— Какой-то Гобст.

— Заметано. Точка. — Андрей встал. — Контора закрывается. Мона, гони всех в шею. Хантер, — он погрозил ему пальцем, — я живой и даже живее прежнего.

— И все такой же негодяй. Позвонить не мог.

— Ты меня недооцениваешь.

— Ага, значит еще хуже?

— Только так.

— И я так понимаю, что все мы едем ко мне в гости?

— Мона, детка, он, похоже, очухался!

— Опять «детка»? — Она топнула каблуком и кинулась наконец ему на шею.

И тут все словно сорвались с цепи. Хантер звонил домой, отдавая какие-то распоряжения. Мона переговаривалась с потенциальными посетителями. Андрей шатался из угла в угол, ощупывая и, казалось, обнюхивая вещи, будто здороваясь с ним. Потом они с Моной мотались по магазинам, покупали подарки, цветы, вино, меняли такси, пока наконец, нагруженные с ног до головы пакетами и сумками, не предстали перед четой Хантеров.

Опомнился он поздно вечером в квартире Моны, отказавшейся отпускать его в гостиницу. Когда он дозвонился до Вацлава и тот понял, где он, на Андрея обрушился поток добротной брани, закончившейся обещанием отдубасить его, пренебрегая всякими приемами, за свинское непонимание, что исчезать без предупреждения нельзя.

Мона притихла, присела рядом, положила голову ему на грудь, он обнял ее за плечо.

— Знаешь, — сказала она тихо, — мне одно время казалось, что ты любишь меня.

Он притянул ее к себе, хотел поцеловать в лоб, но она подставила ему губы.

— Стоит ли об этом? — Ее глаза были так близко, что в них больно было смотреть. — Есть женщины на час, есть женщины надолго, а есть женщины навсегда. А кто я? Я мужчина на час.

— А я? — спросила она.

— А ты — навсегда.

— А ведь те два года, Андрей, что ты был с нами, кажутся мне самыми счастливыми.

— Они и были самыми счастливыми.

— А почему же ты вел себя как последний дурак? Гонялся за каким-то… Думаешь, я не знаю?

— Все потому же.

— Но ведь два года — это не час.

— Да, когда они всегда впереди.

— А у нас их нет?

— Нет и не будет.

— Ну и пусть, я буду твоей женщиной на час.

Глава четырнадцатая

Последняя любовь Стива Конорса

А рядом с другой женщиной сидел другой мужчина, совсем не похожий на того, что сорок восемь часов тому назад выбирался из морга. Они неслись на юг, к мексиканской границе, к Тихому океану, где, по словам Ито, их ждала экзотическая гасиенда, возможность отсидеться в безопасности и… любовь.

Это слово при произнесении не вызывало уже у него саркастической усмешки. Он вдруг понял, что смысл его недостаточно ему ясен. То, что происходило с ним, напоминало болезнь, описание которой он многократно слышал от своих многочисленных пациентов. Диагноз всегда казался ему ясен, последствия очевидны, методы лечения понятны. Все это давно и подробно было описано Зигмундом Фрейдом и его многочисленными последователями. Ито поколебала веру Конорса в великого психиатра. Все оказалось гораздо сложнее. Праздник тела превращался в праздник души, придавая влечениям, желаниям иной смысл, иную окраску. Казалось, преображается весь мир и он, Конорс, частица этого мира, его разум и воля, проводник этого преображения, но уже не ради своих тщеславных желаний, а ради нее.

Прошлое представлялось нелепым, растянутым, погруженным в пустоту. Будущее маячило рядом, напряженное, яркое, манящее. Страстное желание заглянуть в него овладело Стивом, он не замечал, что начинает мечтать, вслух. Женщина манила его за собой, и таинственная гасиенда на берегу Тихого океана приближалась, как первая весточка из того нового мира, в который они стремились. Удача сопутствовала теперь им во всем, и Конорса не смущала та поразительная легкость, с какой преодолевались трудности, неизбежные в длительном путешествии.

Гасиенда оказалась маленьким сельским поместьем современной постройки, умело вписанным в скалистый берег, в южную экзотическую природу, о которой мечтается и до которой северянам недосуг добраться.

Оба понимали, что охота за Конорсом и Линдой еще не кончилась. Здесь можно было отсидеться, не маяча ни у кого перед глазами, спокойно, не торопясь продумать дальнейшие шаги, оценить перспективу.

Где-то в стороне шумел Сан-Диего, они же слышали только шум прибоя, крики чаек и друг друга. Стив, если волны были не очень большими, любил купаться. Его тянуло в горы. Ито не отставала от него. Крепкая, сильная, в воде она чувствовала себя как рыба, в горах ее легкая, пружинистая походка завораживала его. В ранние вечера они расслабленно сидели на открытой террасе, словно ожидая вспышки страсти, которую принесет ночь.

Он понимал, что живет за счет Ито, но это его не смущало. Он видел, что ей не нужно экономить. И сам интерьер изящно обставленной гасиенды, и словно по мановению волшебной палочки появляющаяся еда, фрукты, вино — все это воспринималось им как нечто естественным образом связанное с Ито, преображающей все, к чему она прикасалась. Он был уверен, что вернет ей все сторицей, и нетерпеливо посвящал ее в то, что его волновало, было близким ему, связывало, томило воспоминаниями.

Она слушала его внимательно, но это у нее шло от профессионализма. Больше его привлекало ее умение схватывать налету каждое слово, радоваться мысли, чувствовать шутку.

Он рассказывал ей о «Клубе по средам». Она смеялась его описаниям гастрономических пристрастий Арбо, с удивлением слушала его стихи. Стив и сам поражался, что многие из них помнит, оказывается, наизусть. Ему хотелось передать ей впечатление от картин Эрделюака, его волновало ее мнение о двойном портрете Веры и загадочность природы таланта художника. Ито поддразнивала его, когда он говорил о Мари, чувствуя его скрытое восхищение ею и делая вид, что ревнует.

Он рассказывал ей о наиболее сложных случаях в своей практике. Ему хотелось, чтобы она понимала и чувствовала, на какие трудности он натыкался, какие возможности открывались, когда непреодолимое для других для него становилось обыденным делом. Сомнение, как тень, временами еще набегало на его сознание, но все неудержимее хотелось ему поделиться самым сокровенным, тем, что, кроме него, не знал ни один человек. Проблема мотивации поведения все чаще возникала в их разговорах. Оба понимали, что наука здесь только еще приближается к открытию главных тайн человеческих действий, оба скептически относились к бесконечным «сенсационным» достижениям парапсихологов, к болезненному интересу журналистов к секретам психики, к уверенности многих людей, зараженных страхами, что кто-то экспериментирует с их куцым сознанием.

В спорах — если это можно было назвать спорами — Ито поражала его эрудицией, и ему не раз вспоминалось случайно брошенное в его адрес обвинение в провинциализме. Погруженный в практику и кропотливое совершенствование своих методик, он, оказывается, упустил многое, что вовсе не помешало бы в его работе. Но сейчас это не огорчало, а вдохновляло его. Он видел Ито рядом с собой в лаборатории, зная уже, что она может делать то, о чем с Линдой даже говорить было бессмысленно. Та была лаборанткой, эта могла стать партнером, коллегой. Он вспоминал, как преисполнялся сарказмом, когда Ито начинала претендовать на эту роль. Он смеялся над собой, над тем, каким он был, ораторствуя перед Мари, и не без смущения думал, что ведь действительно был готов лишить ее разума.

На третий день пребывания их в гасиенде Ито собралась в Сан-Диего. И когда в разговоре она упомянула, что надо бы узнать, как там дела у «любимого учителя», он был поражен, насколько, оказывается, это ему безразлично.

Ито вернулась раньше, чем обещала, возбужденная и, как ему показалось, встревоженная. Он ждал ее на террасе. Она взбежала по ступенькам, держа в руке кипу газет, бросила их на стол и, крикнув на ходу: «Иди скорее сюда!» — пролетела мимо.

Когда он вошел в гостиную, она стояла перед телевизором. На экране мелькали кадры, демонстрируя хорошо знакомое им здание научного центра клиники Кадзимо Митаси. Доктор рассказывал о тщательно подготовленной полицейской операции. В правом углу экрана крупным планом появилось лицо Кадо. Словно поглядывая на него, ведущий перечислял заслуги психиатра, называя его имя в ряду других медицинских светил.

И вдруг во весь экран вспыхнуло:


«ЭКСПЕРИМЕНТЫ НАД ЧЕЛОВЕКОМ»


И следом:


«ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ ЗВЕРИНЕЦ В ПСИХИАТРИЧЕСКОЙ КЛИНИКЕ»


Поплыли одна задругой клетки «зверинца», мастерски снятые операторами, рождающие недоумение и страх. Бесстрастный голос ведущего комментировал: «Крыса» номер два, «Крыса» номер три, «Крыса» номер четыре…

Конорс выключил телевизор.

— Все это я предсказывал, — мрачно проговорил он. — Правда, не думал, что это произойдет так быстро.

— Мы могли оказаться там, Стив.

— Ты знаешь, когда все это произошло?

— На следующую ночь.

— То есть?

— Мы выиграли у них двадцать четыре часа.

— Ты прочитала газеты?

— Успела только просмотреть. Поспешила сюда.

Он с благодарностью посмотрел на нее, уверенный, что все, что она делает, идет им на благо.

Газеты, стараясь не ссылаться друг на друга, в общем-то говорили одно и то же, различаясь лишь фотографиями и, как всегда, компетентными мнениями людей, кроме общих фраз.

— Такое впечатление, что они многое недоговаривают, — заметила Ито.

— И ни слова о нас с Линдой.

— Кадо был уверен, что если бы они знали о вас, то наведались бы в клинику гораздо раньше.

— Боюсь, Ито, что Кадо и здесь ошибся.

— Почему ты так думаешь?

— Помнишь, рассказывая о «Клубе по средам», я упомянул Арри Хьюза? В газетах есть несколько ссылок на него. А это значит, что кто-то из моих бэдфулских друзей в Бостоне. А эти-то уж все знают и обо мне, и о Линде, и если только она попала к ним в руки… Едва ли она будет молчать.

— А почему ты решил, что она попала к ним в руки?

— А разве это не так?

— Нет, Стив. Она исчезла из клиники в один день с тобой.

— Ты ничего не говорила об этом. — Он удивленно посмотрел на нее, пораженный, что, оказывается, она говорит ему не все.

— А зачем? Я полагала, что она тебя больше не интересует. Впрочем, и меня тоже. Пусть сама позаботится о себе. — Звучало это так, словно в ней заговорила ревность, и это успокоило Конорса. — Молчанию же полиции я не верю, — продолжала она. — Пауля Кирхгофа они тоже пока не упоминают, а для журналистов это, пожалуй, самый лакомый кусок.

— Значить это может только одно, — заметил Стив, — они придерживаются тактики Монда: не хотят спугнуть добычу раньше времени.

— А добыча опять ты?

— Если Митаси у них в руках, очень соблазнительно рядом с ним увидеть и меня. Думаю, что Монд и Доулинг спят и видят это. Не удивился бы, если бы оба они оказались в Бостоне.

— Ты думаешь, они от тебя не отстанут?

— С какой стати? Тем более что им интересен не столько я, сколько мои методы работы.

— Что ты думаешь делать, Стив?

— Честно говоря, у меня одно желание — удрать куда-нибудь подальше.

— А я? — Конорса поразило выражение лица Ито, таким он его еще не видел.

— Разве ты не собираешься со мной?

— Стив, а разве ты приглашал меня? Или это кажется тебе само собой разумеющимся? Более того, что я тебе предложила, я предложить не могу.

— Ито, девочка моя, я никому еще не объяснялся в любви. И то, что я бормотал в любовном бреду, — это далеко не все. Что бы я ни затевал, что бы ни собирался теперь делать, я не мыслю уже этого без тебя. Звучит банально, но это так. Я не предлагаю тебе рай в шалаше. И не собираюсь висеть у тебя на шее. Я могу обещать тебе безбедное существование. Надо только… Извини, все это проза. Но я хочу, чтобы ты поняла — я не предлагаю тебе связаться с авантюристом.

— А что, если я люблю в тебе именно авантюриста, Стив? — Он опять видел перед собой смеющиеся глаза.

Они не кинулись бежать и вскоре поняли, что поступили правильно. Чья-то опытная рука умело подкармливала журналистов все новыми и новыми сенсациями. Первым всплыло имя Пауля Кирхгофа. Газетчики и тележурналисты лезли из кожи вон, атакуя администрацию специальной полицейской больницы, требуя объяснений и громоздя один невероятный вымысел на другой.

Но гром грянул, когда в «Бостон ньюс» появились подряд три статьи Арри Хьюза, рассказывающие о забытом уже преступлении в «Сноуболле». Газеты, радио, телевидение миллионными тиражами воспроизводили каждое его слово. Журналисты взбесились: какой-то Хьюз, по слухам мальчишка, залезал в их карман, доводил до бешенства редакторов, требовавших от своих корреспондентов первичных фактов.

Начался ажиотажный поиск «зомби», которых теперь готовы были видеть в каждом маньяке. Задавшись вопросом, кто такой Хьюз, некто Брод Гейтс, весьма посредственный полицейский репортер, вспомнил, что когда-то пытался всучить редактору заметку о маньяке убийце Бертье, пересказывающую статью того же Хьюза. Теперь редактор не говорил уже, что его не интересуют периферийные новости. Гейтс отправился в Бэдфул, и через три дня его имя стало почти в один ряд с именем Арри Хьюза. Подстегивая фантазию, он с поразительной прозорливостью увязал Бертье и Митаси, Маккью и Доулинга, у которого ухитрился взять интервью, и вдруг заявил, что мотором всех событий является один из лучших юристов Европы Лоуренс Монд, которому полиция двух стран поручила расследование одного их самых невероятных преступлений последнего десятилетия. Никого не интересовало, что здесь правда, а что нет. Машина добывания информации работала на полную мощность.

А тем временем ФБР и полиция продолжали свою работу, расчетливо дозируя ту информацию, которая должна была попадать в печать. Имена Конорса, Линды и Дика Чиверса оставались в тени. Ни слова не было сказано о банде Крюка. О лейтенанте Пайке, который тоже многое мог бы порассказать, никто ничего не знал.

Ито и Стив внимательно следили за развитием событий. Решено было все же отсидеться вблизи мексиканской границы, все продумать и правильно выбрать время для того, чтобы начать действовать. Конорс ничего уже не скрывал от Ито. Она сияла от счастья, и ему этого было достаточно, чтобы сложить к ее ногам все, чем он владеет.

— Помнишь, — говорил он, — Кадо требовал, чтобы в отчете, который он надеялся от меня получить, я назвал всех своих «крыс»? Вероятно, полагал, что я, как и он, одержим манией их тиражирования. Нет, я всегда считал, что идти на это можно только в исключительных случаях. Но даже и здесь, как видишь, ошибся. На кой черт мне нужна была Вера с ее потенциальным капиталом, а значит, и Бертье? Одно утешение — благодаря этой глупости я встретил тебя. И все-таки один биопомощник мне действительно понадобился. Я не мог рисковать своим открытием. То, на что наткнулись Монд и Доулинг, в конце концов, частный случай. Главное, за чем действительно стоит охотиться, я старался тщательно оберегать. Все эти десять лет я не только практиковал, но и продолжал исследования. Помощник мне понадобился, когда появилась возможность изготовить принципиально новые приборы. Сделать их можно было в нескольких странах. Я выбрал Германию. Помог случай. Среди моих пациентов оказался крупный немецкий предприниматель, он же — талантливый инженер.

История длинная, но суть в том, что он принял мой заказ. И чертежи, и аппаратура — все было выполнено безупречно. Немцы это умеют. Пока все это делалось, я понял, что утечка информации почти неизбежна. И я решил, что хранителем секретов должен стать сам исполнитель моих идей.

Первым, на ком я проверил работу аппаратуры, был сам Герхард Краузе. Так его зовут. Это оказалось очень удобно. Он не только имел доступ к технике и банкам, он был совладельцем одного из них. И чертежи, и методики, и деньги хранятся у него. Стоит мне раскодировать Герхарда, как я получу все, что мне необходимо. Он не подозревает, что закодирован. Программа миниатюрная, монофункциональная. А знаешь, что самое замечательное? Это код, которым включается и выключается программа. Внешне он очень простой, этакий шпионский пароль: «Герхарду Краузе привет. Хестер». Но кодировка рассчитана не на смысловое, а на фонетическое восприятие. Обрати внимание, фраза содержит пять «е» и пять «р». Если их записать в одну строчку, получится два звуковых ряда: «еррре» и «рееер». Ряды эти вносятся в определенный горизонт подсознания и служат сигналом запуска программы. Воспроизведенные в обратном порядке, они сигнализируют о том, что программа выполнена.

— Подожди, Стив. — Конорсу показалось, что Ито наскучили его объяснения. — Или до меня что-то не доходит, извини, или выглядит это как-то по-детски.

Он, довольный, рассмеялся:

— Ну конечно, такое впечатление может возникнуть. Почему, например, не взять любой другой набор букв и цифр? Ито, но ведь шифр изобретается не для того, чтобы им мог воспользоваться каждый. Какой тогда в нем смысл? А теперь послушай, что значит фонетический код.

Фраза, которую предстоит зашифровать, прежде чем она превратится в код, должна быть произнесена на баварском диалекте. Краузе — баварец. Далее, при кодировании все звуки, кроме «р» и «е», можно стереть. Но это вовсе не значит, что они исчезают бесследно, они остаются как интервалы между нестертыми буквами-звуками. А потом, не забывай, это был мой первый эксперимент по кодированию с использованием новых возможностей. Мне хотелось, чтобы все получилось достаточно изящно. Ну и главное, мне же надо было добиться, чтобы, кроме меня, никто не смог воспользоваться программой.

— Стив, а если бы с тобой что-то случилось?

— Все так бы и осталось в сейфах Краузе.

— Ты хочешь сказать, что даже и Линда не знала об этом?

Конорс поморщился:

— Ито, девочка, у меня даже и мысли не было посвящать ее в такие вещи.

— Но почему?

— Потому, что она — не ты.

— Исчерпывающее объяснение, — рассмеялась Ито, но в ее смехе чувствовался не сарказм, а удовлетворение. — И что? Ты должен хранить все эти тонкости в голове?

— Нет, конечно, хоть я и не жалуюсь на свою голову. Но методики достаточно сложны, удержать все в голове просто невозможно. Они хранятся вместе с чертежами. После того как Бертье и Вера были закодированы, я упрятал методики в сейф и с тех пор не трогал.

— Стив, но если мы будем работать вместе, разве они не понадобятся? Я надеюсь, мне не отводится роль лаборантки?

— Господи! Как ты могла об этом подумать? Конечно, пока будут делать аппаратуру — и я уверяю тебя, она будет лучше той, что утрачена, — над методиками тебе придется попотеть. Правда, если меня не сцапают раньше, чем я до них доберусь.

— Значит, мы должны попасть в Германию?

— Да, в Мюнхен.

— Ладно, пусть это будет моей заботой. Если я вытащила тебя из клиники, почему бы мне и отсюда тебя не вытащить?

— Действительно, — Конорс обнял ее, — похоже, ты любым Доулингам дашь очко вперед.

— А почему бы и нет?

Как всегда, когда он сам оказывался за рулем, Краузе вел машину осторожно. Крупные хлопья снега летели навстречу, ударялись о лобовое стекло и быстро таяли, оставляя на нем причудливые, почти сразу же исчезающие ручейки. Принципиальная пунктуальность Герхарда была той чертой его характера, которая нередко ставила его зарубежных партнеров в неловкое положение. И если ему сегодня следовало прибыть в мотель в двадцать один час, можно было поручиться, что он окажется на месте в положенное время. Ни дурная погода, ни светопреставление не могли этому помешать.

Бывать в мотеле раньше — так ему во всяком случае казалось — Герхарду Краузе не приходилось. Но он хорошо знал его, так как многократно проезжал мимо.

До двадцати одного оставалось тридцать секунд, когда Краузе остановил свой «фольксваген» рядом с другой машиной, только номером отличающейся от той, на которой он приехал. Краузе пересел в нее, осторожно вывел со стоянки и отправился в обратный путь. Он не обратил внимания, что на заднем сиденье, словно забытый кем-то, лежал плейер. Пленка в кассете бесшумно вращалась. Через полчаса, когда до дома ему осталось проехать не более километра, плейер — практически неуловимо для слуха — передал условный сигнал: «рееер» — «еррре». Программа была выполнена.

Хотя причин для волнения, казалось бы, не было — все это проделывалось уже не раз, — Стив волновался. Из окна второго этажа «фольксваген», в который должен был пересесть Краузе, был хорошо виден. Крупные редкие хлопья снега падали почти вертикально, прочерчивая в свете фонарей, освещавших площадку перед мотелем, странные пунктирные линии. Обман зрения завораживал и отвлекал, помогая коротать время.

Он пытался представить себе, чем занимается сейчас Ито. Она ждала его в Кингазене, в двух часах езды от Мюнхена. Там в отеле они прожили с ней два дня, мало чем отличающиеся от тех, что провели на гасиенде. Чувства, переполнявшие все существо Стива Конорса, не только не ослабевали, но приобретали все новые оттенки нежности и веры в жизнь как благодарение не за то, конечно же, что успел он совершить или натворить, а за пробуждающееся желание принести покаяние и жить не во зле. Так во всяком случае оценивал он то, что в нем происходило. Он понимал, что путь, который им предстоит пройти с Ито, долог и непрост. Но они не только были поглощены друг другом — два незаурядных ума упорно искали дорогу в будущее, не обольщаясь на счет тех трудностей, которые ждали их впереди.

Прежде всего Конорсу предстояло еще раз реализовать свою связь с Герхардом Краузе. При этом он считал, что официально роль заказчика следовало принять на себя Ито, а не ему. Это диктовалось все той же разумной осторожностью, которая берегла их последний месяц.

Без пяти девять, расплатившись, Конорс подошел к «фольксвагену», открыл дверцу машины, достал из кармана пальто плейер, включил его и осторожно положил на заднее сиденье.

Краузе появился минута в минуту. На стоящего в стороне Конорса он не обратил никакого внимания. Почти одновременно машины вывернули со стоянки. Одна направилась в Мюнхен, другая в противоположную сторону — в Кингазен. Отъехав от мотеля несколько сот метров, Стив остановился, вышел из машины и открыл багажник.

То, что он ожидал увидеть, оказалось на месте — два чемодана и аккуратно упакованные планшеты с чертежами.

Самая, пожалуй, трудная часть операции была завершена.

Теперь ему хотелось как можно скорее увидеть Ито, но даже случайно наткнуться на полицейского было бы величайшей глупостью. Он внимательно следил за скоростью и за дорогой.

Стив был в пути около часа, когда мотор вдруг зачихал и машина пошла рывками. Он глянул на приборную доску: с бензином все в порядке, с маслом тоже. Мотор чихнул еще пару раз и заглох. По инерции «фольксваген», проехал еще метров сорок и встал.

Чертыхаясь, Конорс открыл «бардачок», рассчитывая найти там фонарик, но вместо него обнаружил пистолет. Это предусматривалось программой. Он сунул его в карман пальто. Есть ли в машине фонарик, Конорс не знал. Выбравшись на асфальт, он открыл капот. Фонарик не понадобился, вспыхнувшая лампочка осветила двигатель. Найти поломку ему не удалось.

Не зная, что предпринять, он оглянулся вокруг. Кроме снежинок, в свете фар ничего не было видно. Он топтался вокруг машины, вглядываясь во тьму, рука невольно сжимала в кармане рукоятку пистолета. Попутной машины не было минут пятнадцать. И когда она появилась, Конорс шагнул навстречу и поднял руку.

Машина начала притормаживать. Доктор хорошо уже был виден в свете фар. Вдруг — почти скачком — она сделала бросок вперед. Стив не успел даже вскрикнуть. Бампер ударил его, переламывая ноги, швырнул вперед. Машина резко затормозила, ее крутануло и развернуло поперек дороги. Водитель быстро подал назад, объехал распростертое на асфальте тело и, выскочив из машины, наклонился над ним. Лежащий на асфальте человек был мертв.

Шофер распрямился, секунду постоял над ним, потом решительно пошел к «фольксвагену», открыл багажник, перенес чемоданы и планшеты в свою машину, выключил огни опустевшей машины Конорса и исчез во тьме.

Стив опаздывал уже на пятнадцать минут. Ито заставляла себя не прислушиваться к шагам в коридоре, но каждый раз, когда они раздавались, невольно напрягала слух. Она не разделяла его несколько наигранной уверенности в том, что все будет в порядке. Его отношения с Краузе казались ей излишне усложненными, что увеличивало вероятность какой-нибудь нелепой случайности, которая могла все испортить. В их почти кругосветном путешествии, как она ни старалась, Конорс каждый раз, когда приходилось пересаживаться с транспорта на транспорт или проходить таможню, излишне нервничал. Это измотало его, и два дня, проведенные в Кингазене, едва ли успели вернуть ему душевное равновесие.

Стук в дверь, несмотря на то что она его ждала, застал ее врасплох. Шагов она не слышала. Ито быстро пересекла комнату, повернула ключ в замке и отступила назад. Дверь тут же распахнулась.

— Борис? — с нервным смешком спросила она.

— Карл, — поправил он ее, — Ито, будь повнимательней.

— Карл, — автоматически повторила она следом за ним. — Что случилось, Карл? Почему здесь ты, а не Конорс?

— Долго объяснять. Тебе нельзя здесь оставаться. Собирайся, максимум минут через десять мы должны отсюда убраться.

— А Конорс? А его вещи?

— Они ему больше не нужны.

— Что с ним случилось?

— Ито, не задавай вопросов. В машине у нас времени будет больше чем достаточно, чтобы обо всем поговорить.

Вещей у нее и у Конорса было немного, лишь самое необходимое, чтобы не усложнять таможенный досмотр и не бросаться лишний раз в глаза. Через десять минут она была готова. Карл молча взял ее чемодан и, не задерживаясь в вестибюле, прошел с ним к машине. Ито ненадолго задержалась у портье, заплатила за номер, улыбаясь, махнула рукой, отказываясь от сдачи.

— Благодарю вас, фрау, — услышала она, уже повернувшись к двери, за которой была ночь, снег, новое путешествие, и еще не известно куда.

Прислушиваясь к себе, Ито обдумывала случившееся.

— Так что же произошло? — спросила она.

— Я держался за ним километрах в трех, чтобы зря его не нервировать, — начал Карл, словно заранее подготовился к ответу. — Где-то на полпути у «фольксвагена», видимо, забарахлил мотор. Он вышел из машины, чтобы посмотреть, в чем дело. Фары и габаритные огни не горели. Шофер идущей следом машины, вероятно, поздно заметил это и, объезжая «фольксваген», сбил Конорса, стоявшего на проезжей части. Может быть, он хотел остановить попутку, я не знаю. Машина, сбившая его, скрылась. Мне оставалось только проверить, жив ли он, и перегрузить чемоданы. Вот, собственно, и все.

— И ты оставил его лежать на дороге?

— А ты полагаешь, мне следовало взять его с собой?

— Ты врешь, Карл. Это твоя работа.

— У меня не было времени провести следствие и представить тебе факты.

— Не надо никаких фактов.

— Я тоже так думаю. Чем их будет меньше, тем лучше.

— Это подло.

— Вот как? Разве не ты сетовала на его слюнявый провинциализм?

— Это не одно и то же. Я не собиралась отправлять его на тот свет.

— Думай так, если тебе от этого легче.

— Да, мне так легче.

— Но ведь ты не собиралась тащить его с собой в Питер? Так? Или я неправильно понял и он все же представлял для нас какой-то интерес?

— Нет.

— Вот и я так подумал. Случай поставил в этом деле точку, которой как раз и не хватало.

— Случай! — Ито презрительно фыркнула.

— Успокойся. Мы возвращаемся в Питер, и ты наконец сможешь заняться серьезной научной работой. А пока будут разбираться с чертежами, можешь отдохнуть.

— Где и от кого?

— Где хочешь и от кого хочешь.

— Например, в Сухуми.

— В Сухуми в этом году не получится.

— Тогда и не говори «где хочешь».

— Не язви. У меня еще есть для тебя информация. Линда задержана в аэропорту при попытке вылететь в Бразилию. Не могла придумать что-нибудь поумней. Что она там забыла?

— А куда ей было деваться? Там у нее по крайней мере был участок земли с домом.

— Забота Конорса?

— Да, забота Конорса. Почему ты ей не помог?

— Ей?.. Ты имеешь в виду нежелательность появления ее на процессе в качестве свидетеля?

— И это тоже.

— Я наблюдал за ней. Она в очень плохом состоянии. Видимо, вы с Митаси несколько перестарались. Едва ли она доживет до процесса. Но даже и в этом случае я не уверен, что оборудование, которое все же осталось в руках Доулинга, не принесет нам дополнительных хлопот…

Он говорил и говорил. Ито, с ужасом глядя на него, молчала.

На другой день Городецкий, криво усмехаясь, вертел в руках телеграмму, переданную ему портье:

«Отвечаю ваш запрос. Доктор погиб на дороге Мюнхен — Кингазен. Майор Гвари».

Что это был за майор, и ежу было ясно. «Русский друг» понимал, что эта информация им нужна, и опять он получил ее первым.

— Начитанный, черт, — пробормотал Андрей, направляясь к лифту.

Глава пятнадцатая

Дело техники

— Сэр, — секретарь стоял в дверях кабинета Чарлза Маккью и явно с трудом удерживался от смеха, — агент Гобст просит принять его по личному делу.

Маккью подозрительно посмотрел на секретаря, чувствуя какой-то подвох.

— В чем дело? — нахмурившись, спросил он.

— Не хочу портить вам удовольствие, сэр. Я бы рекомендовал принять Гобста.

Чарлз ценил своего секретаря и завел себе за правило советы его мимо ушей не пропускать.

— Давай его сюда. — На всякий случай он все же говорил строго, не доверяя его веселости.

Секретарь вышел, и перед изумленным фэбээровцем предстал его агент Гобст. Брови Чарлза поползли вверх. Гобст был крупным мужчиной, охотнее таких брали в полицию, а не в ФБР. Под метр восемьдесят ростом, широкоплечий, ширококостный, он любил похвастаться своей силой и не всегда понимал, что позволительно государственному служащему, а что нет. Одет он был весьма прилично, как положено одеваться, отправляясь на прием к высокому начальству, но вот физиономия…

Нос Гобста, и так достаточно крупный, распух до невероятных размеров, демонстрируя все оттенки от малинового до синего. Левый глаз почти совсем заплыл, и когда все-таки его удавалось приоткрыть, было видно, что он налит кровью. Правый — смотрел на Маккью не моргая, но под ним сиял желто-зеленый синяк. Губы были расквашены. Левое ухо распухло и казалось вдвое больше правого.

Опытный глаз Маккью определил, что тяжелых увечий Гобсту нанесено не было, но, несомненно, над физиономией его поработал человек, знающий свое дело. Чарлз смотрел на него, но впечатление от увиденного уже никак не отражалось на его лице. Что-что, а надеть в нужный момент нужную маску он умел.

— Слушаю вас, Гобст, — только и сказал он.

— Сэр, я требую от вас санкцию на арест. — Гобст вытянул руки по швам и пронзил шефа правым глазом.

— Кого прикажешь арестовать, Гобст? — в тон ему задал вопрос Чарлз, отметив про себя, что, пожалуй, именно так повел бы себя в этой ситуации Доулинг.

— Частного агента Городецкого, сэр, — выпалил Гобст, не подозревая, что затронул не ту струну, к которой стоило бы прикасаться, имея дело с шефом. С некоторых пор все, что касалось Андрея Городецкого, воспринималось Маккью под знаком мистической восторженности.

Первое, что захотелось сделать Чарлзу, — это встать и помочь физиономии Гобста обрести симметрию за счет правого глаза. Он сдержал себя, потому что тут же сообразил, что художником, разукрасившим его агента, был не кто иной, как Городецкий. Он понял и оценил веселость секретаря.

— На каком основании я должен принять такое решение, Гобст? — спросил он.

— Разве вы не видите, сэр?

— Не вижу, дорогой.

— Он изуродовал меня, сэр, при исполнении моих служебных обязанностей.

— Гобст, — отечески проговорил Маккью, — служба у нас суровая, и агенту ФБР не пристало жаловаться на синяки. А потом, прости меня, ты один весишь столько, сколько четыре Городецких. Он же по сравнению с тобой — цыпленок. Зачем мне, Гобст, агент, которого цыпленок может, как ты выразился, изуродовать?

Чарлз лукавил. Он не только кое-что слышал о возможностях Городецкого. В последней своей командировке он не терял времени даром, — в частности, в порядке обмена опытом попросил Доулинга организовать совместную тренировку оперативников. Не против Руди, цену которому Маккью уже знал, а против Городецкого его попросили выставить лучшего своего бойца, по габаритам едва ли уступающего Гобсту. Когда на этого бойца стали напяливать специальную защитную форму, лишь кое-где оставлявшую тело незащищенным, фэбээровец начал было возмущаться.

— Чарлз, — успокоил его Доулинг, — не кипятись. Тут будет на что посмотреть.

И Чарлз посмотрел. И теперь, упрекая Гобста, он лукавил. Но его агент не мог предполагать, что шеф ставит ему ловушку.

— Сэр, — заявил Гобст, — он использовал запрещенные приемы с явным намерением оскорбления личности.

— Ах, вот как? — Чарлз казался пораженным. Зная чуть ли не наизусть досье Андрея, он еще раз вспомнил фразу, характеризующую Городецкого как агрессивного оперативника. Физиономию Гобста вполне можно было рассматривать как иллюстрацию к этому утверждению.

— Хотелось бы только уточнить, Гобст, какие служебные обязанности ты выполнял, когда Городецкому вздумалось оскорбить твою личность?

— Я следил за ним, сэр, — с достоинством произнес агент.

И здесь Маккью сдержался. Общение с Мондом и Доулингом явно пошло ему на пользу.

— Кто-то поручил тебе следить за ним? — вкрадчиво спросил он.

— Личная инициатива, сэр. Он казался мне подозрительным еще с тех времен, когда мы устроили на него облаву в прошлом году. И я решил…

— Все ясно, Гобст, — перебил его шеф, — ты следил за ним, и это ему не понравилось.

— Так точно, сэр.

— Понятно. Теперь, будь любезен, подробнейшим — понимаешь? — подробнейшим образом опиши мне, как все произошло. — Он сел поудобнее, чуть прикрыл глаза и приготовился слушать…

Слова Хантера о том, что некто Гобст объявил ему и Моне о гибели Городецкого, накрепко засели в голове Андрея. Какое впечатление произвело на них это сообщение, он легко себе представил. Гобста ему показали. И вскоре он обнаружил, что именно Гобст следит за ним. Он было подумал, что это опять какая-то каверза со стороны Чарлза, но тут же отбросил эту мысль — ситуация слишком кардинально переменилась. И вдруг — слежка! Нетрудно было сообразить, что имеет место творческая инициатива. И Гобсту на собственной шкуре пришлось проверить верность утверждения о том, что инициатива наказуема.

Местом казни Андрей выбрал городской парк. Поводив Гобста вокруг памятника Вашингтону, он заманил его в опустевшие ночные аллеи и неожиданно возник перед ним на хорошо ухоженном вечнозеленом газоне.

— Иди-ка сюда, куль вонючий, — поманил он его пальцем.

Фраза показалась Гобсту оскорбительной. Этого было достаточно, чтобы наказать наглеца на законном основании. Гобст гордился своей силой, утверждая, что во всем Массачусетсе нет человека, способного выдержать удар его кулака. А тут перед ним поплясывал цыпленок, которого он мог пришибить одним пальцем.

— Это вы мне, мистер? — добродушно спросил он, зная, что нельзя давать волю гневу, иначе можно ненароком и зашибить этого слабака.

— Тебе, поганец, — последовал неуважительный ответ, — я тебе покажу, как хоронить меня раньше времени.

— Понятно, — сказал Гобст, боясь, однако, что противник его может кинуться в бега, поэтому стараясь раньше времени не обнаруживать своих намерений. Он неторопливо двинулся в его сторону. Городецкий не проявлял желания убегать. Когда до него оставался шаг, Гобст поднял руку, чтобы схватить его за шиворот, а уж потом…

Чарлз слушал Гобста, и ему казалось, что он видит и парк, и газон, и вытоптанную на нем площадку, по которой кружат двое. Мысленно он пытался представить себе нарастающий ужас этого огромного человека, который стоял сейчас перед ним и которому он не собирался предложить сесть. И когда Гобст упомянул о глазах Андрея, мурашки побежали по спине Маккью. Взгляд Городецкого он легко мог себе представить.

Наконец Гобст замолчал. Чарлз, довольный, словно посмотрел захватывающий боевик, в котором порок по справедливости был наказан, вглядывался в его физиономию, будто еще раз хотел оценить мастерство Андрея, проявившееся таким неожиданным образом. На минуту он опять прикрыл глаза, пытаясь стряхнуть с себя наваждение, вызванное рассказом агента.

— Напомни-ка мне, Гобст, — попросил он, — это ты проверял, что именно доставила «скорая помощь» из клиники Митаси в морг?

— Так точно, сэр.

— С тобой все ясно. — Чарлз перестал сдерживать себя. — С этой минуты ты больше не являешься агентом ФБР, Гобст. И моли Бога за то, что Городецкий оставил тебя в живых. Если бы он отправил тебя на тот свет, — слышишь, ты, бывший агент? — я бы сделал все, чтобы это сошло ему с рук. А теперь — убирайся.

Почти год Марк Брук занимался бандой Крюка. Информация, полученная в свое время от Городецкого, казалось, давала надежное направление поиску. Главное же, в руках Марка не только побывали три оболтуса, задержанные при попытке нападения на Лоуренса и Андрея, он выяснил, кто были те четверо, явившиеся в «Сноуболл», чтобы расправиться с Кидом и Лотти. Но ни это, ни описания бандитов, в том числе Крюка и Мельника, данные Андреем, так и не позволили выйти на банду. Ни в архивах полиции, ни в архивах ФБР не было ничего, что давало бы возможность представить, с кем Марку Бруку предстоит иметь дело.

Крюк после неудачной попытки покушения на Андрея бесследно исчез. Обнаружение останков Стеллы и Киппо явилось лишь криминалистическим фактом, в сущности ничего не добавив к представлению о том, кто же стоит во главе банды и что собой представляет она сама.

Дело не двигалось до тех пор, пока не начал фантазировать Дик Чиверс. И тут стали прорисовываться детали весьма необычные. Дик утверждал, что Крюк, настоящего имени его он и сам не знал, не кто иной, как бывший сотрудник разведки, вычищенный из ее рядов по подозрению в причастности к весьма темным делам, проворачивавшимся на Ближнем Востоке.

На Крюка, не называя его имени, Дику совершенно случайно указал сослуживец. Рассказанное им звучало как ведомственная сплетня. Считалось, что в разведке Крюк занимался организацией мокрых дел, и весьма умело. Болтали, что, выкинутый из разведки, он не оставил свое занятие. Сослуживец Дика Чиверса даже назвал ряд дел, за которыми, по его мнению, мог стоять только один человек, а именно Крюк — чувствовался его почерк, его рука.

Услышанную сплетню Дик Чиверс пропустил было мимо ушей. Но вскоре случайно наткнулся на Крюка, неизвестно зачем взялся проследить за ним и, ничего еще не подозревая, проводил бывшего разведчика до одной из его явок. Тут ему взбрело в голову предложить Крюку навербовать людей для охраны научного центра Кадзимо Митаси. Глупость приносит иногда неожиданные удачи. Позвонив по установленному адресу и перечислив имена, названные ему сослуживцем, Дик, как ни странно, попал в самую точку. Крюк посчитал, что имеет дело с человеком, хорошо знающим его подноготную. Но не это решило дело, а то, что человеком этим оказался Чиверс, — имя сыграло решающую роль. Вероятно, отношения их и дальше складывались бы благополучно, не начни Дик заметать следы и убирать свидетелей по делу Пауля Кирхгофа. Тут-то, наткнувшись на Андрея, Крюк впервые засветился. Не желая рисковать, он временно прикрыл дело и ушел в глухое подполье. Попытки Марка так или иначе вычислить его результатов не дали.

Андрей полагал, что найти Крюка — дело техники. И прямые, и косвенные улики имелись в распоряжении Марка Брука. Но когда, разобравшись со «зверинцем», они с Вацлавом знакомились с этой частью дела Пауля Кирхгофа, то обнаружили, что до ликвидации банды Крюка еще далеко.

— Первое впечатление такое, — с удивлением заметил Крыл, — что фэбээровцы целый год валяли дурака.

— Первое — да, — согласился Андрей, — хотя работа, признай, проделана немалая.

— А результат? Нападение на тебя, как ты понимаешь, инкриминировать Крюку и Мельнику не удастся. Улик нет.

— Так должен думать Марк, — заявил Андрей, — но это вовсе не значит, что и я должен так думать.

— Опять какие-нибудь фокусы? Городецкий, я вот иногда думаю, знаменитый ваш Кио — это, случайно, не ты?

— Может, и я. — Погруженный в свои мысли, Андрей, казалось, его не слышит. — Вацлав, попробуй-ка порассуждать вот на какую тему. Представь себя на месте Крюка, которого вышибли из разведки. Он профессионал в весьма своеобразной области. Предположим, ничего другого он делать не умеет. И вот он, то есть в данном случае ты начинаешь искать применение своим профессиональным способностям. Как бы ты, оказавшись на его месте, стал действовать?

— Я?

— Ну ты. Как бы я действовал, я и сам не знаю.

— Так. Если бы у меня совсем пусто было в голове, я бы нашел себе одного-двух напарников, тоже профессионалов, — и вперед. Но это явно не наш вариант.

— Не наш, — согласился Андрей.

— Значит, в голове у него не совсем пусто. Второй вариант, так сказать классический. Подбирается группа профессионалов, я им нахожу работу, сам остаюсь в тени. Но и это не наш вариант.

— Почему?

— Смотри. Четверо убитых в «Сноуболле». Кто они, мы теперь знаем, — явно не профессионалы. Никакой уголовщины за ними тоже нет. Теперь эти трое, которых вы повязали, возвращаясь в Бостон. Эти вообще сопляки, папенькины сыночки. Те, что приезжали за Хестером в Бэдфул, сам знаешь, может, классом чуть повыше, но не мастера. И последнее — охрану Митаси подбирал Крюк. Шпана на шпане, но опять, похоже, в прошлом все чисто.

— Неплохо, — подбодрил Андрей, — какой же вывод?

— А вывод такой: он явно делал ставку на непрофессионалов, видимо считая, что преступление, совершенное непрофессионалом, раскрыть труднее. Не исключаю, что исполнителей он мог каждый раз менять… Что-то в этом роде.

— Очевидно, так.

— Это мне очевидно, а тебе?

— А мне тем более. Только в этом случае между Крюком и исполнителями должно быть еще одно звено, люди вроде Мельника, человека два-три, а может, и больше… Что ты там говорил про фокусника, я прослушал?

— Я пытался выяснить, не ты ли знаменитый фокусник?

— Ах да. Фокус в этом деле есть, а точнее, свидетель тому, как Крюк с командой пытались меня убить.

— И ты молчал?

— А почему, собственно, я должен был кричать?

— Действительно, если ты не кричал, когда они тебя, можно сказать, убивали, то уж потом-то чего ж кричать? Логично. — Ехидная улыбка украсила физиономию Вацлава.

— Погоди улыбаться. Давай-ка проверим с тобой сейчас еще одну идею. Если она подтвердится, вот уж тогда посмеемся.

— Давай, я уже держусь за животик.

Андрей набрал номер конторы Хантера:

— Мона, деточка, начальник наш на месте?

— Не скажу. Ты почему не говоришь, что меня целуешь?

— Свидетели есть.

— Смотри! За тобой будет должок. Передаю трубочку.

— Андрей? — По голосу Хантера чувствовалось, что он рад звонку.

— Так точно, шеф. Скажи-ка мне, ты сегодня здорово занят?

— Ты же знаешь, смотря для кого.

— Не кокетничай, я серьезно.

— Часов до трех вообще-то занят.

— Если я в три приеду?

— Давай.

— Это еще не все. Помнишь заваруху с Крюком? Я оставил тогда тебе кое-какие материальчики, что ты с ними сделал?

— Ты же велел их уничтожить.

— Верно. Так ты их уничтожил?

— Нет.

— Я так и думал. Они целы?

— Целы. Ты только на меня не сердись, в данном случае рисковал я.