дурново. Он торжествовал. Видно, он ожидал этого: слез, мольбы, заломленных рук. — Мы должны соблюсти формальность... Вы должны сознаться...

— В чем? — удивился Иванов.

— Не знаю, — господин полицмейстер счел нужным пожать плечами. — В чем угодно. В убийстве. Грабеже. Изнасиловании. Мне все равно.

Не мытьем, так катаньем. Господин Дурново не мог себе отказать в удовольствии лицезреть чужую слабость.

— Я так и знал, — вырвалось у Иванова.

— Не ловите, не ловите, друг мой... — произнес господин Дурново (\"Я же вас просил...\"). — А как вы думали? Я старый генерал и привык трезво мыслить... у вас, государь, цугцванг! — Он пытался поймать на том, на чем поймать нельзя.

— Безвыходное положение? — переспросил Иванов.

Возможно, сейчас, с этой фразой, он потерял тайного друга. Потом он будет сидеть в темноте и бездумно сожалеть об этом, как он сожалеет о Гане и Саскии. Сколько ни гляди, а дырку в стене не просверлишь. \"Нашел, что вспоминать!\" — выругался он.

— Власть отвратительна, как руки брадобрея, — сухо заметил господин полицмейстер, мрачно проверяя подбородок, и снова занял кресло напротив. — ...М-да, хорошо... оставим это, — назидательно постучал пальцем по столу. — Надо быть реалистом — возможность уехать в другую страну! Кому такое выпадет? Договорились? Отправим вас за границу...

— Слишком шикарно! — удивился Иванов.

— За счет государства. Я выпишу два пропуска и визы. Заберете сына. Деньжат подкину на первое время. Н-н-н?..

Он изучал: нежно, едва насмешливо и отечески добродушно, оборотив к нему одутловатое лицо; радостно морщась и подергивая бескровными губами; \"Вы правы, жизнь — дерьмо, но я же предупреждал...\" Это была странная любовь, почти что бескомпромиссная, и он не церемонился. \"Только полоумный, не стесняясь, может подчеркивать свою роль как создателя\", — подумал Иванов.

— А вы здесь обольете меня грязью?

— Перестаньте, — поморщился господин Дурново. — Для нас, гусей... — сделал короткую паузу, — мы всегда сухими выйдем из воды... — Казалось, он даже почти подмигнул левым глазом в нежной желтоватой склере.

Иногда ждешь одной-единственной фразы, и эта фраза стоит того, чтобы над ней задуматься.

— Рецептов на все случаи жизни нет! — Господин Дурново оценил его молчание как колебание.

— Я бы ответил... \"по-турецки\", — произнес Иванов, — но не умею...

Он вдруг почувствовал, как у него заболели мышцы на лице.

— Ну да? — удивился господин полицмейстер. — Вы не в том положении. К тому же здесь скоро начнется заварушка, и о вас забудут. Сделаете свое дело, и \"ж-жик\", — он провел ладонью по столу, словно отшвыривая лист бумаги.

— И все-таки Второй Армейский Бунт? — спросил Иванов.

— Второй и единственный, — простодушно сознался господин Дурново. — Вам же не нравится?

Он успокоился. Краска сошла с лица. Казалось, он даже рад такому повороту в разговоре.

— Не нравится, — признался Иванов.

— Мне тоже! Национализм всегда грязен. И через десять лет он будет так же грязен, как и сейчас. Они... — он почему-то неопределенно мотнул головой, словно адресуя слова кому-то снаружи, — выискивают новых врагов. Они думают, что словами можно что-то изменить. Ничего не изменится, ничего...

И Иванов вспомнил, что теперь один из господ редакторов мог крикнуть, никого не стесняясь, на истерических нотках: \"Гэть з моеи хаты!\" — всем тем, кто не разделял его мнения о независимости страны. Через год он ходил в наперсниках у премьера.

— Ах! — воскликнул Иванов. — И это столпы?!

— Не разжалобите, — живо произнес господин Дурново. Я ведь случайно, понимаешь, здесь застрял, ехал в эшелоне после войны, увидел казачку и спрыгнул. Меня так и прозвали — \"выпрыгнувший из вагона\"... — Впрочем, — он словно споткнулся о лицо Иванова, — извольте. Что это за страна, где губернаторами становятся директора магазинов, а президентами на общественных началах — мясники! Времена... времена... Довольны?

— Вы хотите сказать?..

Ложь — она не обязывает. Она просто не дает понять друг друга. Заставляет говорить на разных языках. Тайная ложь, построенная на двусмыслии.

— Ничего я не хочу! Я, как музыкант в яме, — всегда спиной к действу, — посетовал господин полицмейстер. — Говорят, у Бога есть свой план, но он мне непонятен. После смерти времени на сожаление не остается, его просто нет. Сегодня мне... Мне, генералу двух стран, позвонил голодный мальчишка. А у меня самого такой же внук в деревне на молоке, и в девяноста девяти случаях я реагирую одинаково... А мне нечем его накормить, кроме помидоров и водки — шаром покати.

— Но вы же этого хотели... — напомнил Иванов.

— Я ведь боевой офицер, — признался господин Дурново. — Меня не спрашивали. — И забубнил, как на исповеди: — Выиграл три сражения. Участвовал в пяти. Одно проиграл вчистую, сидел в плену — во вторую коммунистическую...

— Какую, какую? — переспросил Иванов. — Что-то не припомню.

На этот раз он взял верх, но испытывал тягостное чувство разочарования.

— Вот именно! И я такую не знаю. Но говорят — была и даже пишут...

Чего-то в его лице не хватало. Может быть, даже чуть больше уверенности в словах, словно он все еще сомневался в их правильности, а может быть, он сомневался даже в своей искренности.

— Кто говорит? — удивился Иванов.

Господин полицмейстер еще раз выразительно потыкал в потолок:

— Да, знаете, всякие... — Он вдруг сделался осторожным и недоверчивым: — Э... батенька, друг мой... Один приятель в кадрах дал посмотреть мое дело, а там между прочим записано: \"Политическое лицо не выявлено... В новой жизни общественного участия не принимал\". Мы катимся ко всем чертям на полной скорости... — Но как человек старой закваски упрямо держался принципа доверять начальству. — Я обложен, как заяц, и за мной тоже следят... Не скажу кто. Да-с! Куда мне рыпаться? Страна, в которую я бы отправился тут же, как и вы... если бы мог, для меня закрыта. Думаете, вы исключение? Впрочем, вы можете выбирать, а мне что делать? Получается, что убивать легче, но только на войне. А сейчас-то мир. Что прикажете?

Иванов пожал плечами: \"Глубокая мысль! Кто бы мог подумать?\" Герой из господина Дурново не вышел, не те времена. Отец был другим — честным перед собой, таким и умер. Бог всегда рождает в человеке тяжелое ощущение метафизики. Если в данном случае это можно назвать метафизикой.

— Вы, мой друг, мне нужны. — Отцовские нотки всколыхнулись в господине полицмейстере, как запахи старых книг. — Идеалисты иногда годятся в таких ситуациях. Все эти выскочки воображают, что умеют управлять и руководить. Правительство, которое допускает попрошайничество детей... А с другой стороны, что ты поделаешь с этим, если строй все равно надо защищать, вот я и защищаю...

— Для генерала вы очень смелы, — заметил Иванов.

— Совестно даже здесь вас держать... — уныло признался господин Дурново.

— Ничего, — сказал Иванов, — я буду принимать солнечные ванны. Сколько у меня времени?

— Сутки. На этот срок я отстраню моего помощника от ведения вашего дела. Но будьте осторожны, доктор Е.Во. всячески будет стремиться узнать цель вашей миссии. Читайте, — и подтолкнул папку. — За картиной сейф, на ночь положите папку туда, ключ оставляю, подсуньте под коврик.

Иванов открыл первый лист.

Третьей в ряду списка членов нового правительства после господина Ли Цоя и доктора Е.Во., которому выделялась роль главного царедворца, значилась фамилия Королевы.

Иванов изумленно поднял голову.

— Увы, — заметил, поднимаясь господин Дурново, — кое с кем вы уже знакомы... Тем честнее будете действовать. Я вас не связываю по рукам. Если вам так нравится доктор Е.Во., он в вашем полном распоряжении. Я вам дарю его. И пистолетик ваш тоже...

— Что? — изумился Иванов.

Господин Дурново снова торжествовал, словно доказывая лишний раз, что жизнь полна неожиданностей. Даже если ты и догадываешься о них, ты ведь не думаешь, что они реальны так же, как пейзаж за окном, просто ты думаешь, что они присутствуют где-то в пространстве, однажды ты о них спотыкаешься и не сразу привыкаешь к такому положению вещей. Вот и все. Но каждый раз, когда это случается с тобой, ты все равно удивляешься, словно до конца не доверяя собственным чувствам.

— ...не буду вести расследование. У доктора Е.Во. часто бывают депрессии... Назовем это самоубийством... Но берегитесь, у него хороший нюх. Так или иначе он убрал всех своих знакомых начиная с детсада.

— Ах как ловко! — воскликнул Иванов. — За кого вы меня принимаете?

— За запутавшегося человека... — был ответ.

И Иванов понял, что в лице господина полицмейстера все же он приобрел тайного друга.



* * *

Ворвались под утро в масках. Напялили черный мешок. Повели, подпирая с обеих сторон локтями. Наручники впились в вывернутые руки.

Втолкнули в машину, и Иванов почувствовал, что сидит на ребристом металле.

— Куда вы меня везете? — спросил, как в пустоту. — Куда вы меня везете?

— Заткни хавальник! — Голову прижали к кузову. На него дохнули гнилыми зубами. Он слышал, как дребезжит стекло, чьи-то руки сдавили ему шею. Когда он закашлялся, его отпустили.

— В Тирасполе я на спор за ночь мешок ушей притаскивал, — словно в продолжение разговора похвастался один из них.

— А пальцы ты не отрезал? — спросил другой.

— С пальцами возни много, — посетовал первый.

Чувствовалось, что он даже поморщился.

— Стало быть, — заметил второй, — у тебя узкая специализация.

— Стало быть, — согласился тот. — Самое главное, что ты при этом испытываешь. Ты становишься охотником! Настоящим охотником!

— Знакомое чувство, — согласился второй. — Я иногда по три дня в засаде сидел. Не поверишь — удерживал один азарт.

— Я требую встречи с господином Дурново... — напомнил о себе Иванов.

Принялись за него.

— Твой сын убил человека. Ты что, не понял?!

— Он не мог этого сделать, он неделю сидит у вас в подвале...

— Мы нашли его отпечатки... Есть свидетели...

— Этого не может быть...

На этот раз его ударили, несильно, но со вкусом, и он окончательно понял, что имеет дело с профессионалом. Наручники больно врезались в запястья. Когда-то, когда он занимался боксом, так же резко и со знанием дела тренер бил по лапе, которую он держал обеими руками.

— Приехали. Выходи!

Выволокли боком, так что его ноги лишь скользнули по ступеням лестницы. Не дали упасть, зато пару шагов волокли на коленях.

— Видишь? Видишь?!

Сдернули мешок. В лужицах крови на асфальте, среди стреляных гильз, валялись автоматы.

У грузного мужчины в автомобиле, проткнутого словно ради любопытства, левый глаз был выбит пулей. На кончике носа запеклась капля крови. Из открытой дверцы свисала нога. На заднем сиденье — юноша с изрешеченной грудью. Ладони в дырках. Оба белые, как восковые куклы. На мостовой рассыпаны зеленые банкноты. Вокруг молча стояла угрожающая толпа.

— Деньги, конечно, он не успел... — бормотали мимоходом. — Но слушай, это тоже твой...

Тот, у кого были гнилые зубы, имел маленькую головку на длинном теле и руки-плети. У него была вихляющаяся походка, чувствовалось, что у него поставлен удар правой, потому что когда он делал шаг, то невольно имитировал его плечом и характерным движением стопы — словно отталкиваясь носком от асфальта и чуть-чуть выворачивая при этом пятку.

— Абсурд! Отвезите меня к господину Дурново.

— Люди видели... — Оба не утруждали себя логикой.

Второй был похож на тяжелоатлета с перекачанной шеей и квадратным затылком. На его предплечье красовалась наколка: \"Они не помнят нас — хороших, но не забудут нас — плохих\". Смотрел тяжело и равнодушно, слова бросал редко, словно ему все давным-давно наскучило, и Иванов решил, что он и есть главный.

— Везите меня к господину Дурново, — сказал он ему.

— Отвезем... отвезем... — ответил он многозначительно и с такой же угрозой, с какой говорил об отрезанных ушах.

Какой-то человек пересчитывал деньги и за неимением ничего другого складывал их в зонтик. Один из охранников говорил со следователем и пару раз указал на Иванова. Прежде чем его затолкали назад в машину, он успел оглянуться: зонтик несли двумя руками — осторожно, как венчальную свечу.

На обратном пути его несколько раз ударили прикладом по ребрам.



* * *

— Фото с двух ракурсов. Узнаете? — Доктор Е.Во. веером рассыпал снимки.

Иванов покосился. Сын, или очень похожий на него человек, выскакивает из машины. Стреляет с колена. Автомат профессионально прижат к плечу.

— У второго заел. Но мы его найдем. Признаете?

— Фотомонтаж, — сказал Иванов.

— Стали бы мы себя утруждать, неважно... Поверят...

Человек в маске и без нее. Иванов узнал Савванаролу — по одежде, бороде и сутулой фигуре. Даже знакомый череп саркастически выглядывал из-под локтя.

— Не может быть, — сказал он, — этот человек сумасшедший, но не убийца.

— Представитель догматической секты и друг вашего сына. Мы за ними давно следим.

— Почему бы вам не обратиться к лиге святых? — спросил Иванов. — У вас здорово получится.

— Вы зря смеетесь.

— Я хочу встретиться с господином полицмейстером!

Доктор Е.Во. сделал вид, что не услышал.

— Мне нужен господин Дурново, — повторил Иванов.

— Он специалист по рыбалке на последнем льду. Ваши дела веду я, — важно произнес, не отрывая носа от бумаг.

— Я не буду с вами разговаривать.

— Однажды вам впрыснут иприт в башмаки, — пригрозил господин Е.Во., — и вы станете калекой на всю жизнь. Никто вам не поможет.

— Спасибо, — сказал Иванов, — теперь буду знать, кто это сделает.

— Лично я этим не занимаюсь, — пояснил доктор Е.Во., — найдутся другие люди. У меня есть человек — так хлопнет в спину, что вылетают зубы.

— Ваш знаменитый убийца?

— А... нет, у этого другая специализация — топорная...

Теперь он сам приходил на допрос с перерывом на обед. Садился за стол и начинал:

— Национальность?

— Чалдон.

— ?..

— По метрике...

— Проверим. С какой целью вы въехали в страну?

Он отшучивался:

— Я живу здесь двадцать лет с перерывами на службу.

— Это нам известно. Цель визита?

— К сожалению, я подданный это страны.

— Сколько килограммов наркотика было в пакете?

— Два или три, а может быть, и десять.

— Вы признаете факт?

— Как сказать...

— Так и запишем...

— Я ничего подписывать не буду.

— Это не обязательно... скоро введут трибуналы...

Вплывал, как ясное солнце:

— Один против трех — вам снились плохие сны.

— С чего вы взяли?

У него не было иной защиты, как сбивать его с толку.

— Я бы на вашем месте задумался!

— Разучился вашими стараниями.

— Какое задание дал вам господин Дурново? Я запамятовал.

— А разве он смещен? Спросите у него.

Доктор Е.Во. конфузился:

— Подпишите здесь и здесь.

— Что это такое?

— Ваше признание, что вы были пьяны во время ареста. Сколько вы выпили, литр-два?

— Не смешите меня. Ваши молодчики сломали мне ребра.

— Я пришлю врача.

Он удалялся, полный злобы и разоблачительных планов.



* * *

Камера-люкс была выстроена в стиле мансарды: одна стена, наклонная, с большими окнами и двумя клуазонами. Если вылезти на крышу, то видны петли реки за зелеными купами, где ворковали горлицы. Город не успевал остывать за ночь. Лишь под утро из леса набегали облака, проливались дожди, и все блестело. Это было катарсисом города. К вечеру он снова истекал желчными испарениями. Только река — влажная от изумрудной дышащей зелени и шапок деревьев — не менялась, не меняла отражения неба и облаков. Она текла на север, прокладывая путь среди некогда буйных юрских и девонских болот, в низине, замкнутой чередой глинистых холмов, к которым жался город, словно боясь неудачной попытки сбежать вниз. Сбежать в простор и разлитый запах парков и хвойных лесов, сбежать, раскинув руки, — радостно и самозабвенно, стряхнуть всю грязь, накопившуюся усталость, вдохнуть свежий, живительный воздух леса — осенью, когда он полон прелых запахов листвы и грибов, — зимой, когда звенит протяжностью от опушки к опушке в шапках белоснежного покрова, — весной, когда все наливается силой, и в конце лета, когда ты стоишь и смотришь с крыши тюрьмы. Что тебя тянет туда? Ответная скупость жеста или человеческая условность? Слепое подчинение грядущему или воспоминания? Словно ты ищешь и боишься обернуться только потому, что не хочешь увидеть собственное лицо, словно ты не хочешь стать несчастным человеком, который бездумно тратит время на пустые дела. Пусть прошлое останется таким — прежним, бесшабашным, наполненным той неопределенностью, которая потом... потом, когда ты станешь взрослым, исчезнет, как дым. Не в этом ли трагизм человеческого существования?

— Хватит философствовать, — услышал он. — Спускайтесь.

Посреди камеры с сумкой в руках стоял доктор Е.Во. Теперь он больше походил на заработавшегося чиновника, сироту или человека, которого незаслуженно обделили. Его явно мучили приступы служебного рвения.

— Мне и здесь хорошо, — ответил Иванов, не сдержавшись. За его спиной дышала ночь и где-то в ней — река, шевелящаяся, живая, между склоненными над ней деревьями. — Куда вы спешите?

— Спускайтесь, спускайтесь! — Доктор Е.Во., тусклый, как пятнадцативаттная лампочка, уселся в кресло, закинув ногу на ногу, — блеснули золоченые позументы. Моржовые усы угрожающе шевелились.

\"Его бы воля, упек бы куда-нибудь подальше\", — понял Иванов. Опомнившись, он невольно скользнул взглядом по столу: папку накануне он спрятал в сейф, и спрыгнул вниз.

— Я удивлен, что вы в хорошей форме, — сухо заметил доктор Е.Во.

После всех их разговоров он все еще сохранял энтузиазм и на что-то надеялся. Последний раз он настаивал на добровольном признании в шпионаже, впрочем, похоже, не отказался от этой идеи, ибо, несмотря на мрачный вид, был деловит и, как всегда, с до глянца выбритыми щеками. Он совсем не походил на того человека, каким Иванов видел его в издательстве господина Ли Цоя.

— А я удивлен, что это вы, — произнес Иванов.

Пикировка прочно вошла в их взаимоотношения. После полуторасуточного допроса они питали друг к другу почти родственные чувства. \"Как ваша простата?\" — регулярно осведомлялся Иванов. Он проникся сочувствием к судьбе дознавателя. Оказалось, что господин Е.Во. уже отправил за границу жену, сыновей и любовницу. \"Никто не должен превзойти меня в предусмотрительности!\" — заявил он в порыве откровения. В нем странным образом сочетались простодушие и снобизм. \"Безусловно, вы правы\", — согласился Иванов.

— Итак, ваш сын совершил заказное убийство. Факт доказан! Не стоит отпираться. Сделаете себе хуже.

— Не может быть, — спокойно возразил Иванов. — Он сидит у вас в подвале.

Он давно заметил, что на господина Е.Во. странным образом воздействует эта фраза, словно он еще не умел бороться с логикой оппонента, словно, кроме подвалов, у него не было других аргументов, но подвалы ему были запрещены.

— Завели песню, — словно задумавшись, произнес доктор Е.Во. — Впрочем, сейчас увидите, — продолжил он тоном всесильного человека. — Поедем на опознание. Кстати, он сам во всем признался...

И вдруг Иванов понял, что это последняя атака господина Е.Во. Так в лоб он еще никогда не бросался. Он понял, что у его оппонента выходит время. Возможно, он даже выговорил его у господина полицмейстера, и теперь шел ва-банк.

— Знаете, кого вы мне напоминаете? — спросил Иванов, словцо так и крутилось у него на языке.

— Знаю, и поэтому не будем. Кстати, шагистикой я больше не занимаюсь, а повышен... — Вялый, как презерватив, он явно был пешкой в чьей-то игре. — Не скажу кем, скоро сами узнаете. —Нагнувшись, показал свой высокий затылок с тщательно зализанными волосами. И с важностью водрузил портфель на стол. — Узнаете? — Последовало быстрое движение руками с растопыренными пальцами и в концовке: \"Хоп!\" — непристойный жест, и: — Вот так! — произнес доктор Е.Во. — Предлагаю вступить в национальный легион до пятидесяти — защищать Севастополь.

— От кого? — просил Иванов.

— Естественно, от вашего брата, — ответил доктор Е.Во. — От кого же еще?

— Я еще слишком молод, — парировал Иванов.

— Весьма патриотично, — назидательно заметил доктор Е.Во. и перешел на клериканский язык.

— Не утруждайтесь, — сказал Иванов. — Даже сами ничего не понимаете.

— Да уж... — смешался доктор Е.Во., — практики мало: все санкюлоты и санкюлоты, но я беру уроки...

Выставив ножку, смотрел вопросительно и твердо, у него был изможденный вид, как у долго курящего спортсмена, и вдруг сменив тему:

— Ваша сумка?

— Что же там? — Иванов пожал плечами. — Бумага?

Сумка выглядела слишком толстой, словно являя отражение честности господина Е.Во., радеющего на службе.

— Сумка ваша и содержимое тоже. Отпираться бессмысленно. — Он даже улыбнулся, правда, несколько натянуто, словно чего-то ожидая. — Вы не признаетесь? Наш агент все нам рассказала...

— Да... — сказал Иванов. — Но это абсурд, отвезите меня к господину Дурново.

Доктор Е.Во. выругался:

— Стал бы я с вами... — и выбежал из камеры.

Больше Иванов с ним не разговаривал вплоть до той ночи, когда они столкнулись на балконе Королевы. И тогда один из них сплоховал.



* * *

Загорелый и посвежевший, явился утром, одышливо хрипел за дверью, пока охранник открывал ее.

— Я счастлив до увлажнения! Прекрасно, сынок, прекрасно! — произнес он тоном бодрячка и мимоходом выглянул в окно. —Последнее лето тысячелетия. Вы знаете, в чем смысл жизни? —Снова, как и два дня назад, посмотрел на Иванова по-отечески мягко и добродушно. — Вспоминать ее потом! — Задумчиво пожевал губами. — Впрочем, это не мои слова, а очень важного лица! Догадываетесь, кого?

\"Интересно, смог бы Кляйн или отец стать полицмейстером? — подумал Иванов. — Природа не терпит пустоты...\"

— Нет, — терпеливо, как сумасшедшему, ответил господину полицмейстеру, — наверное, вашего тюремного палача?

— Напрасно... — Его колкость господин Дурново пропустил мимо ушей. — А между тем так считает без пяти минут новый диктатор. Господин, кто?.. Ли Цой! Другого жулика почему-то не нашли.

— Второй Армейский Бунт? — изумленно спросил Иванов.

Сколько ни готовься, а когда ожидаемое переходит в реальность, это всегда шокирует, это заставляет волноваться.

— Нет еще, но гнойник созрел. Мы способны испытывать жалость к любому человеку, которого нам показали в соответствующем виде. Теперь он ничего не боится. Теперь он открыто разъезжает по городу в окружении своих сторонников. За последние два дня — три десятка митингов. Простой деревенский парень, не умеющий правильно говорить, но этим как раз и берет! Вы знаете, чем мы заняты? Вся полиция брошена замалевывать лозунги санкюлотов, типа того: \"Ты нас предал!\" или просто — \"Вор!\". Пока мы справляемся...

В голосе господина полицмейстера ничего не прозвучало: ни протеста, ни тайного подвоха, его можно было только заподозрить в двойной игре или в чрезвычайно гибком позвоночнике.

— А как же господин Е.Во.? — спросил Иванов.

— Господин Е.Во. все еще мой заместитель и комиссар. Но вы постарались... — похвалил господин полицмейстер. — Таким образом мы его наверняка обведем вокруг пальца.

— Мы? — удивился Иванов.

— Вы еще ничего не поняли? — участливо спросил господин Дурново, и глаза его не изменились, смотрели оценивающе, словно играли очень тонкую роль.

— Вы... Вы меня обманули, — догадался Иванов, у него было такое чувство, что его еще раз предали, но господин Дурново тут же постарался развеять все сомнения.

— Нет, конечно, — все так же задумчиво ответил он. — Это не совсем обман. Просто вы помогли мне, а я помогу вам. Кто не умеет заниматься политикой, пусть ею не занимается. — И утвердился в своем мнении: — Именно, кто не умеет, пусть не занимается...

— Что на этот раз вы приготовили?

— Не надо спешить. Всему свой час, — ответил господин полицмейстер уклончиво.

— У вас каждый день — новые рецепты, — заметил Иванов.

Ему оставалось только одно оружие — терпеливо ждать. Господин Дурново знал больше того, что говорил, и действовал, как опытный полководец, по заранее разработанной диспозиции.

— Ай-ай-ай, — укоризненно покрутил головой господин Дурново. — Я всего лишь проверял. И не ошибся! Вы действовали очень убедительно. Я читал рапорты, хм... моего заместителя — очень серьезно. Только чуть-чуть переигрывали с ребрами. Но он сразу не догадается.

— У меня действительно сломаны ребра.

— Не может быть, — тупо возразил господин Дурново.

Лицо его приняло отсутствующее выражение.

— Где? — спросил Иванов. — Где мой сын?

Теперь он знал, как надо вести себя с господином полицмейстером. Пожалуй, из всех черт в собеседнике господин полицмейстер, как военный человек, уважал лишь прямоту.

— Под нами, в здравии и сохранности.

— Кстати, я хочу напомнить, что уже согласился. Может быть, приступим к делу?

— Ну и ладненько, — обрадовался господин Дурново. — Обговорим детали.

Теперь он больше походил на торговца недвижимостью: предмет торговли оговорен, дело осталось за малым — за ценой.

— Скажите, в чем ее вина? — спросил Иванов.

Он спросил неожиданно даже для самого себя, хотя почти не думал об Изюминке-Ю последние сутки. По крайней мере, его мысли отличались от мыслей обо всех других женщинах, даже о Гд., о которой вспоминал не так, не с такой теплотой, ибо Гд. всегда умела между ним и собой возводить барьеры, которые сама же потом с легкостью разрушала, и к ней надо было привыкнуть; он привык, очень быстро привык, ибо она обладала другими куда более значительными качествами, и это ему нравилось, хотя эта женщина и выпивала из него все соки. Но теперь он надеялся, что это больше не повторится. В глубине души он избавился от нее.

— Я ждал этого вопроса от вас, — понимающе улыбнулся господин полицмейстер. — Это вопрос мужчины. Впрочем, сущие пустяки. Но вы ведь знаете, на этом построена вся жизнь...

\"Не умничайте\", — едва не подсказал Иванов, но вместо этого заметил:

— Знаю, поэтому и спрашиваю...

— Она наш должник. Всего-навсего.

Он не договаривал, дарил надежду. А может быть, он просто играл с ним по давней полицмейстерской привычке.

— И все-таки? — попросил Иванов.

— Отсутствие патента на торговлю. Торговала картинами на спуске. Мелочь, но, согласитесь, приятно...

— Какими картинами? — удивился он.

— Вашего сына. Вначале мы решили, что они ворованные, но потом, будучи нашим агентом, она решилась даже бежать.

— Слава богу! — невольно вырвалось у Иванова. — Действительно, сущие пустяки.

Господин полицмейстер ободряюще улыбнулся, он подошел и взял из бара бутылку с дюшесом.

— Итак, вы обнародуете переданные вам документы. Каким способом — все равно. Садитесь в машину, и — \"ж-жик\" — в ваш любимый рай. Сына я вам отдам сейчас.

— Отпустите и ее... — попросил Иванов.

— Я вас прекрасно понимаю, — избегая взгляда Иванова, произнес господин полицмейстер, — как мужчина мужчину... но ничем помочь не могу. Хорошие сотрудники мне самому нужны.

— Отпустите, — попросил Иванов, — она все равно ни на что не годится...

— Э-э-э... — господин Дурново погрозил пальцем. Наверное, ему все же было стыдно, потому что жест выглядел неубедительно. — Кстати, вы у нее самая крупная рыбка.

— Хорошо, — обрадовался Иванов. — Поэтому я вас и прошу.

— О чем же? — Брови господина полицмейстера — левая, изломанная шрамом, и правая, прямая, как шпала, — полезли было вверх.

— В вашей работе она пропадет, — торопливо объяснил Иванов. — Еще больше запутается. О пистолете же она не сообщила.

Господин Дурново понимающе кивнул.

— Я сам подкинул его, — признался он, — чтобы привязать вас крепче, но потом появился наш комиссар, все запутал, и дело приняло другой оборот. Впрочем, я сегодня великодушен, пусть... пусть... — В следующее мгновение он забыл, для чего начал фразу. Сладострастно пожевал губами и облизнул их. Мельком взглянул в окно на вечный лес. Потом оборотил взгляд на Иванова, словно припоминая суть разговора. — Пусть она тоже едет... — С губ слетела слюна.

— Спасибо... — удивился Иванов и даже заработал внимательный кивок господина полицмейстера. Что бы это означало?

— Не за что, друг мой, не за что, — ответил он. — Человек есть не то, что он думает, а что он делает.

— Полностью с вами согласен, господин генерал. — Иванов подумал, что на этот раз ему удалось обмануть его.

Господин Дурново только поморщился:

— Не усложняйте себе жизнь. Будьте естественней. Живите так, словно впереди у вас сто лет, только так можно выжить.

— Я полностью с вами согласен, господин генерал, — повторил Иванов. Он почему-то обрадовался, словно с души свалился камень. Он подумал, что с остальным в этой жизни он как-нибудь разберется.

— И правильно делаете, — согласился господин Дурново, — а теперь прошу, — и галантно пригласил к выходу.

— Вы меня приятно удивили... — признался Иванов.

— Тьфу-тьфу-тьфу, — господин Дурново поплевал через левое плечо, — сглазите...

Иванов только улыбнулся. Вряд ли господин полицмейстер теперь мог обмануть его. Между ними давно возникла тайная симпатия, которую господин полицмейстер, ввиду своего положения, не мог озвучить.



* * *

— Прошу сюда не смотреть, — господин Дурново загородил широкой спиной поворот направо, — и сюда тоже. — Его голос приобрел официальные нотки.

Стены, увитые черной паутиной. Из труб беззвучно вырывался парок. В мутном колпаке одиноко горела лампа. В ее свете ноги покойников вполне соответствовали обстановке.

— Мрут как мухи, — посетовал он. — В основном нелегалы-азиаты... эмигранты...

— Чего ж так? — спросил Иванов, краем глаза все же заглядывая в проемы стен.

Закопченный кафель мерцал равнодушно и мертвенно, как в операционной. Пахло дезинфекцией. Из бетонных мешков тянуло трупным холодом.

— Не успеваем хоронить, — посетовал господин Дурново.

Дальше подвалы напоминали операционную. Стены были выложены все той же белой плиткой.

— Особо опасных мы держим в стерильных камерах. Буйных — в звукоизоляционных.

Сын сидел в звукоизоляционной, перед которой дежурил охранник.