Кэри надела лосины с резинкой под ступней, те, что изначально придумали для катания на лыжах, ярко-синюю тунику с тугим поясом и пончо с кисточками. Она явно нервничала, глаза казались уставшими. Я поняла, что лгала, когда говорила, будто простила ее, но больше лгать не буду. Мы были подругами, пока в последние годы нашей юности между нами не встал Дэниэл. Мне показалось, будто что-то перечеркнуло те годы. Передо мной стояла прежняя Кэри, и, если на то пошло, я тоже стала прежней. В каком-то смысле — вернулась наша молодость, как она хотела.

Я поцеловала ее. Она отшатнулась, но когда мы прошли в гостиную, бросилась ко мне и поцеловала в щеку.

Сегодня я, наверное, плохо соображала. Я долго не могла понять, что случилось, почему я больше не злюсь на нее, почему она снова мне нравится. Мы поехали в Хэкни, осматривали дом Роперов, переходя из комнаты в комнату. И когда мы добрались до той, где жила и умерла Лиззи, я неожиданно все поняла.



Когда решили делать фильм о Ропере, возник вопрос, где снимать сцены убийства — на вилле «Девон» или найти другой дом. Вилла «Девон» сохранилась, как и дом Асты на Лавендер-гроув. Хотя я ни разу его не видела. Я сказала Кэри, что разумнее всего снимать это именно там, где все произошло, и большая удача, что дом не разрушили.

— О! — воскликнула Кэри. — Ты так говоришь, потому что не знаешь всех тонкостей телевизионной кухни, как знаю их я. Иногда другое место подходит больше, несмотря на то, что события происходили не там.

— Ты имеешь в виду, что вы перекраиваете историю?

— Иногда приходится приглаживать некоторые события, — ответила она. — Только подумай, какие ужасы там произошли, — я не собираюсь все это показывать. Хочу исключить неприятные вещи.

— Вилла «Девон» неприятна?

— Еще не решила. Я ее не видела. Но я знаю, что это большой великолепный дом, хотя он знавал и лучшие дни, еще когда Мэри Гайд въехала в него. Однако это не то место, где людям хотелось бы жить.

Тогда на этом разговоре все и закончилось. Поддавшись порыву, я обещала, что поеду с ней, хотя до сих пор говорила, что мне это неинтересно.



Теперь совсем другое дело. Мое отношение к ней изменилось, и я не возражала провести день в ее компании. Сейчас, когда я поняла, кем считала себя Свонни в последние годы, пусть даже нет никакой вероятности, что это правда, мне захотелось увидеть дом, где жила маленькая Эдит.

Кэри как продюсер предполагаемого сериала уже встречалась с хозяином первого и цокольного этажей виллы «Девон», а также с хозяином квартиры на втором этаже. Третий и четвертые этажи временно пустовали, владельцы уехали в Марокко, но у жильцов нижнего этажа был ключ, и они обещали показать комнату, где обнаружили тела Лиззи и Мэри.

Кэри не ошиблась, говоря, что дом великолепен. Это была бы величественная постройка, но запущенная территория вокруг портила вид. Хорошо сохранились терраса в стиле викторианского классицизма, которую скорее можно ожидать увидеть в Бейсуотере, высокие подъемные окна, гладкий оштукатуренный фасад, ступеньки перед входной дверью внутри портика с колоннами. Но виллу «Девон» переименовали в «Девон-корт», и на входной двери теперь красовались три звонка. Я начала понимать, что имела в виду Кэри, говоря о неприятных вещах, как только женщина, представившаяся Брендой Кёртис, позволила нам войти в ее квартиру. Едва за нами захлопнулась входная дверь и улица с ее шумом осталась за ней, нам показалось, что мы попали в один из многоквартирных домов, расположенных по соседству с домом Свонни на Виллоу-роуд.

Холл выглядел многообещающе. Здесь до сих пор в первозданном виде сохранился красный мраморный пол, описанный Вард-Карпентером в своем очерке, не изменилась и балюстрада лестницы. Деревянные панели на стенах тоже остались с прошлого века, их по-прежнему украшала резьба из стилизованных листьев и цветов. Но их, конечно, выкрасили в белый цвет, который Мэри Гайд сочла бы уместным лишь в ванной, и нетронутыми остались только перила из красного дерева. В квартире Бренды Кёртис и ее мужа, где раньше были две большие комнаты, из которых сейчас сделали три, мы чувствовали себя словно в современном доме, построенном в неогрегорианском стиле, с арками, альковами, нишами и неуместной узкой лестницей, ведущей на цокольный этаж, которым также владела чета Кёртисов.

— Не думаю, что захотела бы жить на третьем этаже, — сказала миссис Кёртис, когда мы спускались вниз, где раньше была каморка Флоренс Фишер. — Хозяева — мистер и миссис Мэннеринг — надолго уезжают, возможно их это не беспокоит. К тому же у них была навязчивая идея сохранить все вещи того времени. Там, конечно, все отремонтировано, но они ничего не поменяли. Они спят в той самой комнате, понимаете? — Она многозначительно посмотрела на нас. — Ну, в той, где нашли тела. Я бы не стала.

Мы пробормотали что-то вроде:

— Да-да, конечно, мы тоже.

— Когда мы приехали сюда семь лет назад, внизу все оставалось, наверно, как при Ропере, когда он здесь жил. Цокольным этажом владела старая женщина. Она жила здесь одна с тридцати лет до самой смерти, но не думаю, чтобы хоть раз побелила стены. Все было не так, как сейчас. У нее на кухне царил беспорядок, прямо как при Мэри Гайд. Когда мы приехали, здесь была уйма черных тараканов. А еще маленькая комнатка, не больше стенного шкафа, где спала та бедная служанка. И буфетная в этом углу, ближе к наружной стене. Представляете, там все еще стоял котел для мытья посуды, ужасный глиняный котел с деревянной крышкой. Агент сказал, что это коллекционная вещь, как и кухонная плита, но мы все выбросили. Теперь здесь просторно, много воздуха, так что вы не сможете представить, что здесь было.

Французское окно кухни выходило в сад, обнесенный стеной. Сад зарос цветами, на краю пруда, между двумя каменными вазонами с лавровыми деревьями, сидел полосатый кот. Казалось, только стены сада остались прежними. Высотой десять футов, из коричневого кирпича, почерневшего от давнишней копоти. Сохранилась и клумба, где полиция нашла хлебный нож. Сейчас на ней теснились карликовые хвойные деревья.

Эдит не выходила у меня из головы, но женщина права. Представить, что она сидит за столом, ест кашу, в то время как служанка суетится рядом, в этой кухне просто невозможно. Вероятно, раньше в ней было газовое освещение, так как даже июльским утром сюда почти не проникал дневной свет. Но вероятно, что здесь были еще окна, одно или два. Однако и это трудно представить.

Прежде чем подняться на второй этаж, мы постояли у подножия лестницы, после того как с радостью оставили миссис Кёртис в ее квартире. Я думала об Эдит, пытаясь представить, как она карабкалась вверх по этим ступенькам в последний раз, с трудом преодолевая их на своих коротеньких ножках, а потом исчезла из виду, добравшись до верхнего этажа.

Мы прошли уже половину пролета, когда владелец второго этажа, видимо услышав наши шаги, появился на площадке.

— В это время вы ее не увидите, — сказал он.

— Кого не увидим? — спросила Кэри.

— Эдит.

По нашим округлившимся глазам он понял, какой эффект произвели его слова, и порадовался этому:

— Шутка, леди, просто шутка. Не смотрите так испуганно. Лично я никогда ее не видел, а живу здесь уже десять лет.

— Привидение?

— Так говорят. Миссис Мэннеринг клянется, что видела ее однажды. «Разбавляйте водой получше», — вот что я ей сказал. «Вы с ума сошли, — ответила она. — Вы же знаете, я не пью. Но я видела ее на лестнице прошлой ночью, я выходила незадолго до полуночи». — Видимо, он рассказывал эту историю не один раз и, похоже, выучил все наизусть. Пожилой джентльмен, он жил в одиночестве и, надо думать, сделал пересказ этой истории о собственном домашнем привидении лучшим развлечением в своей унылой жизни. — «Я была внизу в холле, — говорила она мне, — и когда посмотрела вверх, увидела, как ребенок карабкается по ступенькам».

— А что было дальше? — спросила Кэри.

— Ничего. Миссис Мэннеринг сказала, что привидение исчезло за поворотом, и больше она его не видела. Если хотите знать точнее, привидение повернуло направо. Миссис Мэннеринг уверяла, что видела его еще раз, а затем эта миссис Кёртис, что живет внизу, тоже что-то видела. Она так завопила, хоть и не сказала почему, и теперь больше никогда не выходит за порог своей квартиры, когда стемнеет.

Все это очень понравилось Кэри. Могу предположить, что она черпала из его рассказа идеи для своего фильма. Я порадовалась за нее, и мысленно очень тепло пожелала ей удачи. Именно тогда я поняла, что мы снова друзья. Меня больше не тревожил Дэниэл. Ни он, ни воспоминания о нем, ни то, что Кэри увела его у меня. Его образ потускнел, он стал для меня просто человеком, которого я когда-то знала. Ее участие во всем этом больше не имело значения, потому что теперь у меня был Пол.

Я взяла Кэри под руку. Похоже, она не удивилась и сделала то, что обычно делают люди, когда им нравится, что вы держите их под руку, — прижала мою руку локтем к талии. Может, ей показалось, что история о привидении напутала меня? Мы вместе прошли в квартиру, в спальню, которая прежде была комнатой Эдит. Мистер Вагстафф гордо стоял рядом, радуясь, что от прошлого здесь ничего не осталось. В окнах появились двойные рамы, стены оклеены обоями персикового цвета с бархатистыми выпуклыми розами.

Третий этаж был совсем другим. Миссис Кёртис вновь оказалась права, здесь мало что изменилось с прежних времен. Большинство вещей бережно сохранили, а что не удалось сберечь, заменили точными копиями. Все светильники выглядели, будто работают так же, как в конце девятнадцатого века. Настольные лампы переделали из керосиновых, на люстре установили плафоны из травленого стекла, какие обычно использовали в газовых светильниках. Рейки, на которых крепили картины, тоже остались на прежних местах, но я сомневаюсь, что роспись на потолках этого этажа в виде цветов и фруктов сохранилась с прошлого века. Скорее всего, она появилась уже при Мэннерингах.

На верхнем, четвертом этаже все было покрыто тонким слоем пыли.

— Вряд ли поддерживать здесь чистоту входит в обязанности мистера Вагстаффа, — шепнула мне Кэри.

Было душно, пахло пылью, тряпками и бумагой, как всегда пахнет в помещении, которое давно не проветривалось.

Мэннеринги заполнили комнаты всяким хламом рубежа веков, среди которого выделялось несколько неплохих предметов эпохи короля Эдуарда. Черный кожаный диван, набитый конским волосом, очень напоминал диваны из вокзального зала ожидания. На нем, должно быть, можно сидеть, только ухватившись за подлокотники, иначе соскальзываешь. Малиновые бархатные портьеры выглядели так, словно нуждались, чтобы здесь появилась Флоренс Фишер и выколотила их одним из сваленных тут же веников. Все стены увешаны старыми фотографиями и сепиями в искусно выполненных рамках. Подобные фотографии можно увидеть в пабах, где хозяин думает, что так положено. Я уверена, что ни одного родственника Мэннерингов на фотографиях нет и, скорее всего, они приобретены в лавках старьевщиков. Но странно думать, что, в отличие от картин, это реальные люди, которые жили когда-то, были чьими-то любовниками, мужьями, женами, матерями и отцами. Они ходили к фотографу, остались довольны или недовольны результатом, а то и просто равнодушны к нему. И вот они, почти сто спустя, висят здесь — своего рода бессмертие, только подозрительное. Ибо тот, кто купил, вставил ваш портрет в рамку и повесил его на стену, сделал так не потому, что вы прекрасны, добры, умны, привлекательны, а потому, что это забавно. И гости, глядя на фотографии, спрашивают: кто эта экстравагантная женщина или тот необычный мужчина? Посмотрите на их одежду, прически. Как вы думаете, они считали, что выглядят красиво?

Кэри сказала мне потом, что не доверяет людям, которые превращают все, что вокруг них, в шутку. Что это за человек, который окружает себя забавными предметами, намеренно отвергает красоту ради развлечения или заменяет удобство гротеском? Устает ли он от этого? А если да, что происходит потом?

Мэннеринги, очевидно, не устали. Но, с другой стороны, они часто уезжали. Вероятно, свежесть шутки возобновлялась при каждом их возвращении. Трудно отказаться от мысли, что они выбрали для своей спальни самую «забавную» комнату, где произошло убийство. И чем еще можно объяснить, что в их квартире все не как у людей? Например, гостиную они устроили на верхнем этаже, который Мэри Гайд запирала.

Мы с Кэри переглянулись. Она состроила гримасу. Перед нами на стене висел портрет Ропера, рядом — портрет Лиззи. Это были фотографии из отчета Вард-Карпентера, только увеличенные и в рамках с красивым орнаментом. Белое хлопчатобумажное покрывало лежало на кровати с латунными спинками. Без сомнения, это точная копия кровати, на которой нашли тело Лиззи. На окнах темно-розовые занавески, отделанные кружевом. На каждой прикроватной тумбочке с мраморным верхом стояла лампа в форме лилии в стиле модерн. Подобные светильники можно купить в любом супермаркете.

— Вы знаете, кто эти двое? — спросил мистер Вагстафф, указывая на портреты, и довольно хихикнул.

Вероятно, он тоже находил их забавными. Интересно, большинство людей тоже сочли бы это развлечением? Но его следующая фраза отвлекла меня от этих мыслей:

— Два года назад пожилая леди и два молодых человека заезжали посмотреть эту квартиру. Ее очень заинтересовали фотографии. Она даже хотела их купить, но я сказал, что это не мое. Она спросила, не могу ли я попросить об этом мистера и миссис Мэннеринг, и я ответил — непременно, когда они будут дома. Но я этого так и не сделал. Я не воспринял это всерьез — леди была немножко… — Он покрутил пальцем у виска. — Ну, вы меня понимаете.

— А как она выглядела?

Он посмотрел на меня с подозрением:

— Высокая, очень худая. На ней была шляпка, таких леди давно уже не носят. Вы что, с ней знакомы?

Значит, Свонни, Гордон и Обри были здесь, а не на Лавендер-гроув. Я в этом была уверена. Они приезжали сюда, в дом Ропера.

— А как она с вами познакомилась?

— Думаю, когда она вошла в холл, миссис Кёртис отправила ее ко мне наверх. Она спросила, можно ли посмотреть верхние этажи, и я ответил: «Почему нет?» Знаете, она была не первой. Люди приходят сюда время от времени, и мистер и миссис Мэннеринг не возражают. У лестницы она остановилась и сказала, что у нее артрит, поэтому один из молодых людей помог ей подняться.

Свонни решила, что это фотографии ее родителей. Неудивительно, что она захотела их купить. Щемящее чувство жалости к ней охватило меня. Я представила, как она стоит здесь, где сейчас и мы, пытается сравнить свои черты лица, какими они были раньше и какие сейчас, со ртом, носом, глазами, волосами людей, которые серьезно, без тени улыбки, смотрят на нее с пожелтевших, поблекших фотографий. Фотографий, которые она так и не получила, потому что мистер Вагстафф не воспринял ее всерьез.

Мне вдруг пришла в голову мысль, показавшаяся ужасной:

— Ей вы тоже рассказали историю о привидении?

— Конечно, — улыбнулся он. — Я подумал, что ей понравится.

Вероятно, он постоянно рассказывал эту историю людям, «которые приходили время от времени», в лучших традициях гида замка Холируд, который всегда обращал внимание туристов на коричневое пятно на полу, говоря, что это кровь Риццио.^[35]

— Ей понравилось?

— Она не поверила. Сказала, что это невозможно, потому что живые не бывают привидениями, а Эдит жива.

Мы спускались по длинной лестнице, по которой тогда карабкалась Эдит. Никто не знал, как высоко она взобралась. Возможно, не выше второго этажа, где была ее спальня. Возможно, она даже вошла в нее — а что дальше? Могла она выпасть из открытого окна? Но если бы кто-нибудь нашел ее на земле, он наверняка поднял бы шум.

Не исключено, что она поднялась выше. Я попыталась представить, что ее бабушка еще жива, что она уводит девочку подальше от этого места и отдает тому, кто о ней позаботится, а потом умирает.

Мистер Вагстафф был разочарован, что Кэри не предложила ему сразу пятьсот фунтов в неделю за использование его квартиры неограниченный срок. Я восхищалась ее твердостью, когда она отказалась связывать себя и свою компанию какими-либо обязательствами. Я поняла, как мало мы знаем своих друзей в качестве профессионалов, каковы они в работе. Я никогда не видела Кэри с этой стороны — улыбающейся, вежливой и непреклонной.

— Еще ничего не решено. Но поверьте, если мы захотим воспользоваться вашей квартирой, мы сразу сообщим вам об этом.

Когда входная дверь закрылась за нами и мы спускались по ступенькам, она сказала:

— Этого мы никогда не сделаем. Здесь слишком уныло. И его спальня — совсем не то что надо.

— А где другой дом?

Он оказался на Мидлтон-роуд, где жил Пол. Я не сказала об этом Кэри, но идти туда мне расхотелось. Сегодня суббота, Пол наверняка дома и может нас увидеть. Мы договорились встретиться этим вечером, но почему-то не хотелось, чтобы он увидел меня сейчас на своей улице вместе с Кэри.

— Мы можем пойти туда, если хочешь. Правда, провести тебя внутрь без договоренности я вряд ли смогу, но ты можешь сказать мне свое мнение о том, как он выглядит снаружи.

— Нет, давай не пойдем.

— Послушай, Энн. Давай все-таки сходим, это мысль. В конце концов, мы почти рядом. Не тащиться же нам еще раз через весь Хэкни. Такой удобный случай, надо им воспользоваться. Это недалеко, можно пешком дойти. Даже я смогу.

— Кэри, я вот о чем подумала. Вроде бы все они были больны: Мэри Гайд, Лиззи Ропер, потом Флоренс Фишер. Смотри, Лиззи легла в постель в пять, чтобы там с ней ни было. На следующий день заболела Флоренс. Что с ними случилось? Может, какая-то инфекция? Кто-нибудь думал об этом?

— Чем болела Мэри Гайд, нам известно. Она умерла от остановки сердца. А Лиззи, скорее всего, была одурманена этой бромидной дрянью. По-видимому, она и вызывала тошноту, а если принять слишком много, то появлялась сонливость. А он никогда не мог точно рассчитать, сколько она выпьет, — так ведь? Флоренс говорила, что Лиззи иногда клала в чашку три полные чайные ложки сахара. А если предположить, что она выпила две, а то и три чашки?

Я напомнила ей, что Флоренс никогда не пила сладкий чай, так что считать и ее одурманенной гидробромидом нельзя.

— Я часто думала, что Флоренс преувеличивала насчет своей болезни. Не зря Тейт-Мемлинг старался докопаться до сути, когда хотел узнать, что она делала. Она должна убираться в доме, ее для этого и нанимали, а она неделю не поднималась на третий этаж. Видимо, как только хозяева уехали, она разленилась. Но рассказывать об этом на суде не собиралась. Это же был 1905 год, а в то время прислугу, которая не выполняла свою работу, могли обвинить в безнравственном поведении.

— Тогда непонятно, почему она не отнесла поднос с едой наверх, а предоставила это Мэри Гайд. Ведь у нее в этот день болело сердце.

— Наверно, ей стало лучше. Я не знаю всех ответов.

— А полиция когда-нибудь подозревала Флоренс Фишер? Она не могла избавиться от Эдит? Ее хотя бы допросили? Похоже, ее никогда не подозревали, а ведь она последняя видела Эдит живой.

— Я тоже думала об этом. Мне удалось выяснить, что на нее подозрение не падало ни на секунду. Вероятно, она производила впечатление честной и неподкупной девушки, к тому же у нее не было мотива убивать ребенка. Наоборот, она очень любила Эдит. Зачем ей убивать? Даже сейчас, много лет спустя, она по-прежнему кажется сильным и честным человеком.

— А что с ней стало дальше, ты знаешь?

— С Флоренс? Да, кое-что я могу тебе рассказать. У нас целая команда работала над этим. Она так и не вышла замуж за парня, с которым была обручена, никто не знает почему. Когда она давала показания на суде, то уже работала в другой семье, кажется у мистера Самнера в Стэмфорд-Хилл. Она вообще никогда не выходила замуж. Мы собрали на нее целое досье — если хочешь, можешь взглянуть. Но там нет ничего особенного.

— А она еще жива?

— Вряд ли. Ей тогда должно быть больше ста лет. Она умерла в 1971 году, если я правильно помню. Но я могу ошибаться, в последние дни у меня память как решето. У нее была внучатая племянница, это точно. Почти все, что она рассказала, просто восторженный старческий бред. Можешь себе представить: «Ах, какой расчудесной была моя двоюродная бабушка! Какой доброй, бескорыстной!» И все в том же духе. Она была прислугой не всегда. Ей удалось скопить денег, она открыла табачную лавку и долго работала там. Даже стала заметной фигурой в Женской добровольной службе. Есть фотография, где она рядом с маркизой Кловенфорд. Племянница собиралась показать ее мне. Меня во всей этой чепухе заинтересовало только, что тесть леди Кловенфорд стал первым пэром в их семье. И этот маркиз Кловенфорд был генеральным прокурором, как и Ричард Тейт-Мемлинг, обвинитель на процессе Ропера.

— Интересно, знала ли об этом Флоренс? — Я глубоко вздохнула и указала на угловой дом: — Здесь живет мой друг Пол.

Кэри тихонько присвистнула:

— Энн, ты темная лошадка! И ты молчала, не могла сказать? Может, зайдем к нему? Мне бы не помешал кофе.

Будто школьницы. Здесь твой парень живет? Могу я украдкой взглянуть на него?

— Показывай лучше, где тот дом, — сказала я.

Кэри неохотно повела меня к нему. Мы остановились напротив. Интересно, Пол наблюдает за нами?

Как и вилла «Девон», дом был четырехэтажным, с цокольным этажом, но на этом сходство заканчивалось. Он был не такой старый, возведен в начале массовой застройки. Он выглядел непропорционально, что характерно для зданий последнего десятилетия девятнадцатого века. Построенный из коричневого кирпича, грубо оштукатуренный, дом выглядел дешево и уродливо. На фасаде находилось панно из красного и зеленого стекла. Но я поняла, что он больше подходит для «дома Мэри Гайд», чем ее настоящее жилье.

Мы повернули обратно. Пол, конечно, заметил нас и вышел в палисад.

— Какой он красивый, — шепнула Кэри.

Я не удержалась от смеха.

— Что с тобой? — удивилась она.

— Ну, уж этого ты у меня не уведешь! — сказала я и представила ее Полу.

Мы все вместе вошли в дом.

23

Мне и в самом деле не стоило беспокоиться, что Кэри снова уведет у меня любовника.

— Надеюсь, ты не сочтешь меня слишком требовательным, если я скажу, что твоя подруга не очень мне понравилась, — довольно робко произнес Пол.

Однако он преподнес мне и горькую пилюлю, сообщив, что заниматься дневниками в дальнейшем отказывается.

Впрочем, «отказывается» — сильно сказано. Точнее, ему стало неинтересно. Он с удовольствием беседовал о Ропере, читал отчеты Вард-Карпентера и Мокриджа, и даже достал мне полные, без сокращений, материалы процесса из серии «Знаменитые судебные процессы Британии». Они хранились в библиотеке Сената, и у него был туда доступ. Казалось, его заинтересовала и судьба Эдит, он размышлял, что с ней могло произойти, если она осталась жива. Но сами дневники, с которыми он поначалу увлеченно работал, больше его не интересовали. Странно, но разговоры о них будто бы смущали его. Тетради Асты он вернул мне, не сказав ни слова, и когда я предложила ему посмотреть записи двадцатых и тридцатых годов, он только покачал головой и сменил тему. Если бы дневники были всего лишь записями, оставшимися мне от прежнего владельца, то это не имело бы значения. А влюбленность, новые отношения с человеком вовсе не означают, что ты должен делить с ним все. Пол, в конце концов, играет в гольф, Пол играет в шахматы, но ни то ни другое мне не интересно. Но все-таки дневники были не просто семейной реликвией, которая лежит в шкафу. Я стала их редактором, продолжателем дела Свонни, и оно всей тяжестью навалилось мне на плечи. Я все реже занималась авторскими исследованиями и через год после смерти Свонни вообще их забросила.

Дневники не стали всей моей жизнью, как у Свонни, но неизбежно сыграли в ней значительную роль. Я начала делать то же, что и Свонни — обсуждала с издателями новую редакцию, утверждала обложки следующих томов, выбирала иллюстрации, оценивала продажи за рубежом и занималась уймой других вещей. В следующем году предполагалось выпустить дневники за 1935–1944 годы, одновременно английским издательством и Гюльдендэлем. Работы было много, и мне, естественно, хотелось поговорить о ней с самым близким человеком.

Но Пол, такой сердечный, увлеченный, великодушный, всякий раз мягко отказывался. Вежливо и деликатно давал понять, что не намерен обсуждать дневники. Я решила, что они ему надоели. И это вполне нормально. Разве не надоело бы и мне возиться с ними, если бы их не написал человек, которого я хорошо знала, и если бы они не рассказывали об известных мне людях? Но, с другой стороны, почему они не надоедают миллионам, кто продолжает покупать и читать их?

Я запретила себе разговаривать с ним о дневниках, хоть это оказалось трудно, поскольку он часто спрашивал меня, что я делала днем. А поскольку я не домохозяйка, и не любительница бегать по магазинам, и не встречаюсь с друзьями днем, мне было сложно отвечать. Ведь я целыми днями занималась подготовкой издания дневников.

Поэтому я отвечала вопросом на вопрос и спрашивала его о том же. Поколебавшись, он говорил, что вряд ли мне будет интересно слушать, как он учит девятнадцатилетних студентов датской литературе.

— Ну, не знаю. Может, и будет, если это весело или необычно.

— Это редко необычно и никогда — весело.

— А у меня всплывает много необычного и удивительного, когда я говорю о дневниках с Маргрете или издателями Свонни.

— Расскажи, — соглашался Пол, но я видела, что делает он это только из вежливости.

Я замолкала, когда его взгляд становился не то чтобы отсутствующим или скучающим, а скорее печальным. Да, печальным, и я не догадывалась почему. А могла бы, это просто бросалось в глаза. Возможно, все прояснилось бы, если бы я встретилась с его матерью. Однако я не из тех женщин, которые ждут, что мужчина станет знакомить их с семьей, и особенно в моем возрасте, когда приближалось мое пятидесятилетие. И Пол этого не предлагал. Он навещал мать, рассказывал мне, чем она занималась, как себя чувствовала, но ни разу не предложил сходить вместе с ним.

Нельзя сказать, что мы жили вместе. Мне часто приходит на ум, что в нашем обществе есть преграда устойчивым отношениям, о которой не задумывались социологи. У людей есть свои дома, они тратят на них деньги, любят их. Кто из партнеров должен отказаться от любимого жилища? И дело не только в деньгах. Одному нравится в Далвиче, и он не хочет переезжать в Брондсбери, в то время как другой не представляет себе жизнь в южной части города. Пол очень любил свой дом в Хэкни. У меня же было два жилища — в Хэмпстеде и неподалеку от него. Кто же должен принести жертву?

Во всяком случае, я дошла до того, что выставила на продажу свою квартиру, правда вывезла пока лишь «Паданарам». У него теперь была собственная комната в доме на Виллоу-роуд. Так вышло, что я заказала грузовик для его перевозки в Хэмпстед именно на тот день, когда Маргрете Купер показала новый перевод и я прочитала, как был продан настоящий «Паданарам» в начале тридцатых. Теперь большей частью я жила в доме Свонни, и хотя мы с Полом оставались друг у друга и вместе проводили выходные, он по-прежнему жил в Хэкни.

Эту проблему можно было решить, если бы каждый продал свое жилье и мы купили бы общее. Но я полюбила дом на Виллоу-роуд. Пол тоже любил свой дом, но иногда заговаривал о его продаже. Я останавливала его или не поддерживала лишь потому, что не представляла, как жить с мужчиной, которому неинтересно (или мучает и огорчает) то, чем я занимаюсь почти весь день.



Кэри нашла сценариста, ей понравилось то, что он написал, пригласила режиссера и приступила к подбору ролей для фильма, который, как сейчас модно, назвала просто «Ропер». Фильм в трех частях, его будут показывать по понедельникам, вторникам и средам или раз в неделю. Никто еще не решил.

Местом съемки определили дом на улице, где жил Пол. Кэри рассказала, что три месяца там работали шестеро мастеров, и теперь дом во всех деталях соответствует времени событий. Счастливые домовладельцы, которым все вернут как было или же, если захотят, оставят дом в стиле 1905 года, надолго уехали к сыну в Новый Южный Уэльс. Мы с Полом смотрели, как снимали сцену, где Ропер возвращается за монетницей. Было раннее воскресное утро, и я осталась на уикенд у него. Мидлтон-роуд освободили от скопления припаркованных машин, и перед домом стоял двухколесный кэб. Лошадь была слишком упитанной и лоснящейся. Видимо, тощую хромую лошаденку найти не удалось.

На противоположной стороне собралась небольшая толпа, мы с Полом стояли вместе с ними, потом решили, что все будет отлично видно из окон спальни. Актер, играющий Ропера, выглядел точно как на фотографии и походил на Авраама Линкольна даже больше, чем сам Альфред. Когда он в пятнадцатый раз выходил из кэба и поднимался по лестнице, а режиссеру все еще что-то не нравилось, мы бросили это занятие и пошли завтракать.

Фильм снимали восемь недель, и еще до монтажа Кэри придумала для него красивую рекламу. Большой глянцевый буклет в четыре страницы, с цветными кадрами из фильма, на последней — материал о том, как отбирали актеров, много восторженных слов о самой Кэри и режиссере фильма Майлсе Синклере, там разместили фотографии Ропера с Лиззи, Лиззи с Мэри Гайд. На других снимках Эдит карабкается по ступенькам, и Флоренс Фишер хлопочет на кухне. Там же был и список актеров. Я упоминаю об этом потому, что он сыграл важную роль в дальнейших событиях.

Рекламные буклеты выпускались главным образом для привлечения зарубежных покупателей. Их разослали в Австралию и Новую Зеландию, Канаду и Америку, и фильм стал продаваться во всех этих странах. Но на рекламу последовал и другой ответ.

Кэри рассказала, что получила письмо, а затем ей позвонила американка по имени Лайза Уоринг. Она работала в телевизионной компании Лос-Анджелеса, и ее отдел занимался отбором иностранных, главным образом британских, телевизионных фильмов для трансляции по кабельной сети. Она сказала, что звонит из Калифорнии, но скоро будет в Лондоне.

Лайза Уоринг увидела в рекламных материалах «Ропера» имя одного из ее прадедов по отцовской линии, которое она нигде не встречала. Она пыталась восстановить родословную по этой линии, но не могла выяснить происхождение этого человека.

— Какого человека? — спросила я.

— Она не сказала. Все очень таинственно, хотя, может, ничего важного.

— А чего она от тебя хочет?

— Она собирается приехать ко мне и показать какие-то документы.

Пол заметил, что так происходит всегда, когда по телевизору показывают реальные события, особенно драматические. То ли еще будет, когда «Ропер» пойдет по кабельной сети.

— Вряд ли я смогу ей помочь, — сказала Кэри. — Если ее прадедушка — Ропер, это мог быть только Артур, потому что у других братьев или не было детей, или их дети умерли, как Эдвард, которого убили в Первую мировую. У Артура было две дочери, и одна из них вполне может оказаться ее бабушкой. Они родились в 1912 и 1914 годах, он писал об этом в мемуарах.

— Но вряд ли он тот самый Ропер, — сказал Пол. — Ропер — распространенная фамилия.

Я очень хорошо знаю Кэри. У нее все написано на лице. И по тому, каким серьезным, даже отрешенным оно стало, я поняла, что она испугалась за судьбу своего детища. Она боялась, что эта женщина расскажет то, что может представлять опасность.



Через несколько дней Кэри сообщила, что всегда хотела выяснить, может ли прошлое Ропера как-то объяснить характер и способ убийства Лиззи. Не каждый способен перерезать горло единственным точным ударом острого ножа. Что заставило Ропера переступить черту, которая удерживает большинство людей от подобных действий? Где и как он овладел мастерством такого удара? Если, конечно, он убил. Если это был Ропер.

Лайза Уоринг хотела встретиться с Кэри. Дома, на работе, словом, где удобнее. В своей обычной экспансивной манере Кэри умоляла меня быть там. Я согласилась, но с тех пор Лайза Уоринг не давала о себе знать. Возможно, она передумала. Хотя все это могло быть просто розыгрышем или желанием привлечь к себе внимание. Вероятно, она и не работала в той телекомпании, а просто увидела у кого-то рекламные буклеты. Интересно, уточняла ли Кэри? Это не так трудно сделать.

Кэри призналась, что нет, и я видела, насколько она встревожена. Когда я предположила, что Лайза Уоринг — если она вообще существует — поступила так или со зла, или ради развлечения, Кэри немного успокоилась. Я посоветовала ей позвонить в компанию и пригласить к телефону Лайзу. Я напомнила Кэри, что одна лишь мысль о знакомстве с телевизионщиками, пусть даже мимолетном, вдохновляет многих.

Между тем мою квартиру наконец продали, и Виллоу-роуд стала моим домом. Гордон и Обри часто приходили в гости. Они съездили в Данию, и Гордону удалось заполнить почти все пробелы в генеалогическом древе Вестербю и Каструпов. Он проследил род Вестербю с 1780 года, а род Каструпов еще на пятьдесят лет раньше. Гюльдендэль с восторгом принял идею поместить древо на суперобложку нового издания, британский издатель тоже согласился. К этому времени Гордону оставалось только разузнать, кем был прадедушка Асты, на ком в 1790 году женился дедушка тети Фредерике и действительно ли бабушка Расмуса по материнской линии была незаконнорожденной.

Конечно же, я расспросила его о давнем визите на виллу «Девон», но ничего нового он сообщить не смог. Свонни держала все в тайне, она что-то скрывала.

— Не то чтобы она дала понять, что привезла нас в дом Асты, — заметил Обри. — Вовсе нет. Она так и не сказала, чей был тот дом.

— Но подразумевалось, что ее семья, — моя семья — жила там. Она говорила «мои мама и папа». — Тут Гордон вспомнил рассказ о привидении и сказал, что Свонни он не понравился. Третий этаж вызвал у него отвращение, как и у меня. Но в памяти не отложились ни сами фотографии, ни желание Свонни их купить. — Я не спросил, кто на фотографиях. Они не заинтересовали меня, поскольку я знал, что это не Аста и не Расмус.

Затем я рассказала им обоим о сомнениях Свонни в своем происхождении.

— А что теперь делать с генеалогическим древом? — спросил Гордон. Он предложил под именем Свонни поставить «приемная дочь», но согласился не делать этого, когда я объяснила, какие трудности возникнут у будущих издателей дневников, да и у прежних тоже.

Он заявил, как всегда серьезно, слегка кивая и глядя мне в глаза, — типичный взгляд Вестербю:

— Я разузнаю, кем она была.

— Ну что ж, удачи, — ответила я.

Была набрана следующая пачка дневников, озаглавленная «Мир и Война». Вместе с дюжиной помощников я должна была вычитать гранки. Большинство писателей говорят, что, пока не увидишь свой труд изданным, не узнаешь, каким он получился, и это правда. Перепечатанная или даже набранная на компьютере рукопись — совсем не то. Удивительно: проверяя гранки в поисках опечаток или описок, я читала их с удовольствием.

Я уже просматривала рукописный перевод Маргрете Купер и знала, что в этих дневниках нет ключа к разгадке происхождения Свонни. Но тем не менее я была крайне внимательна. Меня не слишком тревожила эта проблема, пока Свонни была жива, но после ее смерти, после материалов о Ропере и знакомства с личностью, которой она себя вообразила, мое желание докопаться до истины росло с каждым днем. Оно не станет навязчивым, как у Свонни, но мне хватало и сегодняшнего желания. Кэри мучил вопрос, кем стала Эдит Ропер, а я сгорала от желания выяснить, кто на самом деле Свонни. Но мы поняли только одно — Свонни не Эдит.

Я так и не прочла мемуары Артура Ропера и вернула книгу Кэри. Она предложила мне ознакомиться с очерком Коры Грин, который та написала для «Стар» осенью 1905 года.

Я оторвалась от чтения гранок и просмотрела статью. Конечно, ее написала не сама Кора Грин, а кто-то другой, хотя факты, несомненно, исходили от нее. Стиль был цветистый, манерный, напыщенный, старомодный даже в то время. Лиззи Ропер была мертва, поэтому не могла подать в суд за клевету, и миссис Грин напустилась на ее любовников и поведение. Мэри Гайд тоже мертва, поэтому о дружбе с ней миссис Грин предусмотрительно забыла.



Нашу улицу можно было назвать респектабельной, пока на вилле «Девон» не поселилась печально известная семья, чьи деяния в последнее время стали объектом пересудов и сплетен. Как женщина, которая видит в людях только хорошее, пока не доказано обратное, доверчивая и, возможно, чрезмерно наивная, признаюсь, что стала водить дружбу с моей новой соседкой, миссис Мэри Гайд.

Имела ли она право на достопочтенное обращение «миссис»? Естественно, я не справлялась об этом. Она представилась как «миссис», и я называла ее так. Мы оставались друг для друга «миссис Гайд» и «миссис Грин», пока более тесная дружба не предписала нам изменить обращение на «Мэри» и «Кора».

В тот ранний период нашего знакомства, в последнее десятилетие прошлого века, Мэри Гайд сдавала комнаты троим квартирантам: мистеру Дзержинскому, мисс Коттрел и мистеру Айронсмиту. Молоденькая служанка, которую звали Флоренс Фишер, совсем ребенок — что, впрочем, не освобождало ее от выполнения почти всей работы по дому, — пришла на виллу «Девон» из того скверного района Хэкни, что признанно считался его позором, а именно — с болотистых берегов реки Ли.

Мистер Дзержинский, иностранец, о чем свидетельствует его фамилия, был скорее другом, чем жильцом миссис Гайд. Что это была за дружба, до какой степени интимных, а возможно, и преступных отношений они дошли, я сказать не могу. Я склонна видеть в своих знакомых только хорошее, не думать о зле. Однако даже святой или ангел при всем их милосердии затруднился бы не заметить действий ее дочери, несчастной Элизабет, или Лиззи, и джентльменов — за неимением более подходящего слова, — которые звонили в дверь виллы «Девон».

Мистеру Айронсмиту не приходилось звонить, поскольку он жил в этом доме. Однажды миссис Гайд сказала мне, что он помолвлен с ее дочерью, а мисс Лиззи показала мне кольцо, которое он ей подарил. Ничего особенного, дешевая вещица из неблагородного металла, со стразом или даже стеклом. Мне кольцо не понравилось, но тем не менее своим подарком мистер Айронсмит претендовал на то, чтобы их отношения стали законными. Обещание, которое мисс Лиззи дала ему, не помешало ей принимать у себя и других мужчин. Ее жених большую часть дня проводил на работе. Миссис Гайд как-то сама представила мне мистера Мидлмаса, джентльмена весьма почтенного возраста, как друга Лиззи. Мы случайно встретились однажды днем, когда она показывала ему свои владения, а я совершенно случайно вышла на крыльцо своего дома.

Мистеру Мидлмасу было за пятьдесят, и он производил впечатление состоятельного мужчины. Он был одет в пальто с меховым воротником, в руке держал трость с позолоченным набалдашником. Я видела его потом несколько раз, и с большой неохотой делаю предположение, что именно его визиты стали причиной расторжения помолвки Лиззи и мистера Айронсмита. Вскоре после этого незадачливый мистер Айронсмит съехал из виллы «Девон».

Его место в доме заняла безукоризненная, респектабельная пара, мистер и миссис Аптон. Мы с миссис Аптон очень быстро обнаружили полное сходство во вкусах и взглядах на жизнь и стали лучшими подругами. И действительно, наша дружба была больше чем просто добрососедские отношения и сохранилась до сегодняшнего дня. Именно миссис Аптон впоследствии поведала мне о неудовлетворительном состоянии дома, о «живности» на стенах и даже в постели, о черных тараканах на кухне и всяких других нежелательных обитателях царства насекомых…



Здесь шел длинный рассказ об условиях жизни на вилле «Девон», все в том же елейном и морализаторском стиле. Помимо этого Кора Грин подробно описала внешность каждого обитателя дома. Упоминался и отъезд мисс Коттрел. По версии миссис Аптон, это произошло из-за ссоры между ней и миссис Гайд.

Я вспомнила, что Кэри говорила еще об одном документе, в котором также описывалось истинное положение дел на вилле «Девон». Это мемуары Беатрис Коттрел, но они бесследно исчезли. Что было в них, мы теперь можем судить только из упоминаний в других материалах, точно так же как о содержании книг, сгоревших в Александрийской библиотеке, узнаем из цитат. Кэри обратилась в архив Британского музея, но безрезультатно. Не скажу, что меня это сильно огорчило.

Я продолжила чтение.



Я вздохнула с облегчением, когда мисс Лиззи вышла замуж за нового постояльца, мистера Ропера. Поскольку я видела, что происходило здесь до этого, я сначала — к несчастью, но не без оснований — предположила, что мистер Ропер просто запасной вариант и она не рассчитывала, что их «дружба» превратится в продолжительные отношения, освященные церковью и одобренные законом. Но мисс Лиззи в этот раз стремилась к браку, и другие «джентльмены» перестали появляться на вилле «Девон».

Среди соседей ходили слухи, что мисс Лиззи, или миссис Ропер, если вам угодно, к моменту свадьбы была в «интересном положении». И верно, сын и наследник мистера Ропера появился через шесть месяцев после этого события.

Как бы я была счастлива, если бы смогла сказать, что после этого события мисс Лиззи угомонилась, стала верной женой и заботливой матерью. К несчастью, это было бы неправдой. К тому же, как бы противоестественно это ни выглядело, она ненавидела своего прелестного здорового малыша, которому сама же подарила жизнь. Чтобы спасти сына от неминуемой смерти из-за ее небрежности, от недоедания и, возможно, даже от жестокости, мистер Ропер был вынужден пригласить няню. Флоренс Фишер, их служанка, несла на плечах слишком тяжелое бремя домашней работы, чтобы взвалить на нее еще и заботу о ребенке. Я всегда жалела бедную девочку, слишком загруженную работой. Она часто забегала ко мне поплакаться и поделиться своими сокровенными тайнами, секретами своего юного сердца. Она собиралась выйти замуж за молодого человека, слугу, хозяева которого владели превосходным домом в Кэнонбери. Я была чрезвычайно рада услышать это и к тому же немного успокоилась, что мужчина, который неоднократно приходил на виллу «Девон» и которого провожали на кухню, оказался кавалером Флоренс, а не очередным воздыхателем миссис Ропер, как я боялась.

Последние, однако, не заставили себя долго ждать. Миссис Ропер обуздывала себя, пока сын был совсем маленьким, но прошло не так уж много времени, и я вновь увидела, как к дверям виллы «Девон» подъехал в кэбе мистер Мидлмас. Кроме мистера Мидлмаса в дом стал заглядывать молодой человек по фамилии Кобб или Хобб. Можете представить мое изумление, когда я случайно столкнулась с миссис Ропер, прогуливающейся под руку с этим щеголем по Лондон-Филдс. Миссис Ропер не отличалась сдержанностью — в том смысле, который приемлем для не слишком тонкого вкуса, — но когда лишь муж был объектом ее чувств, только слишком разборчивый человек мог к чему-нибудь придраться. Поэтому я не ожидала увидеть, как она прижималась к мистеру Коббу (или Хоббу) и позволяла ему обнимать себя за талию.

Без сомнения, при таких обстоятельствах она предпочла бы не заметить меня, но мы шли навстречу друг другу по узкой дорожке, тут ничего не поделаешь. Она повела себя вызывающе и представила мне своего спутника:

— Это Берт, миссис Грин. Он друг Альфреда.

Не прошло и недели с той случайной встречи, как я столкнулась на нашей улице с другим «старым другом» миссис Ропер. Им оказался не кто иной, как мистер Айронсмит, который несколько лет назад покинул их дом. Я тотчас же признала его, но мистер Айронсмит сделал вид, что не узнал меня. Боюсь, что не смогу сказать, где он пропадал все это время. Одет он был вульгарно, в клетчатое пальто и широкополую шляпу, курил сигару. Пока я спускалась по ступенькам, чтобы поговорить с торговцем, я не могла не услышать его беседу с миссис Ропер у входа на виллу «Девон». Если бы я только слышала, но не видела его чуть раньше, то весьма сомнительно, что поняла бы, кто это, так как он говорил с сильным колониальным акцентом.

Я была вынуждена сделать заключение, что миссис Гайд сама принимала деятельное участие во всех этих «делах». Поясню в нескольких словах. Она превратила виллу «Девон» в определенного рода заведение, где заставляла свою дочь работать.

Не сомневаюсь, что миссис Коттрел сделала подобный вывод, и это послужило причиной ее отъезда. Ужасная ссора произошла в соседнем доме, за которой последовало, я уверена, физическое и моральное оскорбление, и как кульминация — вещи бедняжки мисс Коттрел оказались вышвырнутыми на улицу.

Мистер Ропер не сомневался, что не приходится отцом девочке, которую его жена родила в мае 1904 года. Я не могу сказать, кто же был отцом. Я не выдержала скандальной ситуации на вилле «Девон», это было слишком даже для меня, и, к счастью, смогла подыскать себе другое жилье, в Стоук-Ньювингтоне. В ноябре того же года я переехала. Больше никакие известия о Роперах и миссис Гайд до меня не доходили, пока из газет я не узнала об ужасном убийстве миссис Ропер в доме, рядом с которым прожила долгие годы.



В довоенных дневниках и записях периода войны Аста писала о себе и своих чувствах больше, чем в следующих десяти, за 1925–1934 годы. Там было меньше описаний интерьеров и мебели и больше независимых суждений о политике, международных событиях и страха. Рядом с «Девяносто восьмым» упала бомба, семью друга в Дании, за то что прятали у себя евреев, уничтожили нацисты.

Средний возраст удручал ее, хотя она много шутила и философствовала об этом. Она, казалось, ухитрялась не замечать мужа часами, а то и днями, несмотря на то что делила с ним кров и постель, ту старинную кровать, украшенную сфинксами, которую последние шесть месяцев занимаю я, и нередко Пол. Большую часть времени, гораздо больше, чем когда-либо, она проводила с дядей Гарри. Страницу за страницей она заполняла записями, что Гарри делал, что сказал, что он ел, пил или носил. По ее словам, она любила его, и он ее тоже, но их отношения не переросли в физическую близость.

В свои пятьдесят и шестьдесят Аста считала себя слишком старой. Но так было не всегда. Она не была старой, когда в 1919 году встретилась с Гарри. Конечно, существовал классовый барьер, воздвигнутый ими самими. Но ни возраст, ни социальные различия не мешали им совершать пешие прогулки, пить чай, посещать зоопарк, парки, Британский музей, кино или дневные спектакли. Причина в другом. Это моральный запрет, табу. Они оба состояли в браке. Они могли быть компаньонами, друзьями, но никогда — любовниками.

Но Гарри, помимо отношений с Астой, меня не интересовал. Я хотела раскрыть тайну, а не получить хронологическое описание их дружбы. Я наследница Свонни, во всех смыслах этого слова. Я тоже хотела знать, правда у меня это не вызывало столь сильных эмоций и желания ухватиться за первую попавшуюся соломинку. И когда я подумала, как тонко и коварно желание открыть истину захватило меня, то осознала, что этим же вызваны мои попытки поговорить с Полом о дневниках. Я не стремилась говорить с ним о дневниках вообще, но только о происхождении Свонни. И с чего бы ни начинался разговор, я всегда возвращалась к этой теме.

Но именно об этом он и не хотел говорить. Однажды я поймала себя на мысли, что хочу позвонить ему на работу, извиниться и спросить — почему? Почему? Но я очень редко звонила ему на работу. Он не из тех, кто постоянно сидит в преподавательской. А в его кабинете, где он консультировал студентов и занимался своими делами, телефона не было. Он отказался от него. Мы не планировали встретиться сегодня. Его мама тяжело заболела. Неделю назад у нее случился сердечный приступ, и сейчас она лежала в палате интенсивной терапии в кардиологической клинике на другом конце Лондона. Пол ежедневно навещал мать, а этим вечером у него была назначена встреча с лечащим врачом для разговора о ее состоянии.

Решив, что у меня нет шансов разыскать его, я задумалась. Отложив в сторону гранки, я спросила себя, почему Пол, которого дневники сначала заинтриговали, стал избегать даже разговоров о том, кем могла быть Свонни. Напрашивался единственный ответ. Он это знал. Это было заманчиво, но невозможно. Откуда ему знать? А если он каким-то чудом все-таки узнал, почему не сказал мне?

Последние дневники, с 1955 по 1967 год, еще не переведены. Я имею в виду, что Маргрете Купер их еще не перевела, но Пол перевел, или как раз переводил, когда неожиданно потерял всякий к ним интерес. Вдруг он обнаружил что-то, что не только заставило его бросить начатое, но и прекратить все разговоры со мной на эту тему.

Его бабушка. Неужели он нашел что-то о своей бабушке? Я стала думать о Хансине. Она умерла в 1954 году, но Аста почти ничего не написала про ее смерть. Возможно, она приберегла свои мысли для следующего дневника, за 1955 год, и Пол обнаружил это. Или бабушка сама рассказывала ему что-то. Вполне возможно, что Хансине обо всем знала, она жила с Астой на Лавендер-гроув. И если там произошло что-то невероятное, она должна была знать об этом. Но поведала ли она эту тайну своему внуку? Ведь ему было только одиннадцать, когда она умерла. Вряд ли.

Но она могла поделиться с дочерью. Больше я ничего не могла представить, я зашла в тупик. Однако продолжала прокручивать события тех дней в голове, когда позвонил Пол. Уже наступил вечер, и я вернулась к гранкам, вписывая в них чернилами примечания из Британской энциклопедии.

Пол позвонил сказать, что его мать умерла. Он опоздал всего на несколько минут.

24


Июнь, 4, 1947


Det er nøjagtig femten Aar siden igar, at vi maatte tagefra Padanaram og komme hertil. Jeg skrev ikke Datoen ned nogen Steder, men jeg kan huske den. Hvis jeg var den Slags Kvinde, der er dramatisk anlagt, saa vilde jeg sige, at den var skrevet i mit Hjerte.

Сегодня ровно пятнадцать лет, как мы оставили «Паданарам» и переехали сюда. Я нигде не записывала эту дату, но помню ее. Если бы я увлекалась драмами, то сказала бы, что запечатлела ее в сердце.

Очень странное совпадение. Когда Мария приехала сегодня к чаю, то сказала, что собирается подарить «Паданарам» Энн на семилетие. Кажется, у нее день рождения в декабре, надо посмотреть. Я любила этот дом, я имею в виду большой, а не глупую игрушку, которую сделал Расмус и из-за которой я так на него рассердилась, потому что он сделал ее не для Свонни. «Девяносто восьмой» не так уж плох, но район запущенный и все больше напоминает мне о давно минувших днях на Лавендер-гроув.

Я благодарна Марии, что она не упоминала о своем «Паданараме», когда к ней приезжала Свонни, и даже убирала его подальше. Возможно, я ошибаюсь, но мне кажется, Свонни до сих пор обижена на отца за пренебрежение. Забавно: сейчас он очарован ею, проводит массу времени в ее доме и надоедает Торбену россказнями о том, что его надувают. То же самое он делает и у Марии. Глупый старик! Не сомневаюсь, что все было бы иначе, выйди Свонни замуж за бедняка и живи где-нибудь по соседству в Хорнси.

Прошли годы с тех пор, как рухнул бизнес Расмуса и «Вестербю Авто» перестало существовать, но он до сих пор каждый день говорит о том, кто его надувал, кто загубил дело и чего он мог бы добиться, если бы люди не обошлись с ним так подло. Интересно, понимает ли он, как выглядит в тугом воротничке, в шляпе, напыщенный, когда сидит в своем «фиате», старой черной коробке? Но может ли женщина, даже такая бессердечная, как я, избежать нежности? Если он старый глупец, то я сентиментальная старуха. Я смотрю на него и вспоминаю — один или два случая. Столетней давности. Я вспоминаю ту ночь, когда он вернулся, но не то, что я записала. Я понимаю, это не совсем правда. Но не стоит делать вид, что я беспокоюсь о нем, вовсе нет.

Приходили девочки поговорить о званом ужине в честь нашей золотой свадьбы, который они устраивают для нас у Фраскати. Что за ерунда! Во-первых, там не будет хорошей еды. Я думаю, что сейчас с этим даже хуже, чем во время войны. Все, что могут предложить в ресторане, это волованы^[36] и бланманже. Судя по вкусу, волованы начиняют консервированными овощами, возможно так оно и есть. Мы знаем, что будет плохо. Список гостей тоже вызовет много вопросов, я это предвижу.

Я не хочу приглашать Хансине. Это идея Марии. Она упрекнула меня в снобизме, но не в нем дело. Я не скажу почему. Между прочим, Джоан Кроппер вышла замуж. У ее мужа хорошая работа с неплохим жалованьем. Их дом намного больше «Девяносто восьмого», и Хансине живет с ними с тех пор, как умер Сэм. Можно сказать, что она достигла в жизни высот, о которых и мечтать не могла, а мы наоборот. Мне она не нравится. И никогда не нравилась. Дело не в том, что она напоминает мою молодость, хоть это и так. Просто когда я вижу ее широкое, красное, грубое лицо, пустые глаза, глупую улыбку, то чувствую нечто, не свойственное мне. Страх.

В конце концов, на своем празднике я имею право видеть только тех, кого хочу. Приглашать Хансине я не буду, а на том, чтобы пришел Гарри с женой, настою. Избежать ее присутствия я не могу. Если Марии это не понравится, то Свонни будет на моей стороне, она любит Гарри. Она вообще не стала бы устраивать этот прием. Разве не глупо праздновать факт, что мой муж и я, которые даже не любили друг друга на протяжении сорока девяти лет, были вместе и пятидесятый год?




Сентябрь, 15, 1954


Я никогда и никому не жаловалась на Расмуса, пока он был жив. У меня был дневник, где я могла излить душу. Я не делилась даже с Гарри, хотя знала, что он никому не расскажет.

Когда долгие годы ведешь дневник, то это уже не просто записи твоей жизни и мыслей — он становится почти живым. Личностью, с которой ты можешь поговорить, рассказать обо всем, ничего не скрывать, даже того, что считаешь дурным. Или общество считает. Ни с кем я не быть столь откровенна, даже с Гарри. Если подумать, есть тысячи вещей, которые я чувствую, но никогда не осмелюсь сказать Гарри. А дневнику я доверяю все, кроме одного.

Несмотря на то что я никогда не жаловалась на Расмуса, это не мешало людям говорить, что я стану жалеть, когда он умрет. Вероятно, они замечали, что я к нему довольно безразлична. Даже Мария, которая хорошо меня знает, говорила в последние месяцы его болезни, что я стану скучать по нему сильнее, чем думаю. И вот он ушел, а я ничего не чувствую. Не скучаю. Я наконец свободна, и мне это нравится.

Когда года три назад умерла жена Гарри, казалось, он тяжело переживал ее смерть. Я помню, как он говорил, что на самом деле не очень хотел на ней жениться. Иногда у меня возникало желание напомнить ему об этих словах, но я никогда не позволила себе этого. Так можно заставить человека возненавидеть тебя. Хватит одного или двух слов. Они запомнятся навсегда. Она умерла, и он горевал, а я ревновала. Я все тогда записала, но перечитывать не буду. Я никогда не читаю прошлых записей. Я уже не помню, о чем тогда писала, но до сих пор ревную к мертвой женщине.

С кем из моих детей я теперь буду жить? Что за вопрос — конечно со Свонни. Я никогда не сомневалась, и все об этом знают. Разговор после похорон — всего лишь игра. Я буду немного дальше от Гарри, но это не имеет значения, ведь у него есть машина.




Ноябрь, 23, 1954


Все умирают, один за другим. Теперь — Хансине. Джоан Селлвей, урожденная Кроппер, прислала мне пошлую открытку с черной каймой.

На похороны я не пойду. В моей жизни было слишком много похорон. К тому же на этот день мы с Гарри взяли билеты на дневной спектакль.

Я перечитываю «Тяжелые времена». Наверное, раз в пятый.




Апрель, 3, 1957


Мне дважды в жизни предлагали выйти замуж, и эти предложения разделяют шестьдесят лет. Ответом на первое было «да», и это самая большая моя глупость, а второе мне сделали сегодня.

Я не ожидала этого. В конце концов, мне почти семьдесят семь, а ему, кажется, семьдесят пять, я не совсем уверена, но близко к этому. Он пригласил меня на ланч и повез в Южный Лондон, в очень милый французский ресторанчик на Шарлотт-стрит. Мы всегда получали удовольствие от совместных обедов, нам нравится одно и то же, мы оба любим плотно поесть. Когда мы пили кофе с коньяком, Гарри достал сигару. Мне нравится смотреть на мужчину, курящего сигару, хотя сама я, в отличие от многих датчанок, не курю. Он закурил и совершенно спокойно спросил:

— Аста, выйдешь за меня?

Совсем на меня не похоже — я не знала что сказать. Даже не покраснела. Вероятно, в моем возрасте это уже невозможно. Я, скорее, побледнела, и точно — вздрогнула.

— Я люблю тебя, — сказал он, — и знаю, что ты любишь меня.

— Да, — согласилась я. — Об этом и говорить не стоит.

— Нет, стоит, Аста, — ответил он очень нежно и ласково.

— Тогда я люблю тебя, — выдохнула я.

Мы долго молчали и смотрели друг на друга, отводили взгляд, потом снова смотрели. В голове у меня царила полная сумятица, такого со мной никогда не случалось. Наверное. За столь долгую жизнь можно забыть, что ты чувствовал и о чем думал в прошлом. Я вспоминала, как хотела его, каким красивым и желанным он был тогда, а теперь я высохшая старуха. На самом деле высохшая, хотя никто такого не напишет, кроме меня самой. Я пишу так. Вряд ли я смогу теперь быть в постели с мужчиной. Это невозможно физически. Я высохла и сморщилась, как скорлупа грецкого ореха. И мое обнаженное тело выглядит так, как если бы нуждалось в утюге — ничем другим не убрать эти морщины и складки. Я бы умерла от стыда, если бы позволила мужчине смотреть и дотрагиваться до меня сейчас.

Без сомнения, в нашей семейной жизни он не имел в виду «это». Тогда какой смысл? «Это» единственное, что я хотела от замужества, но так и не получила по-настоящему. Остальное мне не нравится, я не люблю излишней близости, когда знаешь все о другом, в том числе и плохие стороны. Скажи я об этом, он стал бы уверять меня, что ничего подобного с нами не случится. И я просто ответила «нет».

— Нет, Гарри, я не выйду за тебя замуж.

— Я боялся, что ты так скажешь. Я был почти уверен, что ты не согласишься.

— Я согласилась бы раньше. Но мы не могли сказать этого.

— Не знаю, что хорошего в том, что мы были такими добродетельными, — печально заметил он. — В том, что были связаны обязательствами. В дни нашей молодости это называлось благородством.

— Ты не смог бы оставить миссис Дюк. — Смешно: я не могла запомнить ее имя и всегда говорила о ней «миссис Дюк». — Я это понимала. И я не бросила бы мужа. Я очень упрямая. Заключив сделку, ты остаешься верным слову, но сейчас я думаю, что все это вздор! Ты согласен?

Он сказал, что не знает. Он не знал ответа, понимал только, что уже слишком поздно. Было бы слишком поздно, даже если бы мы встретились, когда я жила на Лавендер-гроув, а он был еще холост и работал в Ислингтоне.

— Но мы никогда не расстанемся, правда? Мы будем друзьями, пока один из нас не умрет.

Я кивнула. Какое-то время я не могла выговорить ни слова, поэтому только кивала словно кукла. Гарри взял меня за руку и поцеловал ее, как делает иногда.




Июнь, 16,1963


Я купила две дюжины почтовых карточек, чтобы разослать приглашения на «шоколадный вечер», который мы собираемся устроить на мой восемьдесят третий день рождения в следующем месяце. Будут Свонни и Мария, я приглашу Энн, хотя никому не известно, что сейчас нравится молодежи. На самом деле, кто-нибудь знает, где она сейчас живет? Я уверена, что не с матерью.

Надо пригласить Кнуда и Морин, правда не знаю, поедут ли они так далеко. У Кнуда что-то не в порядке с простатой, или что там у мужчин. Джона и его жену приглашать не собираюсь, я их едва знаю и не видела с похорон Расмуса. Конечно, приглашу миссис Эванс, миссис Клайн и Маргарет Хэммонд, которая теперь замужем, но я не могу вспомнить ее новую фамилию. Думаю, женщины менее злопамятны, чем мужчины. Если бы мистер Хаусман не умер, я уверена, что Расмус ненавидел бы его до самой смерти. Но, если честно, к счастью для всех, грипп унес мистера Хаусмана раньше, так что миссис Хаусман, которая мне всегда нравилась, могла свободно выйти замуж за мистера Хэммонда. Кажется, я писала об этом, но в моем возрасте могу и повторяться. Не забыть бы спросить у Свонни, где сейчас живет Маргарет и какая у нее фамилия по мужу.

Кого я действительно хочу пригласить, так это миссис Йоргенсен, с которой мы так хорошо поговорили на званом ужине у Свонни. Но мне сказали, что она вернулась в Данию. Интересно, выполнит ли она свое обещание прислать экземпляр книги, которую пишет? Одна глава будет посвящена «Георгу Стаге».

К счастью, Гарри никуда не уезжает. «Шоколадный вечер» не был бы праздником без него, но мне придется пригласить и его старшую дочь, чтобы она его привезла. В последнее время у него дрожат руки и он неуверенно чувствует себя за рулем.

Эту запись я оставила напоследок. Я вообще об этом не писала. Свонни показала мне анонимное письмо, которое получила. Бедняжка. Она была в ужасном состоянии, говорила с трудом, дрожала, не представляю почему. Я собиралась за открытками и была так поглощена мыслями о том, кого пригласить, что сначала не обратила внимания. Но когда она помахала передо мной этой гнусной вещью, я увидела, как она себя накрутила. Поэтому я выхватила у нее письмо, порвала и сожгла. Это лучшее, что я могла сделать. Потом я сразу вышла, чтобы побыть одной. Потрясение настигло меня только через несколько минут. Меня слегка трясло, когда я шла но Виллоу-роуд. Затем я спросила себя, кому это надо? Кому это надо теперь?




Октябрь, 5, 1964


Энн не звонила, но сегодня днем пришла сказать, что Мария умерла. Мы об этом думали, ожидали, но все равно это стало ударом.

Ужасно терять своих детей. Наверно, это самое страшное на свете. Но я давным-давно решила, что лучше не показывать своих чувств, сохранять спокойствие, все вынести. «Как оловянный солдатик», — говорит Торбен. Горе лучше держать в сердце или выплеснуть на бумагу. Теперь я притворяюсь, что у меня не осталось никаких чувств, и люди этому верят. Думаю, им нравится верить, так как это избавляет их от обязательств передо мной. Я делаю вид, что мое сердце очерствело под множеством ударов, обрушившихся на меня за годы жизни.

Иногда мне кажется, что дневник становится хронологией смертей, они следуют одна за другой. Но я не ожидала потерять мою младшую: ей было только пятьдесят три и она по-прежнему оставалась моей малышкой.




Апрель, 21, 1966


Газеты полны репортажей с судебного процесса над Яном Брэди и Мирой Хиндли. Их обвиняют в убийстве детей в Ланкашире. Чтение захватывает, но это ужасно. На фотографиях женщина выглядит старше своих лет. Ей на самом деле двадцать с чем-то, а мужчина — просто головорез. Мне Майра кажется похожей на немку, я уверена, что у нее немецкие корни.

Мало кто знаком с убийцами. Странно узнать, что твой знакомый кого-то убил. Это происшествие напомнило мне тот случай на Наварино-роуд, когда мы только приехали в Лондон. Да, моя память рассыпается на кусочки, я не могу вспомнить ни названия дома, ни имен тех людей, помню только, что однажды я видела женщину и пожалела, что этот дом не мой.




Июнь, 4, 1966


Ненавижу свою забывчивость. Целые десятилетия выскальзывают из памяти, и остаются только неясные воспоминания, словно рисунки на стекле, которые почти стерлись. Я помню свое детство и наш дом в Страндвайене, куда мы ездили летом. И еще праздник в Борнхольме, когда мне было семь. Вечно больную мать в постели. Все ходят на цыпочках, чтобы ее не беспокоить. И еще тетя Фредерике постоянно заставляет меня ходить с книгой на голове, чтобы выработать осанку, и дает суп из пахты, который я ненавижу, но должна сидеть за столом, пока не съем его. Я могу вспомнить целые дни из того времени, а середина жизни исчезла.

Я очень хочу, чтобы Свонни не приставала ко мне с расспросами. Она отказывается мне верить, когда я говорю, что не помню. Кое-что, конечно, я помню, сам факт, но не кто, когда или как. Однажды я решила никогда не писать об этом, а теперь просто смешно, как мало значит это решение. Я все равно ничего не смогу записать, потому что почти все забыла.




Октябрь, 2, 1966


Я теперь очень устаю к вечеру, раннему вечеру, чего прежде со мной не случалось. И мои записи с каждым днем становятся все короче. Вместо этого я начала писать Гарри. Теперь мы видимся с ним два раза в неделю, но и это непросто. Он привязан к дому и больше уже не садится за руль. Я завишу от Свонни, чтобы ездить на такси.

Такси чрезвычайно дорого. Я расплачиваюсь деньгами, которые выручила от продажи старой одежды. Я снова была у женщины на Вуд-Хай-стрит в Сент-Джонсе и продала ей сине-черный костюм от Шанель и плиссированное платье от Пату. Где я их купила, в Париже или Лондоне? Не помню. Она была вне себя от радости, сказала, что не ожидала увидеть что-либо такое прекрасное и в таком отличном состоянии.

Я собираюсь закончить запись в дневнике и напишу Гарри. Я до сих пор плохо пишу по-английски, но ему это не важно. Он называет эти письма любовными и говорит, что я единственная женщина, которая писала ему подобное.

— Я как насчет той девушки, в которую ты был влюблен в двадцать пять?

— В двадцать четыре, — поправил он. — Мне тогда было двадцать четыре. Я правда был в нее влюблен и собирался жениться на ней, но, когда подошло время, она мне отказала. Ничего не объяснила, только сказала, что кое-что случилось и это отвратило ее от мужчин и от замужества вообще. Но она мне это сказала, а не написала в письме.

— Но твоя жена, должно быть, писала тебе, когда ты воевал во Франции в Первую мировую?

— Писала, и даже регулярно. Это были хорошие письма — о доме, девочках, как они скучают по мне, — но не любовные. Не такие, как твои, Аста. У тебя замечательные любовные письма, как… как у Роберта Браунинга.

— Может, ты имеешь в виду миссис Браунинг? — спросила я, чтобы скрыть радость. Мне никто ни разу не говорил, что я хорошо пишу. Наверное, не было возможности.

Мы прочитали эти письма вместе, ну, не совсем вместе. Я взяла их в библиотеке, а затем передала ему.




Сентябрь, 2, 1967


Все кончено. Я чувствую, что жизнь кончена, но она продолжается, так и должно быть. Я буду вечно благодарна той доброй девочке, что послала за мной побыть с ее отцом до того, как он умер. Нет, не когда он умер — это случилось после того как мы ушли — ночью, во сне, а когда он лежал при смерти. У него была пневмония, и лекарства, которые ему давали, больше не помогали, болезнь оказалась сильнее. Одна из его дочерей сказала, что он всегда ужасно кашлял, каждую зиму у него обострялся бронхит из-за того, что он отравился газом на войне. Я прежде не слышала об этом. Но промолчала — пусть девочка считает так и дальше. Думаю, он кашлял из-за своих сигар.

Ему было восемьдесят пять, это много. Достаточно для любого, но не для меня. Я бы хотела, чтобы он пережил меня. Я эгоистка. Он не сказал мне никаких прекрасных слов, когда лежал там, в больнице, ни о вечной любви или чем-то подобном. Он просто смотрел мне в глаза и держал мою руку, но был слишком слаб, чтобы поцеловать ее.

Итак, все кончено. В больницу меня привезла Свонни, она же увезла меня обратно, когда приехал Торбен. Я ничего не сказала. Я как обычно пообедала с ними и в обычное время пошла спать. Нам позвонили сегодня утром и сказали, что ночью он умер. Свонни хотела меня обнять, но я не позволила, мне было неловко. Ведь Гарри не был моим мужем, а просто лучшим другом. Я поднялась в свою комнату и оставалась там весь день и всю ночь. Я думала о нем, а потом написала это. Не самая лучшая запись в дневнике. Не лучшая моя проза. Но, по крайней мере, я не плакала.

Я не плачу.




Сентябрь, 9, 1967