— Да уволь ты этого болвана, — срывается Джек.

— Не могу, — отвечает Мэгги.

— Еще как можешь! — говорит он.

— Джо, — говорит она. — Уйди, пожалуйста.

— Очень бы хотел это сделать.

— Послушай, тебе сказали, чтобы ты проваливал: Исчезни, а не то я тебя выкину сам.

Я начинаю медленно спускаться вниз и ничего не могу с собой поделать. Я понимаю, что должен уйти. Мэгги не является моей собственностью. И она меня не приглашала. Мэгги слегка вспотела, и теперь от дуновения ночного бриза эта влага начинает испаряться. Все ее тело покрывается гусиной кожей. Никогда еще мне не доводилось видеть женщину, в которой было бы столько жизни.

— Кончай, чувак, — говорит Джек.

Но я вопреки собственным намерениям снова говорю «нет».

В Голливуде нет человека, который не владел бы каким-нибудь боевым искусством. Джек занимается тайдзутсу. Это техника ниндзя, и ее преподают в одной из самых модных школ боевого искусства, которую возглавляет Сакуро Дзюдзо.

Я ниже Джека. К тому же лет на пятнадцать-двадцать старше. А плотность моего телосложения на первый взгляд кажется лишним весом. Но руководствуемся мы в данный момент отнюдь не здравым смыслом, ибо образ действий нам диктуют наши члены. Он не сомневается, что вырубит меня с помощью удара ниндзя, который отрабатывал в течение полугода. Он встает в стойку, намереваясь покончить со мной как можно быстрее.

— Нет! — кричит Мэгги.

Я ставлю блок и делаю шаг вперед, так как предпочитаю вести ближний бой, после чего наношу ему прямой удар правой в солнечное сплетение.

Все кончено.

Джек, ловя ртом воздух, падает на пол. Я поднимаю его и забрасываю к себе на плечо. Он продолжает задыхаться. Так всегда бывает, когда получаешь удар в солнечное сплетение: воздух из легких вылетает, и они так сжимаются, что открыть их снова сразу не удается. И в течение некоторого времени чувствуешь себя ужасно. Даже если знаешь, что это скоро кончится. Что касается Джека, то, похоже, он этого не знал.

— Прекрати, — говорит Мэгги. — Ему плохо. Ему действительно плохо.

— Нет, — отвечаю я, потому что знаю, что это скоро пройдет.

Я дотаскиваю его до машины. Обнаженная Мэгги плетется следом, и мне кажется, ей нравится происходящее. Лично мне все очень нравится. Я скидываю героя рядом с «феррари», и его дыхание постепенно начинает восстанавливаться. А вот эрекция у него уже точно прошла.

— У тебя есть ключи от машины? — спрашиваю я.

— Да пошел ты! Я убью тебя. Убью. Я тебя засужу. Считай, что тебя уже нет… чертов извращенец… — произносит он, не поднимаясь с земли.

— Простудишься, — замечаю я, повернувшись к Мэгги, и увожу ее обратно в дом.

Глава 15

Дело было во вторник, в пять часов вечера. Мел Тейлор ехал в Малый Сайгон. Ожидавшие его женщины болтали и смеялись в своей милой вьетнамской манере.

А он в очередной раз размышлял над тем, почему американки не могут быть такими же экзотичными, эротичными, изобретательными, симпатичными, подтянутыми и готовыми доставлять удовольствие, короче — раболепными и подобострастными. Не было человека, который не проклинал бы войну. Не было случая, чтобы ветеран, выступающий по телевидению или изображаемый в кино, не выглядел бы несчастным и раздавленным. Мел был не таков. У него сохранились самые светлые воспоминания о войне. В каком-то смысле годы, проведенные в Сайгоне, стали лучшим периодом в его жизни. Женщины, пища, изысканная жизнь. Во Вьетнаме он был богатым. У него была прислуга: кухарка, уборщица, прачка. Он был могущественным человеком. У него была обожавшая его любовница, перед которой не надо было отчитываться и которой не надо было хранить верность. А что у него было в Америке? Микроволновка, пылесос фирмы «Гувер», дом и жена.

Времени у него было предостаточно. И, уже входя, он ощутил, что член у него стоит. Такое бывало не часто. И для этого не потребовалось никаких нежных порхающих прикосновений, умело направляющих кровь к губкообразным клеткам его пениса и заставляющих его постепенно увеличиваться и твердеть. Никакого купания в тепле очаровательного ротика, где медленное увеличение члена можно измерять по мере его прикосновения к языку, зубам, щекам и горлу. Последняя стадия доказывала, каким большим и сильным он может быть, ибо даже опытная мама-сан была вынуждена отстраняться, когда тот достигал своего максимального размера.

Тейлор в течение уже нескольких дней прослушивал запись, сделанную в ту самую ночь, когда Магдалина Лазло вернулась домой с Джеком Кашингом, а Джо Броз выпрыгнул его вон. Это была та самая ночь, когда, судя по звукам, воспринятым микрофонами и записанным «Панасоником», Магдалина Лазло уступила страсти и похоти Джо Броза. Они занимались этим в течение нескольких часов. Стоны страсти, крики оргазмов, еле слышные звуки соприкосновения влажных тел, всевозможные ласки, слова восхищения друг другом, возгласы одобрения и удовлетворения.

Каждый новый день приносил новую запись. Они отослали Мэри Маллиган и снова занялись любовью. В первый день они занимались этим быстро и яростно, постепенно переходя к чувственной медлительности и полусонным ласкам. На второй они начали медленно и нежно, а затем превратились в диких зверей, обливающихся потом, — Тейлор готов был поклясться, что различает звуки падающих капель на записи.

А где-то посередине — Тейлор не мог объяснить, почему он обратил на это внимание, моя потому; что это прозвучало так неожиданно среди всех этих стонов и вздохов, словно появление яркой пластмассовой игрушки в пастельных тонах естественного пейзажа, — Мэгги, хихикая вдруг произнесла:

— А знаешь, что мне доставляет самое большое удовольствие в происходящем, Джо? Знаешь?

— Нет. И что же?

— Что потом я смогу тебя одеть.

— О-о-о, перестань!

— Начнем с носков. Больше никаких белых носков, разве что для бега. Потом мы купим тебе белье, галстуки, рубашки, слаксы и туфли, и я попрошу Фредо, чтобы он сделал что-нибудь с твоими волосами.

И Тейлор знал, что именно этим они теперь и занимались. После двух безвылазно проведенных в доме суток, если не считать купания в океане, они наконец покинули его стены. Тейлор приставил к ним двух человек, которые занимались непрерывной слежкой. Последние сведения поступили от них в два часа дня, когда Мэгги вместе с Джо вошла в престижный магазин мужской одежды на Родео-драйв.

Тейлор разделся и бросил одежду на кресло, стоящее в углу. Мама-сан все аккуратно сложила, пока дочка-сан с восторженным почтением взирала на его член. Он прошествовал к массажному столу, чувствуя, как при каждом шаге его эрегированный член раскачивается из стороны в сторону, совершая круговые движения, и запрыгнул наверх.

Мама-сан бросилась к нему, чтобы поднести ему бренди. Он опрокинул в себя стакан, почувствовал, как жидкость обжигает ему горло, и откинулся на подушку Подогретая до температуры тела простыня была чистой и свежей.

— Какой вы сегодня сильный, капитан Тейлор. Какой крепкий, — промолвила дочь. Начав с лейтенанта, он достиг звания капитана во Вьетнаме.

— О да. Настоящий гигант! — подхватила мать.

— Я даже боюсь прикоснуться к нему, — заметила дочка. Это была классическая шлющья болтовня. Но Тейлор не задумывался об этом. Главное, что эти женщины давали ему ощущение собственной силы и мужественности. С ними он чувствовал себя могущественным и уважаемым человеком.

— Не бойся, — откликается мать. — Иди сюда, я тебе покажу.

И, взяв руки дочери, она опускает их на поднятый вверх пенис.

И при первом же прикосновении, ко всеобщему удивлению, у Тейлора начинается эякуляция.

Прежде для этого требовался как минимум час. А когда она наконец наступала, то сперма била из него фонтаном, совершая дугу, как струя мочи у младенца, лежащего на спине, достигая груди, а иногда и головы Тейлора. Величественная и мощная эякуляция.

Но сейчас. Из его пениса просто начало что-то сочиться. Капли скапливались и сбегали вниз, подчиняясь слабым безвольным сокращениям, пока внутри ничего не осталось. Это была какая-то морось, ион даже не ощутил оргазма. Tо ли дело настоящее мощное семяизвержение, этот беззвучный вопль экстаза, уносящий за пределы времени и пространства. Даже просто писая, он получал больше удовольствия, чем сейчас.

Гнев охватил Тейлора: он чувствовал, что его обокрали.

— Вы все испортили! — закричал он на женщин. — Все!

Они произносят что-то по-вьетнамски и начинают хихикать. И сейчас их смех кажется Тейлору безвкусным и вульгарным. Более того, он приводит его в ярость. Они смеются над ним. Смеются над американцем. Он соскакивает со стола и бросается на женщин.

— Черт бы вас побрал, суки, вы все испортили!

Мама-сан принимается извиняться, но Тейлор неумолим.

— Если вы рассчитываете, что я стану платить вам за это, то вы глубоко ошибаетесь!

После чего начинается оживленный спор относительно того, является ли оплата почасовой или цена определяется в зависимости от качества эякуляции. В доводах обеих сторон есть доля правды, и, окажись рядом посторонний арбитр, он бы быстро все уладил ко всеобщему удовольствию: «Девочки, за работу, а ты, Мел, дашь им за это еще пятьдесят». Но смех вьетнамок и угрозы Мелвина оставить их без денег срабатывают как пусковой механизм ярости и страха. И конфликт мгновенно разрастается до неимоверных размеров. Теперь уже речь идет не о споре Мелвина с вьетнамками, но о глобальных противоречиях, существующих между клиентом и проституткой, мужчиной и женщиной, европейцами и азиатами, Америкой и Вьетнамом.

Они быстро переходят на крик, который в свою очередь грозит перейти в рукоприкладство. И в этот момент в дверях появляется стройный молодой вьетнамец с большим впечатляющим шрамом на лице и нунчаками в руке. Бандит, сутенер, охранник, муж или брат — Тейлор не может определить, кто именно. Но дело не в этом. Главное заплатить и тихо убраться восвояси.

Обычно Тейлор платил по своей карточке, поскольку сумма могла рассматриваться как вполне приемлемый счет в качественном ресторане. Он оплачивал все счета и поэтому мог не опасаться, что его жена заинтересуется, почему ее муж каждую неделю оставляет по двести долларов в одном и том же вьетнамском ресторане. А далее если бы она заинтересовалась, у него был готов ответ на этот случай. Он бы сказал, что раз в неделю встречается со старыми армейскими друзьями, чтобы вспомнить прошлое. После чего вытащил бы калькулятор и заморочил бы Сильвии голову особенностями налогообложения.

Но сейчас Тейлор не мог стоять с собственным подсыхающим семенем на волосяном покрове и ждать, когда какой-то вьетнамский громила вставит его карточку в автомат, получит электронное подтверждение и зафиксирует пересылку К тому же он не хотел платить полную стоимость. Поэтому он натягивает на себя одежду и вытаскивает наличные. Скомкав несколько купюр по двадцать долларов, он швыряет их на пол и направляется к двери. Дочка бросается к деньгам со скоростью змеи и принимается их пересчитывать. А юный бандит преграждает выход. В руках у вьетнамки — всего восемьдесят долларов. Все начинают кричать, и Тейлору приходится вытащить еще несколько купюр. Мама-сан выхватывает их у него из рук, не дожидаясь, когда он их скомкает и бросит на пол. Это еще четыре двадцатки — больше у него ничего с собой нет, не считая пяти купюр по одному доллару и мелочи. Но, судя по всему, они удовлетворились его как вьетнамец отходит в сторону и выпускает его наружу.

Глава 16

Президенту кажется, что проще показать докладную записку, чем пересказывать ее содержание. Потому что если Хартман начнет что-нибудь записывать, то придется тревожиться уже о двух документах. Он мог бы, конечно, и запомнить, но полагаться на память опасно, ибо она может сыграть с человеком злую шутку. К тому же авиалайнер номер один уже готов к взлету.

Короче, Джордж Буш рад, что избавился от этого документа. Он жег ему карман, как злобный сказочный тролль, постоянно напоминая о себе и требуя, чтобы его выпустили на свободу. И вот наконец президент от него избавился и переложил все свои проблемы на чужие плечи. Пусть теперь Хартман решает, как его приручить, а если ему это не удастся, то Буш сможет попросту забыть о его существовании. Один-единственный клочок бумаги! Никто даже не сможет доказать, что Буш. его когда-нибудь видел. Или что этот текст действительно был написан Ли Этуотером.

Зато Хартман понимает, что ему представился случай изменить всю свою жизнь.

Он освобождает себе целый день. Никаких встреч. Никаких звонков. Никаких конференций. Никаких писем. Никаких контрактов. Никаких помех. Никаких адвокатов.

Для того чтобы осмыслить все величие этого жеста, достаточно сказать, что он не собирался освобождать себе целый день для того, чтобы умереть. А если бы он был женщиной, то не стал бы освобождать себе целый день для того, чтобы родить.

День он начинает с того, что на рассвете отправляется в спортивный зал. Там он занимается кендо — сначала со всеми вместе, а потом отдельно со своим сенсеем, чтобы усмирить плоть и очистить сознание. Усилия и мощная физическая концентрация причиняют боль. Но Хартману она нравится. И лишь тогда, когда она затмевает все остальное, он преодолевает ее, возвращается в свой кабинет, достает из сейфа полученную записку и начинает размышлять над пьем, что же теперь делать.

Он понимает, что все находится в подвешенном, состоянии. Что никто ничего конкретного ему не поручал. Он должен вернуться к президенту и сказать: «Вот как это можно сделать». Хартман не испытывал никакого страха перед деловыми встречами. И в самом деле он прекрасно с ними справлялся. Потому что, если фильм у него не покупала «Коламбия», он отдавал его «Эм-си-эй», если он и там. не нравился, то Хартман переходил к «Парамаунту» и студии Диснея. Но на этот раз он мог обратиться только к одному человеку.

Или нет? Он затолкал эту мысль в коробочку, плотно прикрыл ее крышкой и поставил на дальнюю полку, которая, по его представлениям, находилась у него в задней левой части мозга.

Хартман погружается в размышления и набрасывает на листе свои соображения, который ему предстоит сжечь перед уходом из кабинетика.

Он думает о том, что такое война. Точно так же как эту отер и Сакуро Дзюдзо, он является последователем Сунъ-Цзы. На память ему приходит фраза «Война есть не что иное, как ложь»[35] и его сотрясает внутренний смех.

Он понимает, что ему предстоит действовать в четырех взаимосвязанных направлениях. Необходимо найти подходящего режиссера, соблюдать полную секретность, сдерживать прессу и обеспечить финансирование.

Но самое важное — это режиссер. Желательно он же — сценарист. Таким образом можно будет избавиться от еще одного посвященного. Режиссер сможет создать видеоряд и написать краткий сценарий,[36] с которым Хартман и познакомит президента.

Но для того чтобы все хранить в тайне, необходимо было разработать план действий. Обычно, когда Хартману предстояло серьезное дело, он собирал команду, и все вместе обсуждали то, что им предстоит, подвергая критике предложения друг друга. Все делалось с помощью мозгового штурма. Они рассматривали возможные последствия своих действий. Но в данном случае, понимал Хартман, самое главное — секретность, и никто не должен знать больше того, что знать ему абсолютно необходимо.

Как только в курс дела будет посвящаться новое лицо, необходимо будет принимать все меры безопасности, то есть устанавливать за этим человеком слежку и организовывать прослушивание. И не только за ним самим, но и за его коллегами, друзьями, любовниками и любовницами, а также членами семьи. И чем шире будет круг осведомленных лиц, тем больше потребуется осведомителей. Хартману и прежде доводилось следить за людьми, прежде всего за собственными сотрудниками. Все крупные и далее мелкие агентства создавались независимыми агентами, которые приводили в них своих клиентов. То есть с помощью крале и обманов. И Хартман, основавший «Репризентейшн компани» точно таким же образом, поклялся себе, что лично с ним такого никогда не произойдет. И поэтому, как только работающий у него агент начинал проявлять повышенную активность и независимость, за ним тут же устанавливалась слежка, а его телефон ставился на прослушку. Если выяснялось, что этот агент вынашивает коварные планы, то тогда уже предпринимались соответствующие действия. Иногда они были поощрительными: повышение по службе, новая машина, премия, — короче, демонстрация благодарности за лояльность. Иногда карательными: увольнение сотрудника и распространение слухов о его нечистоплотности, а также уведомление всех возможных клиентов о том, что, если они уйдут вместе с этим агентом, компания сделает все возможное для того, чтобы эти актеры больше никогда не были задействованы ни в одном проекте. Иначе говоря, Хартман прекрасно понимал, во что могут обойтись слежка и служба безопасности.

Хартман всегда руководствовался правилом не вкладывать деньги в фильмы. И это правило стало частью стиля работы компании, поэтому, если агент заявлял: «Я настолько в этом уверен, что сам готов стать продюсером», — к этому относились по меньшей мере со снисходительной улыбкой. Ибо, как только человек вкладывал собственные средства — не важно, выигрывал он на этом или проигрывал, — он начинал руководствоваться жадностью, опасениями и сомнениями и терял способность относиться к происходящему объективно.

Однако, возможно, пришла пора пересмотреть это правило. Возможно, именно это должно было стать необходимой предпосылкой для совершения следующего шага Воин в разгар битвы стремится к сохранению спокойствия, но насколько оно отличается от простоты и ясности, царящих над полем боя! Как трудно достичь этого спокойствия, когда вне зависимости от выигрыша получаешь свои десять процентов. Да и вообще, можно ли считать себя воином — этим совершенным лицом мужского пола, — если не подвергать себя испытаниям?

И тем не менее после некоторых размышлений он приходит к выводу, что настоящим испытанием его творческого начала — доказательством того, что он лучший из лучших, — будет проворачивание всей операции «За чужой счет».[37]

А денег ему надо было много. Миллион туда, пару миллионов сюда, — Боже милостивый, он уже представлял себя ситуацию, при которой ему могут понадобиться миллиарды. Потому что это должно было стать самой великой кинокартиной. Если она будет снята. Она потребует сотни миллиардов. Может ли такую сумму выделить федеральное правительство? Скорее всего, нет — оно не умеет разумно распоряжаться средствами. На следующем этапе властям надо будет объяснить, как они должны себя вести. Клиенты никогда не бывают компетентными.

Горлодер говорил: «Следуй за деньгами».[38]

Главная задача заключалась в том, чтобы это не превратилось в очередной Уотергейт. Чтобы никто не смог проследить, откуда текут деньги. Политики это уже понимали и доказали это во время операции против Ирана, когда все было построено на их забывчивости и отрицании всевозможных фактов. Народ до сих пор спрашивал: «Знал ли об этом президент, и если да, то когда. именно ему стало об этом известно?» Хотя ответ был самоочевиден: он знал ровно столько, сколько хотел знать, и получал информацию по первому требованию. Вероятно, полную и в тот самый момент, как только открывал глаза после полуденного сна. А поскольку вице-президент. Буш не спал днем, то он получал ее еще раньше.

Им удалось все уладить, но нельзя сказать чтобы они вышли незамаранными. Короче, все это приводит Хартмана к мысли о том, что он в состоянии найти лучший способ незаметно выудить несколько миллиардов из федерального правительства, так чтобы ни одно средство массовой информации об этом не пронюхало.

К тому же Хартман интуитивно ощущает, что изолировать прессу будет не так уж трудно.

Но он знает, что президент и его сотрудники больше всего боятся огласки, так как основываются совсем на ином опыте, — в отличие от киношников, которые в грош, не ставят прессу и не боятся ее. Если журналист не следил за своим поведением, его просто выставляли вон. Если же он становился навязчивым, его увольняли,[39] — и тем не менее политики продолжали относиться к журналистам как к шакалам или росомахам, которые, охотясь стаей, могли свалить оленя, лося и даже слона.

Если бы Хартман знал, что определяет столь разное отношение к СМИ, он мог бы разработать план действий. Может быть, для этого надо заслать голливудского пресс-атташе в Вашингтон? Внедрить его в чужеродную среду в духе «Доктора Голливуда» или «Трудного пути»?[40]

А почему бы и нет? И организовать все как в киносценарии. Голливуд сосредоточил в себе лучшие творческие силы, обладая неограниченными материальными средствами. На следующий день у Хартмана планировался ланч с президентом. «Грай-Стар» Майком Медавоем. Может, стоит упомянуть, что у него есть хорошая картина для Вэла Килмера? Нет, исключено. Для Майкла Фокса? Ближе. Да. Наверняка Медовой захочет получить картину для Майкла Фокса. Они подбросят ему пару сценаристов, и к тому моменту, когда салат будет сочиться ореховым соусом и ежевичным уксусом все уже уйдет в производство.[41] На деньги «Грай-Стар».

Это было гениальное решение.

То же самое можно было провернуть с голливудским пресс-атташе, отправляющимся во Вьетнам. Может быть с Оливером Стоуном? Нет» только не со Стоуном — еще для одной вьетнамской картины он абсолютно не годился. Не предложить ли это Алеку Болдуину, объяснив ему, что это драма, а не комедия, запустить все это на «Коламбии» и пообещать им на главную роль молодую красотку, которая могла бы соблазнить Питерса? Однако по-прежнему необходимо было найти интеллектуальных сценаристов. Усердных ребят, готовых облечь важные и серьезные проблемы в сахарную оболочку.

Хартман чувствовал, что балансирует на грани.

Той самой, которая должна была разрешить все его материальные проблемы. И имя ей было Эд Пандор — тот самый блистательный Пандор, который умел писать потрясающие сценарии. Когда у Хартмана выдавалась свободная минутка, что случалось чрезвычайно редко, он любил читать сценарии Пандора. Они всегда были посвящены совершенно невообразимым вещам и всегда были абсолютно достоверны. Именно это и делало их столь потрясающими. Они были насквозь пропитаны реальностью. Не нужно было никакого сюжета, ибо он тонул в густом вареве фактов, не нужно было никаких диалогов — важнее было изложение событий.

И Хартман принимает решение найти клиента, который наймет Пандара и сможет выудить из федералов как минимум десять миллиардов. В процессе разработки сценария Пандор добудет из государственной казны несколько миллиардов долларов и передаст их в частные руки, И именно благодаря безумному, но чрезвычайно убедительному Пандару это жульничество можно будет выдать за реальность.

Сам Пандор так никогда и не узнает о том, как был использован его сценарий. Да и все остальные не будут даже подозревать, в чем именно они участвовали, Хартман восхищался тем, насколько он сообразителен, и был абсолютно счастлив.

Но это заставило его вновь вернуться к проблеме режиссуры. Молено ли организовать все таким образом, чтобы режиссер ничего не знал?

Он был знаком со всеми голливудскими режиссерами. Он знал их пороки и добродетели, силу и слабость, их возможности и стилевые особенности. Именно поэтому он рассматривал много кандидатур — Лумета и Демма, Копполу и Спилберга, Лукаса и Стоуна, Поллака и Пакулу, Ридли и Тони Скотта, Лина и Майкла Мэнна, братьев Стивенов и Роберта Редфорда, Ему нужен был режиссер, обладающий интуитивной проницательностью и при этом руководствующийся рыночными интересами. Он должен был обладать оригинальным мышлением, готовностью манипулировать огромными вспомогательными средствами, а также способностью к импровизации в рамках жестко организованной структуры. Так что выбор приходилось делать, ориентируясь не столько на талант, сколько на характер и темперамент.

Но главное — что этому режиссеру предстояло создать величайший в истории человечества фильм, оставшись при этом в полной неизвестности. Он должен был стать зрелищем, ради которого люди будут отдавать свою жизнь. Поэтому от него требовались полная самоотдача и страсть к великим свершениям.

Стоило это сформулировать, как Хартман тут же понял, о ком идет речь. На это был способен только Джон Линкольн Бигл. Долговязый, нескладный парень, подрабатывавший в студенческие годы в роли Гуфи в Диснейленде.

Именно Джон Линкольн Бигл окажется следующим человеком, который увидел записку Этуотера.

Глава 17

Лос-анджелесский филиал «Юниверсал секьюрити» располагается в сорокашестиэтажной стеклянной башне в центральном деловом районе — небольшом участке Лос-Анджелеса, который, действительно выглядит как город. В основном он занимает четвертый, пятый и шестой этажи. Например, кабинет Джо Броза находится на пятом этаже рядом с конференц-залом и тренажерным центром. Главная приемная — на четвертом этаже, а обеденный зал — на шестом.

Однако руководство располагается в кабинетах на сорок четвертом этаже, с окнами на запад. Смог сюда не поднимается, и поэтому отсюда открывается вид на океан. Когда сгущается тьма, внизу виден геометрический рисунок огней, который является таким же отличительным признаком фильмов, снятых в Лос-Анджелесе, как небоскребы Манхэттена в фильмах, снятых в Нью-Йорке. Прямолинейность нарушается лишь петлями шоссейных дорог и изгибом береговой линии. В самом центре здания находится замкнутое помещение без окон, называемое Кубом.

Это помещение в помещении, построенное с той же целью, с которой в американских посольствах конструируются специальные безопасные места, где невозможно организовать прослушивание. Несмотря на свое название, на самом деле это помещение представляет собой параллелепипед, ширина которого превышает высоту. Все его стены обиты звуконепроницаемым материалом. Зазор между стенами достаточно велик, чтобы обеспечить свободный обзор со всех сторон, включая пол и потолок. Эти пространства, называемые «дырками», просматриваются с помощью видеокамер. В стенах Куба проложена проводка, которая передает целый букет глушащих сигналов. Стоит внести в Куб какое-нибудь записывающее или передающее устройство, и внутри тут же включается сигнализация.

Внутри также находится BZX-7000 — аппарат, постоянно воспроизводящий разные электронные и аудиосигналы, препятствующие какой бы то ни было записи. Кроме этого, любая запись может быть размагничена мощным магнитным полем, которое окружает одну-единственную дверь. Это единственное, что может включаться и выключаться по требованию, так как Куб зачастую используется для прослушивания записей. Именно поэтому в нем находится разнообразная воспроизводящая аппаратура.

Здесь применяются и некоторые приборы служебного пользования, которые не могут быть вынесены без получения специального разрешения. Однако само существование такого помещения не держится в секрете. Более того, компания даже рекламирует его как идеально безопасное место и сдает в аренду за две тысячи долларов в час. На первый взгляд это дороговато за маленькую душную комнату, к тому же стимулирующую приступы клаустрофобии. Однако клиенты неизменно выражают удовлетворение и нередко прибегают к этой услуге снова и снова. «Роллс-ройсы», вертолеты и даже высокооплачиваемые сексуальные услуги могут дать человеку лишь чувство состоятельности. Куб же давал людям более редкое чувство — собственной значительности.

Вход в Куб расположен на высоте тридцати шести дюймов над полом, и обычно клиента сопровождает охранник со стремянкой. После того как клиент поднимается наверх и закрывает за собой дверь, охранник убирает стремянку и уносит ее во внешнее помещение.



Дело происходит в субботу. Двое мужчин, находящихся в Кубе, одеты небрежно, но все вещи явно дорогие. Дэвид Хартман одевается в магазине, который называется Восточно-Центральным. Там продается одежда, превращающая клиентов в состоятельных обитателей Новой Англии, у которых столько денег, что они даже не говорят об этом. А главное, они производят впечатление людей, последний работавший предок которых скончался задолго до изобретения кинематографа. Напротив сидит режиссер Джон Линкольн Бигл. Он предпочитает, более богемный стиль: джинсы рубашка в юго-западном стиле, ремень с бирюзовой пряжкой и сапоги — все вместе около двух с половиной тысяч долларов, включая восемьсот долларов за сапоги ручной работы, что отнюдь не может считаться излишеством так как у Вигла очень чувствительные ноги и, какими бы мягкими и дорогими ни были туфли фабричного производства, они всегда ему натирали. Пряжка же стоила девятьсот шестьдесят долларов.

Записка Ли Этуотера лежит у Дэвида Хартмана во внутреннем кармане пиджака от Уиттиера и Уинтропа за тысячу восемьсот долларов.

И он размышляет над тем, как бы избежать необходимости ее показывать.

Дверь Куба закрывается.

— Эх, — произносит Джон Линкольн Бигл, — круто. Мне нравится. Хорошо бы это использовать в каком-нибудь фильме. Интересно, что же ты собираешься мне сообщить, если это требует такой секретности. Ты что, собираешься прибрать к рукам «Коламбию»? Или «Сони»?

Дэвид Хартман залезает в карман и достает записку Ли Этуотера. Он разворачивает ее и разглаживает на столе.

Как только они отсюда выйдут, за Биглом будет установлена слежка, а его телефонные разговоры будут прослушиваться оперативниками «Юниверсал секъюрити». Его друзья и родственники также будут записываться на видеопленку.

Хартман пододвигает записку Биглу.

Там написано:


«Записка от Л. Э.
Д. Б. ТДТ.
Во все времена и во всех государствах война была наиболее действенным политическим средством. Мы, южане, умеем чтить своих военных героев. Даже тогда, когда они терпят поражение. Если они сражаются храбро и доблестно. Мы с тобой выросли на легендах о Ли, Джексоне и Борегарде. Моим первым президентом был Эйзенхауер, генерал Эйзенхауер. Кеннеди тоже был героем войны. И Джордж Буш — герой войны. Джордж Вашингтон был генералом. И Эндрю Джексон был генералом. История Англии славится двумя именами — Нельсона и Веллингтона, Шарлемань, Наполеон и де Голль — герои Франции.
После Вьетнама и возникновения угрозы ядерного оружия война перестала быть политическим средством. Теперь считается, что война. — это политическое самоубийство.
Но потом пришла Мэгги Тэтчер, которая нашла выход.
Хочу напомнить, что ее политическая карьера клонилась к закату. Ее поддерживало очень незначительное число избирателей, и большинство аналитиков полагало, что ей и консервативной партии не удастся выиграть выборы.
И тогда она начала войну на Фолклендах. Она объединила страну и выиграла. Для нее война оказалась не препятствием, а политическим спасением. Она стала героиней для своего народа. И она победила на выборах, став самым долгоживущим. премьер-министром Великобритании за всю современную историю.
Конечно, не только я обратил на это внимание. Это повлияло на всех нас, особенно на мистера Рейгана, Он ввязался в события в Ливии, потом в Ливане, где был вынужден быстро отступить, и организовал вторжение в Гренаду.
И эти военные действия не принесли никакого вреда его политическому положению в стране.
Это доказывает, что американский президент может начать войну и при этом политически уцелеть, то есть что война является политическим средством. Но стоит ли им пользоваться?
Нам еще предстоит повторить успех Железной леди с ее маленькой победоносной войной, так как, хотя Ливия, Ливан, Гренада и Панама и не причинили вреда, пользы от них было не так уж много.
Почему?
Да потому, что мы еще не осознали тот факт, что, война в современных условиях делается прежде всего средствами массовой информации. Американские военные поствьетнамского времени признают значение журналистики и СМИ в ведении военных действий. Конечно, утверждать, что мы проиграли во Вьетнаме из-за средств массовой информации, — слишком жестоко. Но и игнорировать это широко распространенное мнение нельзя, потому что с его помощью снимается ответственность с тех, кто действительно должен отвечать за поражение, и устанавливается новый подход: теперь мы должны побеждать не только на поле боя, но и на экранах телевизоров. И сегодняшние военные абсолютно в этом убеждены.
— Вы не нанесли нам ни одного поражения, — говорит американский полковник.
— Возможно, — отвечает полковник из Северного Вьетнама, — но это ничего не меняет. (Г. Г. Саммерс „О стратегии: критический анализ вьетнамской войны\".)
Вьетнамцы проиграли все сражения. Согласно утверждениям военных, мы отбили даже наступление при Тете — хотя именно это сражение определило победу коммунистов.
Но военные понимают не все, притом что идея самоочевидна: не обязательно выигрывать войну на поле битвы, главное — выиграть ее в средствах массовой информации. Можно потерпеть поражение в бою, но одержать верх на телеэкране, и победа будет за нами. Война целиком превратилась в медиа-проект.
Если президент хочет воспользоваться средством Тэтчер для восстановления своей популярности, если он хочет выиграть выборы с помощью войны, он должен понимать, что это надо проворачивать как медийное мероприятие. И Буш, u Рейган уже пользовались войной. И им хватило ума на то чтобы оставить материально-техническое обеспечение и ведение боевых действий профессиональным военным, которые с умеренным успехом занимались своим делом. Сомкнутыми рядами они прибывали к месту назначения выигрывали сражения с небольшими потерями и умело прятали мешки с трупами от кинокамер. Конечно, речь здесь не идет о Ливане.
Однако отражением войны в средствах массовой информации занимались отнюдь не профессионалы. Что особенно странно в случав мистера Рейгана, который должен был бы в этом разбираться. Можно сомневаться в уровне его интеллекта и работоспособности, но в интуиции ему отказать было нельзя.
Что такое война для тебя для меня, для всего американского народа?
Война — это Джон Вейн. Это Рэндольф Скотт и „Победа на море\". Это Рембо, „Звездные войны\", „Апокалипсис\', это мешки с трупами на Си-би-эс Это „Схватка\", „Крысиный патруль\" и „Пэтн\". Лицо войны не отражает действительности. Война — это кино и телевидение, даже для тех, кто сам воевал. Какими бы ни были их воспоминания о войне, они постепенно заменяются тем, что показывают на телеэкране. Даже если они лишились во Вьетнаме всех иллюзий, эти иллюзии были сформированы кинематографом. Как доказал мистер Рейган, люди предпочитают хорошую крепкую сказку сложной и расплывчатой действительности.
Войной должны заниматься профессионалы.
А если победы и поражения происходят на телеэкране, то заниматься войной должны не генералы и даже не политики. Войну должен ставить теле— или кинорежиссер. На первый взгляд эта идея может показаться безрассудной. Но на самом деле я говорю совершенно серьезно.
Генералы, политики и даже умудренный в области средств массовой информации мистер Рейган продемонстрировали, что они могут победить на поле боя, но при этом не занять плацдармам, где это необходимо, а именно в умах и сердцах избирателей Безрассудно повторять прежние ошибки.
Так кто же должен руководить этой войной?
Глава „Репризентейшн компани и, которая на сегодняшний день является самым крупным голливудским агентством, Дэвид Хартман. Только Хартман сможет найти соответствующего режиссера и придумать, как организовать войну. Только он сможет провернуть всю эту операцию. И не забудь, что именно Лью Вассерман, агент мистера Рейгана, и „Эм-си-эй\" обеспечили карьеру президенту. Хартман и „Репризентейшн компани\" — это Вассерман и „Эм-си-эй и девяностых.
Когда все кажется потерянным, остается только один выход — затеять войну. Это классический способ решения неразрешимых проблем. Это обратная сторона еще одной медийной истории с заложниками, которая окончательно погубила Картера. Не полагайся на волю случая. Найди какого-нибудь человека, обладающего хорошим нюхом, стилем и художественным чутьем, и поручи ему организовать войну на телевидении, которая понравится Америке.
И тогда ты победишь».


— Ха! Kpymo! — говорит Джон Линкольн Бигл. Он писал блистательные диалоги для других, но не умел говорить сам.

Глава 18

Бигл купил ложу на бейсбол.

Ему не хотелось идти на матч. Во-первых, ему предстояло решить проблему, — а обо всех своих фильмах Бигл думал именно как о проблемах. Странно, когда он получил первую картину, он испытывал огромное возбуждение и счастье. Счастье улетучилось мгновенно, и его заменили тягостные размышления о том, как превратить сырой, необработанный материал в успешный фильм.

За исключением первого студенческого фильма, который выплеснулся из него совершенно естественно, все остальные требовали интенсивного подготовительного периода. И Бигл понимал, что он необходим, потому что именно в этот период совершалась основная работа. Иногда ему приходило в голову, что таким образом он просто оттягивает ту неизбежную минуту, когда камера будет заряжена, актеры готовы и сотня с липшим человек будут взирать на него в ожидании, когда он скажет «мотор», а сотня других — подсматривать из-за его спины за тем, как расходуются их миллионы, и в этот момент он должен был точно знать, что будет делать каждый, чтобы в результате все выглядело, звучало и было смонтировано так, чтобы фильм продавался.

Иногда ему казалось, что его мозг — машина для изготовления колбасы. С большим открытым раструбом на макушке, в который валят всякую всячину. Затем поворачивалась ручка, все перемалывалось, спрессовывалось, и наружу выходила колбаса. И конечно, этот образ предполагал огромную жующую, сосущую, рыгающую и поглощающую пасть, которая заглатывает объекты массового потребления — они спускались по пищеводу в гигантское колышущееся пузо, и оттуда выходили маленькие вонючие колбаски дерьма.

И рано или поздно он и сам должен был превратиться в это дерьмо.

Это пугало его до умопомрачения, хоть он и старался не показывать виду. Он любил свой страх, обожал этот панический ужас и надеялся, что он поможет ему остаться чистым и незамаранным изготовителем колбасы. Но в глубине души он понимал, что этого не произойдет. Никто не был застрахован от неудач. Спилберг снял «1941». Коппола — «Радугу Файниана». Джон Хьюстон — «Победу». Джон Форд снял фильм «Это Корея».

И каждый раз ему казалось, что у него ничего не получится. Не было случая, чтобы его не посетило это страшное ощущение. И он гадал, что же он будет чувствовать тогда, когда его действительно постигнет неудача.

Он понимал, что все высокое искусство основано на плагиате, а коммерческое — на воровстве. Ни один художник, ремесленник или вор не живет в безвоздушном пространстве. Каждый художник — это джазовый музыкант, пишущий вариации на старые темы. Потому что эти темы являются знаками, местом отсылки, культурным достоянием, они представляют собой язык, на котором говорят в его мире. Как только Бигл познакомился с запиской Этуотера, он тут же начал поглощать всевозможные военные фильмы — документальные, художественные, короткометражные, учебные, мультипликационные, сырой несмонтированный материал, фильмы старые и новые.

Трудность заключалась в том, что он еще ими не насытился. Он понимал, что если повернуть ручку сейчас, то выйдет не колбаса, а дерьмо, он провалится, а этого он страшился больше всего на свете. Надо было продолжать поглощать материал до тех пор, пока внутрь не попадет катализатор, какой-нибудь энзим, который заставит бродить все это месиво, и тогда можно будет надеяться, что получится что-нибудь удобоваримое. Или же он просто ждал момента перенасыщения, когда масса поглощенного материала сама надавит на творческий орган, где бы он там ни находился, и тот начнет работать, придавая идее форму, цвет и смысл.

Поэтому на самом деле он больше всего хотел вернуться на студию и продолжить просматривать образы на десяти высокочувствительных телевизионных экранах, подключенных к суперкомпьютеру, способному преобразовывать их в цифровую форму и запоминать.

Вторая причина заключалась в том, что Бигл был совершенно равнодушен к бейсболу. Он понимал, что эта игра — неотъемлемая часть американской мифологии, и даже включал ее в некоторые свои фильмы, но ее сонный темп и отсутствие ритма полностью сбивали его с толку.

Вместе с ним были его жена Жаклин Конрой[42] и их полуторагодовалый сын Дилан Кеннеди[43] Бигл. Идея принадлежала Жаклин. Она чувствовала, что Бигл пренебрегает своей семьей — а именно так оно и было, — и хотела устроить какое-нибудь семейное мероприятие, чтобы Дилан начал узнавать отца.

Бигл позвонил Хартману, и тот устроил ему ложу, зарезервированную киностудией Диснея. Кухарка обеспечила их чисто американской пищей — бутербродами с индейкой и козьим сыром, сушеными помидорами, домашним майонезом на пресном белом хлебе, вяленой говядиной, беконом, картофельным салатом с печеным чесноком, минералкой из Айдахо и четырьмя бутылками кока-колы из Сент-Луиса.[44]

Дилану бейсбол тоже явно не нравился. Вряд ли он смог бы сформулировать какие-нибудь конкретные претензии, но сам факт, чего все эти люди играли не с ним, а для него, воспринимался им как немыслимая абстракция. и, что еще хуже, все это время от него требовалось спокойно сидеть на одном месте.

Бигл надеялся на появление Фернандо Валензуэлы, потому что он хотя бы знал это имя. Но Валензуэлы не было — то ли постарел, то ли был травмирован, то ли еще что-то, из-за чего игроки исчезают с поля. «Ловкачи» играли с «Цинниннати». И Биглу только оставалось радоваться, что «Цинциннати» еще существует.

Дилана он усадил рядом с собой. Он видел, что его жена наблюдает за тем, как он обращается с ребенком, чтобы потом высказать ему, как это надо делать на самом деле. Он искренне не понимал, чем она руководствуется и определяется ли ее поведение мощным материнским инстинктом или она просто психопатка, которая вела бы себя точно так же, будь даже девственницей. Он принимается объяснять сыну правила игры. Дилан произносит что-то неразборчивое, протягивает руку и вытаскивает из отцовского кармана ручку. Это платиновая ручка с монограммой, подаренная Биглу кем-то из студийного начальства. Бигл не может вспомнить, кем именно, и поэтому не знает, работает ли тот еще на студии. Зато он отчетливо помнит, что подаривший был из тех, кто любит проверять» пользуются ли их подарком. Отвратительная привычка, доставляющая одариваемому кучу хлопот. Он пытается отобрать у сына ручку.

В результате в руках у Бигла оказывается верхняя часть, а все остальное остается у Дилана.

У Дилана очень мужской подход к предметам Вероятно, сказывается генетика. Ему никто не показывал, для чего существует молоток и что в этих же целях можно использовать огромное количество других предметов. Взяв впервые в руки палку, он тут же начал пользоваться ею как мечом. Когда он немного подрос и научился ходить, он начал использовать более крупные палки как пики. Забавно было смотреть, как он разгуливает по двору с палкой над головой и тыкает ею в разные предметы. Он устраивал поединки с кустами, набрасываясь на них и избивая их прутьями. Правда, чаще победа оставалась за кустами — палка в них застревала, и нападавший, потеряв равновесие, оказывался поверженным. Однако он тут же вставал, вытаскивал палку из зарослей и снова бросался вперед, прекрасный и отважный, как Эррол Флин. И это переполняло сердце папы-Бигла гордостью.

Так что стоило ли удивляться тому, что сын резанул его ручкой. Да еще как! Поцарапав кожу чуть ли не до крови — а Бигл всегда очень остро реагировал на физическое насилие, даже если оно исходило от совсем маленьких. Рубашка, измазана чернилами. А это очень дорогая рубашка, мягкого цвета пустыни, который в последнее время нравится ему все больше и больше. И даже не в деньгах дело: что такое четыреста восемьдесят долларов для Джона Линкольна Бигла! Так в чем же дело? Ему жаль испорченной красоты? Не хочется целый день ходить с чернильными пятнами? Или идти и покупать новую? Это был тот самый случай, когда ребенка надо было проучить.

Проще всего было его отшлепать. Не злобно, а добродушно, как папа-медведь, дающий своему медвежонку легкую затрещину, просто чтобы напомнить, кто здесь папа-медведь, а кто медвежонок.

Это было в фильме, над которым Бигл работал вскоре после рождения Дилана, — «Три медведя», рассказанные с точки зрения медведей. Джон Линкольн не сомневался, что отцовство придаст его таланту новую грань и он сможет сделать для детей Америки то же самое, что и Уолт Дисней, не обрывая при этом связи со взрослым кинематографом. Вместе с аниматором Белиндой Фейт он разработал сценарий для нескольких серий. В одной из них медвежонок донимал папу-медведя, когда тот курил свою трубочку, и папа швырял его через всю комнату. Медвежонок выкатывал на кухню и вылетал в окно. Это было смешно, и медвежонок совершенно не огорчался.

Но сейчас вокруг было полно народу. А Бигл знал, что современная педагогика не поощряет шлепанье детей на глазах у окружающих, даже если это показывают в мультиках. К тому нее за ним неотрывно наблюдала жена. А ей нужно было только дать повод. И в конечном счете Бигл смиряется, потому что той частью сознания, которая плотно укоренена в действительности, он понимает, что Дилан не медвежонок и бить детей не хорошо.

Остается только один способ излить свое раздражение. И он направляет его на жену:

— Черт побери, Джекки! Неужели ты не можешь его подержать!

— А почему ты не можешь? — парирует Джекки. Ее голос звучит абсолютно спокойно, и это спокойствие лишь добавляет ей язвительности. — Если ты не можешь провести со своим ребенком и двух минут, то плохи дела.

Дилан продолжает атаковать, держа ручку как Маленькую сабельку. Бигл готов наградить жену Уничтожающим взглядом, но не может выпустить из поля зрения сына, который сейчас вооружен И очень опасен. Джон Линкольн хватается за ручку, но Дилан успевает забрызгать его летние кремовые брюки черными пятнами.

— Черт побери, Джекки! Это отстирается?

— Откуда я знаю. Это же твоя ручка.

Ее безупречная вежливость наводит его на мысль о том, чтобы развестись с ней, как только у него появится свободная неделя. Он уже разводился и знает, что за один день это провернуть невозможно. А пока у него и дня нет. Пока его ждет величайший проект всей его жизни. Который давит на него. И он не может себе ничего позволить.

Наконец он выхватывает у сына ручку, оставляя при этом пятна у себя на манжетах и ладони. Но теперь он не может найти колпачок. Жена улыбается: она очень довольна. Еще бы, ей нравится видеть его беспомощным и разозленным. Это ей что-то доказывает — он не знает, что именно. Но ему все это неприятно.

— Где колпачок? Где колпачок от ручки?

— Вот уж чего не знаю, того не знаю, — отвечает Джекки еще более спокойным голосом. — Что ж ты за ним не следил?

— Очень смешно. На редкость удачно. — Биглу свойственна академическая рассеянность. Большую часть времени он проводит, размышляя над очередным фильмом, и живет в мире своих фантазий, как любой творческий человек. Зачастую он забывает, где что находится, если, конечно, это не нужно ему для фильма. Работая, он может держать в голове тысячи вещей. В обычной же обстановке, чем проще предмет, тем быстрее он вылетает у него из головы. На начальных стадиях романа с ним у женщин возникало ощущение, что они общаются с каким-то персонажем из старого фильма или романа, скорее всего английского, и его манеры даже придавали ему в их глазах некоторое старомодное очарование. Однако немного спустя эти манеры уже приводили их в ярость. Собираясь на стадион, он спрашивал жену, где ключи от магнины, потом — где билеты, потом — как им туда добраться, потом — не видела ли она его любимых туфель («Милый, может быть, ты когда-нибудь научишься самостоятельно одеваться?»), потом — где коробка с ланчем и где лежат его бумаги, которые он намеревался просмотреть во время игры.

— Я и не думала шутить, — возражает его жена. Очевидная ложь, даже трудно предположить, что она этого не понимает. Но она не понимает. — Я просто пытаюсь помочь тебе. — Похоже, она сама в это верит. — Просто надо быть внимательнее.

— Я достаточно внимателен. Просто мне здесь нечего делать. И мне неприятно быть рядом с тобой.

Дилан хватает коробку с ланчем и переворачивает ее вверх дном. Все вываливается на пол, и это приводит его в полный восторг. Теперь он может поиграть с бутербродами, бутылками и хрустальными стаканами, которые упаковала их кухарка, — кто захочет пить кока-колу, разлитую в Сент-Луисе, из бумажных стаканчиков?

Джекки не реагирует на безобразия Дилана — настала пора ее мужу спуститься с высот режиссуры и проявить обычные человеческие качества. Пусть теперь сам повозится с ребенком. Со своим собственным сыном, которого она в муках рожала для него.

Бигл и рад бы отреагировать, но в руках у него текущая ручка и он не может найти колпачок. A это подарок какого-то студийного босса, который надеялся, что, когда он в следующий раз пригласит Бигла, тот подпишет договор этой самой чертовой ручкой и произнесет какую-нибудь глупость вроде: «Вы мне подарили эту ручку, и я специально приберегал ее для такого момента». Абсолютная глупость, но имеющая очень большое значение. Он знал это от собственной матери. Кроме этого, он знал по собственному опыту, что стоит ее сейчас куда-нибудь положить, и она покатится, упадет на пол, провалится в щель и исчезнет в недрах земли, и дело кончится тем, что какой-нибудь уборщик получит в дар эту страшно дорогую ручку. Правда, без колпачка. В карман он тоже не мог ее положить, так как она текла и на пиджаке тут же образовалась бы огромная клякса — а он по-прежнему не имел понятия, отстирываются ли эти чернила.

И он с немой мольбой смотрит на жену. Он вводит ее лицо и понимает, о чем она думает. И зачем он только женился на кинозвезде? Неужели только из-за того, что ее задница была разрекламирована точно так же, как когда-то волосы Фарры Фосет? Почему было не выбрать какое-нибудь скромное, нетребовательное существо, которое могло бы о нем заботиться! Которому были бы нужны только дом, ребенок и муж и которое занималось бы с ним сексом тогда и так, как этого захочет он!

Дилан придерживает рукой бутерброд и стаскивает с него пергаментную обертку — их кухарка никогда не пользовалась полиэтиленом, никогда, — а другой рукой тянется к бутылке с кока-колой. Это одна из тех старомодных бутылок изогнутой формы, повторяющей женский силуэт, с выпуклыми буквами на стекле, — истинный символ Америки!

У Бигла только одна свободная рука — левая. И он делает ею что может. Он обхватывает сына и, приподняв, оттаскивает его в сторону от устроенного им разгрома. Но Дилан крепко держится за пергамент, и тот начинает разворачиваться, так что, когда отец окончательно поднимает его вверх, бутерброд вываливается наружу. Иногда бутерброды падают маслом вверх, а иногда нет. На этот раз нет. Индейка, овечий сыр, кусочки помидоров и домашний майонез — все оказалось на грязном, липком, заразном полу ложи, которую абонировала студия Диснея на стадионе «Доджер».

Дилан начинает хныкать, так как хочет бутерброд.

А Джекки только радуется, что раз в жизни ее муж вынужден заниматься тем, чем она занимается ежедневно. Хотя на самом деле она занималась этим лить в те краткие промежутки, когда одна нянька была уже уволена, а другая еще не взята на работу. Что, впрочем, случалось довольно часто, так как она хотела, чтобы у ее сына было все самое лучшее. И иногда поиски следующей няньки затягивались на целую неделю.

У Дилана было прекрасное чувство формы, и он понимал, что бутылку кока-колы нельзя использовать в качестве меча или пики: она слишком объемная. И слишком широкая. И совершенно очевидно, что ею нельзя ни рубить, ни колоть. Зато ее можно использовать как молоток или дубинку. И поэтому не переставая оплакивать свой упавший завтрак, он довольно энергично опускает бутылку на голову своему отцу.

Но, к своему огромному огорчению, промахивается.

Бигл пытается выхватить у него бутылку, не выпуская при этом ручки.

Джекки с отвращением взирает на размазанную по полу пищу и размышляет, хватит ли у ее мужа ума подобрать ее, прежде чем Дилан начнет ее есть. Она готова поспорить на платье в семь тысяч восемьсот долларов, что не хватит. Она готова сама заплатить за него, если хватит, или вовсе отказаться от покупки.

Расстроенный промахом, Дилан запускает бутылку в отца, но тот успевает уклониться, хотя это довольно сложный маневр, ведь он по-прежнему держит Дилана и ручку. Он наступает на упавший бутерброд и поскальзывается. Бигл любит своего сына и поэтому бросает наконец ручку, подхватывает ребенка и падает так, что тот остается невредимым. Зато сам он получает вполне ощутимый удар. Неопасный, но зато довольно болезненный.

Бутылка вылетает из ложи и падает на поле, чуть не попав по голове подавальщику бит, который почему-то находится совсем не там, где должен. Мальчишка поднимает голову, чтобы выяснить, откуда в него был запущен этот опасный снаряд. И несколько соседей Бигла указывают на диснеевскую ложу как раз в тот момент, когда сам Бигл поднимается на ноги.

— Тупая, безмозглая скотина! Чтоб ты сдох! Ненавижу твою самодовольную харю! Вам всем уже давно пора вымереть, как мамонтам! Сейчас возьму эту бутылку, залезу и воткну ее тебе в твою чертову задницу! — произносит подросток — именно такое красноречие у нас всегда ассоциируется с американским досугом — и с угрожающим видом поднимает вверх бутылку. И только тут он понимает, что произошло на самом деле. — О! Черт возьми, Сент-Луис! Прости, чувак. Ты, наверное, здорово хряснулся! Передай от меня привет своему сынку. Скажи, что я сохраню его бутылку.

— Это ты во всем виновата! — сдавленно произносит Бигл, изо всех сил стараясь не выругаться в присутствии ребенка.

— Ты не можешь справиться со своим сыном, а виновата в этом я?! Посмотри, на что ты похож! — и она выставляет вперед подбородок, окончательно выводя его из себя. Живи он в другую эпоху, более примитивную и честную, он бы ее попросту убил за это.

— Это ты придумала устроить семейный выезд. Большое спасибо. Мне все очень понравилось, — насмешливо произносит он с мерзкой мальчишеской интонацией. — Я беру выходной день, чтобы тащить своего сына туда, куда ему совершенно не хочется и где мне совершенно не интересно. Думаю, это еще одна блистательная мысль, подсказанная тебе твоей мамочкой.

— Я просто пыталась помочь тебе, — говорит Джекки. — Я хотела, чтобы ты совершил какой-нибудь мужской поступок, который поможет тебе наладить отношения с сыном. В котором, в отличие от тебя, мужские черты ярко выражены. Ты и так совершенно не проводишь с ним времени. Если тебе не понравилось мое предложение, почему бы тебе самому было что-нибудь не предложить? Ты должен уделять время семье.

Все это время Дилан вертится в руках отца, пытаясь спуститься вниз.

— Хорошо, — говорит Бигл, опуская его на пол. И Джекки наблюдает за тем, как ребенок устремляется к остаткам бутерброда, вдавленным в грязь ногами мужа. — Это ты так подстроила, — заявляет Бита, — чтобы все это превратилось в кошмар.

— Я ничего не подстраивала, — парирует Джекки. Конечно, она ничего не подстраивала. Она старалась, чтобы все было как можно лучше. Просто ее мужа было необходимо проучить. Если бы он был внимателен, ничего бы этого не произошло. Так ему и надо.

— Ты даже не хочешь, черт побери, понять…

— Следи за своим языком в присутствии ребенка!

— Рыбенка… — передразнивает ее Бигл.

— Как ты отвратителен! — огрызается она.

Дилан начинает соскребать с пола индейку, которая уже прилипла к густой черной массе, в которую иногда превращается сода. Она отрывается вместе с прилипшими к ней непонятными ошметками серого и коричневого цвета. К тому же от нее исходит слабый аромат чистящих средств. И Дилан с огромным аппетитом запихивает все это в рот.

— Так я и знала! — восклицает Джекки, пытаясь вытащить эту гадость изо рта сына. — Я знала, что ты даже не почешешься все это убрать!

— Убрать?

— Да! Убрать остатки бутерброда. Я что тебе, прислуга?! Кто, интересно, это должен был убрать?

И тут Бигл понимает, что он, еле пережив падение, а потом ругательства со стороны игрока, еще должен был думать о бутерброде, размазанном по полу.

— Я… я… — заикаясь, начинает он.

— Потому что я женщина, а ты мужчина. Я умею самостоятельно зарабатывать и не собираюсь становиться для тебя домашней хозяйкой.

— Что происходит? — в полуобморочном состоянии спрашивает Бигл.

— Я тебе объясню, что происходит! Твой сын поедает грязное дерьмо, которое он соскреб с пола общественного стадиона. Пол общественного туалета, и то, наверно, чище. А ты даже не обращаешь внимания!

— Джекки, заткнись! — говорит Бигл.

— Нет, не заткнусь.

— Ну еще бы. Ты же просто не способна на это.

— Может быть, сам заткнешься?

И они ввязываются в классическую семейную склоку, мало чем отличаясь от обычных людей, не обладающих ни их славой, ни их богатством. Наконец Джекки хватает сына и ключи от машины и выходит вон, оставляя Бигла там, где ему вовсе не хочется быть.

Какое облегчение! Он предпочитает остаться на месте, чтобы, не дай бог, случайно не встретиться с ней снова. А ведь считается вроде, что бейсбол оказывает на зрителей терапевтическое воздействие.

Ничего подобного. Он разворачивает сэндвич не уничтоженный Диланом. На вкус довольно странно, но вполне съедобно. Он оглядывается по сторонам — тысячи людей наблюдают за происходящим на поле. Человек в соседней ложе, похоже просто счастлив. Он курит большую сигару и совершенно не стыдится того, что табак доставляет ему удовольствие. Более того, хоть он и находится на стадионе, он еще и слушает трансляцию матча по радио. Его зовут Табби Бейлис. Он, бывший агент Администрации по контролю за применением закона о наркотиках, торговал конфискованными наркотиками и прикарманивал деньги дилеров. После чего удачно вложился в плантации сахарного тростника на Гавайях. Из которых японский предприниматель создал поля для гольфа в пятнадцать, шестнадцать и семнадцать лунок.

— Можно, я вас кое о чем спрошу? — говорит Бигл.

— Валяй, — отвечает Табби.

На самом деле Бигл хочет узнать у него секрет счастья. Но он задает другой вопрос:

— Как это получается, что люди начинают любить бейсбол? Как это происходит? Я кинорежиссер и всегда стараюсь насытить фильмы действием, которое все нарастает, разрешаясь в самом финале. Чтобы было ритмичное, поступательное движение. И вдруг… — он указывает на поле, — вот это. Я этого не понимаю.

Табби выпускает изо рта пару густых колец дыма и принимает философский вид воплощенного Будды. Возможно, посланного в этот мир, чтобы передать Биглу определенное сообщение.

— Ах, бейсбол, — говорит он. — Бейсбол не предполагает действий. Это игра возможностей и скрытой энергии. Когда-то я был полицейским. Когда работаешь в полиции, приходится тратить массу времени на ожидание и наблюдение. Постоянно изобретаешь ходы, надеясь застать жертву в таком положении, когда ты сможешь на нее наброситься. Ты когда-нибудь увлекался охотой?

— Нет, — отвечает Бигл.

— Да, ты не похож на человека, способного на убийство. Хотя кто знает, — пожимает плечами Табби. — В любом случае — будь то дичь или человек, — когда ты врываешься к какому-нибудь мексиканцу, у тебя огромный прилив адреналина. Но это не главное. Точно так же никогда не стремишься к оргазму, занимаясь любовью. Средненький я философ, правда? Хочешь сигару?

— Конечно, — отвечает Бигл. Он не курильщик, но сейчас ему кажется, что если Будда любил табак, то, может быть, действительно в нем заключен секрет счастья.

Табби вынимает из кармана сигару и передает ее через ограждение Биглу.

— Так вот, относительно возможностей. Потенции к действию. Пойдет ли она с тобой или надерется и останется — что она выберет? Ты находишься в постоянном движении, и она находится в постоянном движении… — он делает круговое движение руками так, что они скользят друг вокруг друга как два хищника.

Бигл снимает с сигары целлофан. Она невероятно напоминает фаллос и не может не вызвать у него восхищения, ибо своим он похвастаться не может.

Табби достает из кармана большую кухонную спичку с красно-белой головкой.

— Терпеть не могу бутан.

И зажигает ее о ноготь. Она вспыхивает, распространяя вокруг себя добрый старый запах серы и напоминая о преисподней. Табби перегибается через перегородку и протягивает ее Биглу.

— Вот почему люди перестают трахаться после свадьбы, — говорит он. — Потому что все дело не в результате, а в предчувствии и возможностях. Вот и бейсбол — это игра предчувствий и возможностей.

Бигл вбирает дым в легкие. У него сочный и в то же время отталкивающий вкус. Однако сама поза с сигарой в руке настолько кинематографична, что уже одно это доставляет удовольствие. Постепенно он начинает расслабляться, и у него возникает чувство мужского братства. Только глянь, чем там мальчики занимаются на задворках.

— Хороший комментатор, — замечает Табби и увеличивает громкость. — Вот послушай. Игрок на второй базе находится в выгодном положении, игрок с битой ограничен основной базой, счет два — один, лучше бы ему не вставать за подающим, если он останется впереди, то тот сможет его достать — это хороший питчер.

Табби выдувает кольцо дыма.

— Усек?

Бигл, слегка одурманенный табачным дымом, тоже пытается выдуть колечко. Но у него не очень-то получается.

— Нет, — отвечает он.

— Когда счет будет один — два, подающему придется делать срезку. Его потенциальные возможности изменятся. Когда подающий будет бросать мяч, он окажется сзади. И тогда игрок с битой сможет тоже немного отступить, и у него появится выбор. Подающему же придется быть более точным и метким, иначе он рискует получить пробежку. Чувствуешь, как меняются потенциальные возможности?

— Да, понял, — отвечает Бигл. И он, кажется, действительно начинает понимать. Он кивает и начинает различать действие в полном бездействии. Он снова вдыхает дым сигары, шум в голове становится сильнее, и вдруг он понимает что-то очень важное о режиссуре действительности. Он вспоминает о том, как однажды был в Нью-Йорке как раз в то время, когда «Мерс» играли в плей-оф с «Хьюстон астрос». Это был долгий матч — казалось, он будет длиться вечно. Он был настолько долгий, что нарушил нормальное течение жизни: нью-йоркцы превратились в заядлых болельщиков, толпились у телевизоров, стоящих в витринах магазинов, или у мини-экранов переносных телевизоров, расположенных на задних сиденьях лимузинов; прохожие обращались к совершенно незнакомым грузчикам — потому что у грузчиков всегда включено радио — с вопросами: «Какой счет? Что происходит? Какие новости?», словно речь шла о военных действиях.

И действительность текла в таком же замедленном ритме, как игра в бейсбол. Даже полный покой казался действием. Потому что во время ожидания накапливались или рассеивались силы.

— У тебя еще есть кока из Сент-Луиса? — спрашивает Табби.

Глава 19

Все очень напоминает «Красотку», за тем исключением, что я исполняю роль Джулии Робертс, а Мэгги — роль Ричарда Гира. Мы начинаем в десять, и к двенадцати я уже готов. Я еще никогда не видел ее такой беззаботной, игривой и веселой. Всем продавцам она сообщает, что я ее личная игрушка, выпущенная специально для девочек, чтобы ее можно было одевать и раздевать. Это каждый раз заставляет меня покрываться краской. Я начинаю возражать, но Мэгги заявляет, что мне, столь мужественному, нечего опасаться и я должен уступить ей, потому что в душе она остается маленькой девочкой. Что вполне вероятно. Слышать это гораздо приятнее, чем если бы она заявляла, что это ее деньги и что я должен выглядеть прилично, если хочу, чтобы нас видели вместе. Впрочем, она и не говорит этого. Поэтому я позволяю ей выбирать одежду, а целой веренице странных продавцов, говорящих со всеми возможными акцентами, разглядывать и измерять меня, чтобы определить, что больше всего мне подойдет.

Лично я считаю, что камуфляж и винтовка М-16. Синий костюм из универсама «Сирс», который можно носить годами, белая рубашка и полицейские ботинки. Пара свободных и удобных свитеров, в которых можно сутками сидеть в «форде» и вести наблюдение. На мой взгляд, мне подходит именно это.

На самом деле я ворчу только потому, что, по-моему, она этого ждет. На самом деле все это мне очень приятно.

Мы устраиваем легкий ланч в одном из заведений, места в которых нужно заказывать за два-три месяца. Если вы, конечно, не Магдалина Лазло, Джина Роулендс или Дэвид Хартман: тогда вы просто заходите, и там уже откуда-то знают, что вы придете, и вас ожидает накрытый стол. Я заказываю сэндвич: тунец с майонезом, салатом и помидором, хотя все эти продукты здесь называются: иначе. И еще нам приносят бутылку воды за восемь долларов.

После ланча Мэгги отвозит меня к Ямато и оставляет меня с высоким стройным японцем Иго — истинным художником в своей профессии. Его кисти принадлежат несколько картин, украшающих стены, он также автор дизайна некоторых пиджаков. Философия Ямато такова: «Мы являемся произведениями искусства, все и каждый. И для меня одевать человека — акт творчества, не менее глубинный и значимый, чем наложение краски на холст», поэтому все продавцы Ямато владеют психологией цвета и ткани и создают произведения искусства, достойные всеобщего обозрения. Цены нигде не указаны.

Ито подводит меня к целой коллекции пиджаков. Многие из них сделаны из таких материалов, о которых я даже никогда не слышал. Затем он вручает мне набор цветных карточек и просит, чтобы я расположил их в порядке предпочтения.

Я оборачиваюсь и вижу Джека Кашинга. Он стоит с Томом Беренжером и тоже рассматривает пиджаки. Рядом с ними два других продавца — Хиро и Никио. Хиро занимается керамикой, Никио — пластической скульптурой.

Мы с Джеком замечаем друг друга одновременно.

Прошло около шестидесяти часов с тех пор, как я вынес его из дома и усадил на асфальт рядом с машиной. Мы смотрим друг на друга одну секунду, две, и он улыбается. Широко и искренне. А потом направляется ко мне и протягивает руку. Я пожимаю ее.

— Прости, старик, — говорит он. — Я не знал. О вас с Мэгги.

— Все нормально, — вежливо отвечаю я. — Мы сами не знали. До того самого часа.

— Так иногда бывает. Иногда это лучше всего.

— Да, все происходит мгновенно, — соглашаюсь я. — И очень сильно бьет по мозгам.

— Точно так же, как это делаешь ты, — добавляет он, и мы оба улыбаемся. Самое поразительное, что он делает это абсолютно искренне. — Ты знаком с Томом?

Естественно, нет. Он окликает Тома и знаками подзывает его к нам.

— Я хочу тебя кое с кем познакомить, — говорит он Беренжеру. — Это Джо Броз. Я правильно произношу имя?

— Да.

— Джо и Магдалина Лазло… — он пытается подыскать верное слово.

— Влюблены друг в друга, — помогаю ему я.

— Так я по крайней мере слышал, — продолжает Джек. — Но я терпеть не могу сплетен. Джо занимается охранным бизнесом, — говорит он Беренжеру.

— Рад познакомиться, — говорит Беренжер, делая вид, что ему это очень интересно.

— Я также, — отвечаю я и с видом провинциала добавляю: — Вы мне очень понравились во «Взводе».[45] — Это действительно одна из его лучших картин. По крайней мере на мой взгляд. Нравится вам Оливер Стоун или не нравится, но он умеет добиваться настоящей игры от своих актеров.

— Спасибо, — с отсутствующим видом отвечает он и смотрит на меня, пытаясь определить мой возраст. Или оценивая мою стрижку. — Вы ведь воевали?

— Да, — отвечаю я. — Воевал.

— И имеете награды?

Поразительно. Для меня этот мир в новинку, и я еще не привык к нему. Не прошло и двух дней с тех пор, как у нас все началось с Мэгги, а они уже знают, кто я такой, чем занимаюсь, знают, что я ветеран и при желании могу нацепить на грудь медали. В моем мире человек может развестись, а ты узнаешь об этом только через пару лет.

— Ты знаком со Стоуном? Вам надо познакомиться, — говорит Беренжер. — Он до сих пор занимается вьетнамскими делами. Так, значит, я действительно понравился тебе во «Взводе»?

— Ты был просто великолепен.

— Ты считаешь, мы все сделали правильно? Ты ведь был там. Как я старался, чтобы все было точно. Но, естественно, я все получал из вторых рук и полностью зависел от того, что мне рассказывали другие люди.

— Да, думаю, все довольно точно. Но каждый воспринимал Вьетнам по-своему.

— Мне нравится играть персонажей, которые находятся на пределе, — говорит он. — У них более сильный и ярко выраженный характер, есть какая-то необычность.

— Лично я ничего необычного в нем не нахожу, — приступаю я к созданию собственной легенды.

— Нет?

— Нет. Просто я отождествил себя с твоим героем.

— Вот! — восклицает Ито. — Я нашел, — он держит в руках пиджак. — Шестьдесят процентов шелка, тридцать три процента вискозы и семь процентов шерсти.



Когда мы возвращаемся домой, машина битком набита коробками. В основном все это для меня — носки, боксерские шорты и бикини, галстуки, носовые платки, шесть пар туфель, шляпы, ремни, халаты, футболки, свитера. А остальное должно поступить еще позже, после подгонки. Несколько компакт-дисков с Рэем Чарльзом и Бобом Диланом — кантри для тех, кто не любит сельскую местность. Мэгги принимается сдирать упаковки с таким счастливым видом, словно она пятилетняя девочка, разбирающая подарки на собственном дне рождения. Через пять минут вся гостиная завалена паркетами, коробками, упаковочной бумагой, этикетками и горами одежды стоимостью в несколько тысяч долларов.

— Покажись-ка мне в этом, Джо… А теперь примерь этот галстук с этой рубашкой. А теперь галстук с этим ремнем и той рубашкой. Просто подержи галстук, не затягивая его, а ремень можешь не продевать в брюки… Какой у тебя мужественный и серьезный вид! Ну давай улыбнись. Это же так весело! Я хочу посмотреть, как на тебе сидит это бикини. Вот это шелковое. И перестань заливаться краской. И избавь меня от своих мизантропических заявлений. Множество гетеросексуалов носит шелковое белье… Ну хорошо же, раз ты отказываешься их надевать, я сама их надену, — и она начинает стаскивать с себя рубашку. — Закрой глаза. Я знаю, что ты подсматриваешь, — А я и вправду подсматриваю. Она выскальзывает из джинсов. — Отвернись. — Я послушно отворачиваюсь. Она что-то напевает себе под нос. — Ну вот, — говорит она. — Можешь повернуться. — Я поворачиваюсь. Она похожа на маленькую девочку, которая натянула на себя папину одежду. Боксеры, халат, галстук и ремень, волосы убраны под шляпу, на ногах — мужские туфли. Конечно, она не ребенок, но все это выглядит смешно и забавно, а главное — невероятно сексуально.

Она подходит к зеркалу и подрисовывает себе усы. Тоненькую полоску.

— Ну и как, на твой взгляд, что подумают люди?

— Если ты и дальше будешь покупать мне шмотки, они решат, что я использую тебя. Немедленно это прекрати.