— Люди по фамилии Гриффин. Муж, жена и их сын.

— Они работали только в усадьбе или брали и другую работу, как вы?

— Сын был взрослый. Он работал, не знаю где. Думаю, в Помфрете или Кингсмаркхэме. А Гриффин, по-моему, его звали Гэрри или Терри, да, Терри, он занимался лесом. Жена просто домохозяйка. Кажется, иногда она работала и в доме.

— Почему они уехали? Здесь у них была не только работа, но и дом.

— Дело в возрасте. Ему еще не было шестидесяти пяти, но годы есть годы. Стало тяжело работать, и он вышел на пенсию раньше. Им было куда уехать, они купили дом. Вот, пожалуй, и все, что мне известно о Гриффинах. Я виделся с ними только один раз, когда получил работу, и они мне все показывали.

— Гаррисоны, наверное, знают больше.

Впервые за все время Гэббитас по-настоящему

улыбнулся. Его лицо стало привлекательным и дружелюбным.

— Они не разговаривали.

— Что? Гаррисоны и Гриффины?

— Бренда Гаррисон говорила мне, что, с тех пор как Гриффин оскорбил ее, они не разговаривали несколько месяцев. Не знаю, что он сказал или сделал, но так она говорила.

— Это была истинная причина их отъезда?

— Не могу сказать.

— Вы знаете, где они сейчас живут? Они оставили адрес?

— У меня нет адреса. Они, кажется, говорили, что где-то по направлению к Мирингэму. Хотите кофе? Или чаю?

Уэксфорд отказался. Он также отказался от предложения Гэббитаса подвезти его до следственной комнаты, где стояла машина.

— Уже темно. Лучше взять фонарь. — Слова прозвучали, когда Уэксфорд уже выходил из дому. — Это было ее место, Дэйзи. В конюшнях у нее было что-то вроде убежища, и по распоряжению ее бабки их переделали. — Да, Гэббитас обладал талантом подкидывать ставящие в тупик подробности. — Она часами находилась там. Занималась чем-то своим.

Значит, они заняли ее убежище, даже не спросив разрешения. А если и спрашивали, то получили его не от истинного владельца. Уэксфорд шел через сосновые насаждения, освещая извилистую тропинку одолженным у Гэббитаса фонариком. И только завидев темную неосвещенную половину Тэнкред-хауса, он вдруг подумал, что теперь все это, возможно, принадлежит Дэйзи Флори. Если нет других наследников, но если они и есть, то ни в статьях, ни в некрологе о них ничего не говорилось.

По чистой случайности она стала его владелицей. Если бы пуля прошла на сантиметр ниже, то она лишилась бы своего наследства. А почему, собственно, он так уверен, что наследство станет для нее в тягость? Почему, узнав о том, что некоторые назовут везением, она должна отказываться от него?



Хинд уже сверил составленный Брендой Гаррисон список драгоценностей в страховой компании Дэвины Флори. Бусы из черного янтаря, нитка жемчуга, который, что бы ни говорила Бренда, был, возможно, ненастоящий, пара серебряных колец, серебряный браслет, брошь из серебра и оникса в списке застрахованных вещей не числились.

Дэвина Флори застраховала золотой браслет, оцененный в три тысячи пятьсот фунтов, кольцо с рубином и двумя бриллиантами стоимостью в пять тысяч фунтов, серьги и кольцо с жемчугом и сапфирами стоимостью в две тысячи, и кольцо со множеством бриллиантов изумительной работы, оцененное в девятнадцать тысяч фунтов.

Все вместе составляло немногим более тридцати тысяч. По незнанию преступники забрали, конечно, и малоценные вещи. Возможно, они в этом мало что понимали и надеялись, что добыча потянет на большее.

Уэксфорд дотронулся пальцем до голубого пушистого кактуса. Его цвет и иголки напомнили ему Куини, кошку. У той тоже, наверняка, под шелковистой шерстью скрывались острые шипы. Он запер дверь и направился к машине.

Глава 8

Во время преступления в Тэнкред-хаусе из револьвера было выпущено пять пуль.

Из заключения эксперта по баллистике явствовало, что они были выпущены из револьвера «кольт-магнум» калибра 0,38 дюйма. Изнутри каждый ствол имеет отчетливые линии и канавки, которые оставляют след на пуле. Внутренняя поверхность каждого ствола имеет индивидуальные отметины, как отпечатки пальцев. Отметины на гильзах калибра 0,38 дюйма, найденных в Тэнкред-хаусе, от всех пуль, что вызвали смерть Дэвины Флори, Наоми Джонс и Харви Копленда, совпали, а значит, могли быть выпущены из одного и того же оружия.

— По крайней мере, мы знаем, что использовалось одно оружие, — сказал Уэксфорд. — И мы знаем, что это был «кольт-магнум» калибра 0,38 дюйма. Стрелял человек, которого видела Дэйзи. Оружие применял только один человек, он убил всех. Не странно ли это?

— У них был только один револьвер, — возразил Берден. — Или только один настоящий револьвер. Знаете, я где-то вчера прочитал, что в одном американском городе стало известно, что у них находится преступник, совершивший несколько убийств, и всем студентам университетского кампуса для личной защиты разрешили купить оружие. А ведь это мальчишки девятнадцати-двадцати лет. Только подумайте! А у нас пока что трудно купить огнестрельное оружие, и слава Богу.

— Помните, мы говорили об этом, когда убили беднягу Мартина?

— И тоже был «кольт» калибра 0,38 или 0,357 дюйма.

— Я отметил это, — резко сказал Уэксфорд. — Но гильзы — в убийстве Мартина и в этом — все равно не совпадают.

— К сожалению. Если бы совпадали, то мы уже имели бы что-то конкретное. Один патрон использован, а пять осталось? Показания Мишель Уивер не казались бы столь неправдоподобными.

— А не приходило вам в голову, что применение револьвера вообще выглядит странно?

— Мне? Я сразу об этом подумал. В большинстве случаев используют обрезы.

— Да. Достойный британский ответ Дэну Вессону. Скажу вам еще кое-что, Майк, что кажется мне странным. Допустим, в магазине было шесть патронов, полный комплект. В доме находились четыре человека, но убийца стрелял не четыре раза, а пять. Харви Копленд был убит первым, и все же, зная, что у него всего шесть патронов, он выстрелил в Копленда дважды. Почему? Может быть, он не знал, что в столовой находятся еще трое, возможно, он запаниковал. Он идет в столовую, убивает Дэвину Флори, затем — Наоми Джонс, по одной пуле на каждую, потом стреляет в Дэйзи. В магазине остается один патрон, но он не стреляет в Дэйзи дважды, чтобы «прикончить» ее, как сказал бы Кен Гаррисон. Почему не стреляет?

— Он забеспокоился, услышав наверху шум от кошки. Услышал шум и убежал?

— Да. Возможно. Или же в магазине было не шесть патронов, а только пять. Один был уже использован до визита в Тэнкред-хаус.

— Но не для бедняги же Мартина, — тут же ответил Берден. — От Самнер-Куиста есть что-нибудь?

Уэксфорд покачал головой.

— Думаю, что дело затянется. Я велел Бэрри проверить, где находился Джон Гэббитас во вторник, когда он ушел и так далее. И я хочу, чтобы вы вместе с ним разыскали людей по фамилии Гриффин, некоего Терри Гриффина и его жену, они живут в районе Мирингэма. Они работали в усадьбе до Гэббитаса. Мы ищем кого-то, кто знает эти места и тех, кто жил в доме. Возможно, с обидой на них.

— То есть бывшего работника?

— Вероятно. Кого-то, кто знал о них все — что у них было, их привычки и тому подобное. Кого-то, кого не знаем мы.

После ухода Бердена Уэксфорд сидел за столом, разглядывая фотографии с места преступления. Как стоп-кадры убийственного, угнетающего фильма, подумал он. Эти фотографии не увидит никто, кроме него, результат подлинного насилия, подлинного преступления. Эти огромные темные пятна и брызги — подлинная кровь. Видеть эти фотографии — привилегия или несчастье? Настанет ли такой день, когда газеты будут публиковать подобное? Кто знает. В конце концов, еще не так давно не печатали фотографии мертвых.

Сделав усилие, он заставил себя забыть о человеческих чувствах, и его мозг вновь превратился в четко действующий механизм, анализирующий, ничего не упускающий, расставляющий вопросительные знаки. И он взглянул на фотографии другими глазами. Как бы трагично, отталкивающе, чудовищно ни выглядело место преступления, в нем не было ничего не соответствующего обстоятельствам. Именно так падают женщины, когда перед этим одна из них сидела за столом лицом к двери, а другая, напротив, встала и смотрела на дверь. А кровь на полу у конца стола — кровь Дэйзи.

Он видел то, что видел прошлой ночью. Окровавленную салфетку на полу и забрызганную кровью салфетку в остывающих, конвульсивно сжатых пальцах Дэвины Флори. Ее лицо, уткнувшееся в тарелку, полную крови, и жуткую уродливую рану в голове. Наоми, словно в обмороке откинувшуюся на стуле, длинные темные волосы свесились через спинку и почти касаются пола. Брызги крови на плафонах, стенах, черные пятна на ковре, мелкие кровавые точки на кусках хлеба и скатерть, потемневшая там, где ее беспрепятственно пропитала густая обильная кровь.

Уже во второй раз с начала расследования — и позже он будет вновь и вновь испытывать то же самое — у него возникло ощущение духа нарочитого разрушительства, попрания красоты, возвращающегося хаоса. Без всяких на то оснований ему казалось, что он чувствует в преступнике какую-то шальную страсть к разрушению. Но в самих фотографиях не было ничего несоответствующего. В данной ситуации все выглядело так, как и следовало ожидать. С другой стороны, фотографии распростертого Харви Копленда, лежащего на спине у подножия лестницы ногами в сторону залы и двери, озадачивали его. Возможно, показания Дэйзи что-то прояснят.

Если преступники спустились по лестнице и встретили его в тот момент, когда он поднимался, чтобы посмотреть, что происходит, то почему он, после того как в него выстрелили, не упал на ступени головой вниз?

Уэксфорд помнил о четырех часах, вчера он договорился о встрече с ней именно в четыре часа. Движение на улицах было небольшое, и он подъехал к больнице раньше назначенного срока. Часы показывали без десяти четыре, когда он вышел из лифта и направился по коридору к палате.

На этот раз доктор Лей не ждала его, а чуть раньше он снял с дежурства Энн Леннокс. В коридоре вообще никого не было. Может быть, весь персонал сейчас выкроил минутку передохнуть, то есть, вернее сказать, задыхался в комнате старшей медсестры. Он подошел к палате и через матовое стекло увидел, что у Дейзи кто-то есть: на стуле слева от кровати сидел мужчина.

Посетитель. По крайней мере, это был не Джейсон Сибрайт.

Приблизившись к прозрачному стеклянному квадратику на двери, он мог рассмотреть сидящего. Молодой человек лет двадцати шести, крупного телосложения, чуть полноватый. Взглянув на него, Уэксфорд тут же определил, вернее, с большой долей вероятности догадался о его социальном положении. Принадлежит к высшему слою среднего класса, учился в привилегированной школе; «что-то собой представляет» там, где работает, — компьютер, звонки по телефону. На этой работе он, как выразился бы Кен Гаррисон, к тридцати годам добил бы до конца свои возможности, поэтому сейчас старался выжать как можно больше. Костюм, который был на молодом человеке, обычно носили люди в два раза старше него — темно-синий блейзер, темно-серые шерстяной фланели брюки, белая рубашка и фирменный галстук школы. Прическа свидетельствовала о единственной уступке его смутному представлению о моде и соответствии возрасту: светлые вьющиеся волосы были несколько длиннее, чем того требовала рубашка и блейзер. По тому, как он их зачесывал, как они закручивались у мочек, Уэксфорд догадался, что молодой человек не мог с ними справиться.

Дэйзи сидела на постели, устремив глаза на посетителя, лицо ее было непроницаемо. Она не улыбалась, хотя и не выглядела особенно печальной. Уэксфорд не мог понять, начала ли она оправляться после перенесенного шока. Молодой человек принес цветы, дюжину красных роз в бутонах, они лежали на постели, и здоровой рукой девушка слегка придерживала их за стебли, завернутые в пеструю розово-золотистую бумагу.

Подождав несколько секунд, Уэксфорд постучал в дверь, открыл ее и вошел.

Молодой человек обернулся и окинул его взглядом (именно такого Уэксфорд и ожидал). Ему часто приходило в голову, что в некоторых школах учат смотреть именно так: уверенно, презрительно, с оттенком негодования, точно так же, как учат отрабатывать дикцию, положив в рот сливовую косточку.

Дэйзи не улыбнулась. Она умела быть вежливой и приветливой, не улыбаясь. Редкое искусство.

— О, здравствуйте! — Сегодня она говорила тихо, но чувствовалось, что уже контролирует себя, вчерашние истерические нотки исчезли. — Николас, это инспектор… старший инспектор Уэксфорд. Мистер Уэксфорд, это Николас Вирсон, друг моей семьи.

Она произнесла это спокойно, без тени колебания, хотя семьи больше не было.

Мужчины кивнули друг другу. Уэксфорд сказал «добрый день», Вирсон лишь кивнул еще раз. По его представлениям об иерархии, в его незыблемой Системе Бытия полицейским отводилось место где-то внизу.

— Надеюсь, вы чувствуете себя лучше.

— Все в порядке, — опустила глаза Дэйзи.

— Вы достаточно хорошо себя чувствуете, чтобы мы могли поговорить? Поговорить подробнее?

— Я должна, — ответила Дэйзи, поднимая подбородок. — Вчера вы ясно сказали, что это необходимо и что у нас нет другого выбора.

Он заметил, как пальцы ее крепко сжали завернутые в бумагу стебли роз, и ему показалось, что она сделала это специально, чтобы пошла кровь. А может быть, шипы уже были срезаны.

— Вам придется уйти, Николас.

Мужчин с таким именем почти всегда называют «Ник» или «Ники», но она назвала его «Николас».

— Очень мило, что вы пришли. Я обожаю цветы. — И она еще раз, не глядя, сжала стебли.

Уэксфорд знал, что Вирсон произнесет эти слова или что-то подобное:

— Послушайте, я надеюсь, вы не собираетесь устраивать Дэйзи нечто вроде допроса? Я хочу сказать — сейчас, под конец дня, да и что она может рассказать вам? Что она помнит? Она очень растеряна, ведь так, милая?

— Нет, я не растеряна. — Она говорила тихим монотонным голосом, делая ударение на каждом слове. — Я вовсе не растеряна.

— Это она мне говорит! — притворно рассмеялся Вирсон.

Встав со стула, он несколько секунд постоял у кровати, сразу как-то растеряв прежнюю уверенность. Затем через плечо бросил Уэксфорду:

— Может, она и сможет описать бандита, но автомобиля она не видела.

Почему он это сказал? Оттого ли, что просто нужно было что-то сказать, чтобы заполнить время, пока он раздумывал, поцеловать ее или нет? Дэйзи подняла к нему голову, чего Уэксфорд совсем не ожидал, и, быстро наклонившись, Вирсон поцеловал ее в щеку. Поцелуй вызвал в нем прилив сил.

— Я могу для вас что-нибудь сделать, дорогая?

— Да, пожалуйста. Когда будете выходить, не могли бы вы найти вазу и поставить цветы?

Очевидно, это было не совсем то, на что он рассчитывал, но ничего другого, как согласиться, ему не оставалось.

— Вы найдете ее там, что у них называется мойкой. Не знаю, где это, по-моему, на первом этаже где-то налево. Бедные сестры всегда так заняты.

Вирсон вышел, унося розы, которые недавно принес.

Сегодня на Дэйзи был халат, обычный больничный халат с завязками на спине. Он закрывал и левую забинтованную руку, но, как и вчера, к ней тянулась тонкая трубочка от капельницы. Она поймала его взгляд.

— Так легче вводить лекарства. Поэтому они пока оставили ее. Сегодня обещали снять. Но я больше не больна.

— И вы не растеряны? — повторил ее слова Уэксфорд.

— Совершенно. — Затем она заговорила как взрослый зрелый человек. — Я думала над тем, что произошло. Мне говорят, чтобы я не думала, но я должна. А как же иначе? Я знала, что мне нужно будет рассказать вам все как можно подробнее, поэтому я и думала, как это лучше сделать. Кажется, какой-то писатель сказал, что насильственная смерть великолепно способствует концентрации мыслей?

Он удивился, но ничем не показал этого.

— Сэмюэл Джонсон, но это относилось к тому, кто знал, что на следующий день будет повешен.

Она чуть улыбнулась, но еле заметно, одними уголками губ.

— А вы совсем не отвечаете моему представлению о полицейском.

— Вы не часто с ними встречались, осмелюсь заметить.

И вдруг он подумал, что она выглядит совсем как Шейла. Да, она выглядит как моя родная дочь. Правда, у нее волосы темные, а у Шейлы — светлые, но ведь не это делает людей похожими друг на друга, что бы там ни говорили. Здесь было сходство в чертах, в овале лица. Когда говорили, что Шейла похожа на него, потому что у них одинаковый цвет волос, он немного злился. Был одинаковый до того, как он поседел и растерял половину. Шейла красивая. И Дэйзи красивая, и она похожа на его дочь. Обращенный на него взгляд Дэйзи был полон печали, граничащей с отчаянием.

— Вы говорили, что думали над тем, что произошло. Расскажите мне.

Она кивнула, выражение ее лица не изменилось. Протянув руку, она взяла со столика стакан — лимонный сок с мякотью и совсем мало воды — и сделала маленький глоток.

— Я расскажу вам обо всем, что случилось, все, что я помню. Ведь вам это нужно, верно?

— Да. Пожалуйста.

— Вы должны остановить меня, если что-то будет неясно. Вы сделаете это, не так ли?

Неожиданно тон ее изменился: так разговаривает человек, привыкший обращаться к слугам, и не только к слугам, говоря, что ему нужно, и привыкший к повиновению. Да, подумал Уэксфорд, она привыкла, одному велит прийти, и он приходит, другому — уйти, и он уходит, третьему — сделать то-то, и он исполняет. Уэксфорд подавил улыбку.

— Конечно.

— Трудно представить, с чего начать. Дэвина, когда писала книгу, всегда так говорила. С чего начать? Можно начать с того, с чего, как тебе кажется, все началось, а потом понимаешь, что все началось гораздо раньше. Но в данном случае… давайте я начну с середины дня?

Он кивнул.

— Перед этим я была в школе. Я учусь на дневном отделении в Крилэндсе. Честно говоря, я бы хотела и жить там в интернате, но Дэвина не разрешала. — Уэксфорду показалось, что она что-то вспомнила, а может, только, что бабушки уже нет в живых… — На самом деле это было бы глупо. Крилэндс находится всего по другую сторону от Майфлит, полагаю, вы знаете.

Он знал. Очевидно, Крилэндс была также alma mater и для Сибрайта. Небольшая привилегированная закрытая школа, она тем не менее входила в Ассоциацию директоров, так же как Итон и Хэрроу. Плата была одинаковой. Основанная принцем Альбертом в 1856 году, семь-восемь лет назад она открыла свои двери и для девочек.

— Занятия в школе заканчиваются в четыре. Дома я была в четыре тридцать.

— Вас кто-то подвез на машине?

Она посмотрела на него с неподдельным изумлением.

— Я вожу сама.

Великая британская автомобильная революция не обошла его стороной, но он хорошо помнил время, когда наличие трех-четырех машин в семье считалось чем-то вроде американской аномалии и большинство женщин не умели водить. Если бы его мать спросили, водит ли она машину, она бы удивилась, заподозрив в вопросе скрытую насмешку. Его сдержанное удивление не укрылось от глаз Дэйзи.

— Дэвина подарила мне машину на день рождения, когда мне исполнилось семнадцать. На следующий день я сдала на права. Должна сказать, это было большое облегчение — не зависеть от них или от Кена, который раньше возил меня. Значит, как я уже говорила, домой я приехала в четыре тридцать и сразу же пошла к себе. Вы, наверное, видели мой уголок. Я его так называю. Раньше там были конюшни. Там же я держу свою машину, и еще есть комната, которая принадлежит мне, только мне.

— Дэйзи, должен вам кое в чем сознаться. Мы устроили в вашем уголке следственную комнату. Это место оказалось самым удобным. Следовало бы спросить у вас разрешения, и мне очень жаль, что так получилось.

— Вы хотите сказать, что там полно полицейских, стоят компьютеры, столы и… и доска? — Что-то в этом роде она, наверное, видела по телевидению. — Вы как бы ведете расследование оттуда?

— Боюсь, что да.

— О, ничего страшного. Я не возражаю. Почему я должна возражать? Будьте моими гостями. Я вообще теперь не имею возражений ни против чего. — Она отвернулась и слегка поморщилась, затем сказала очень спокойно: — Разве можно беспокоиться о такой мелочи, если у меня нет того, ради чего стоит жить?

— Дэйзи…

— Нет, пожалуйста, не надо. Не говорите, что я молода, и что у меня вся жизнь впереди, и что все пройдет. Не говорите, что время — лучший доктор и что через год для меня это будет уже в прошлом. Не надо.

Кто-то уже говорил ей эти слова. Врач? Больничный психолог? Николас Вирсон?

— Хорошо, не буду. Расскажите, что произошло после того, как вы вернулись домой.

Чуть помедлив, она глубоко вздохнула.

— У меня свой телефон, думаю, вы заметили. И, полагаю, вы пользуетесь им. Позвонила Бренда и спросила, не хочу ли я чаю, потом она принесла его. Чай и печенье. Я как раз читала, мне много надо готовиться к майским экзаменам, вернее, надо было готовиться.

Он промолчал.

— Я не считаю себя интеллектуалкой. Дэвина считала, потому что я… сообразительная. Она даже думать не хотела, чтобы я пошла по стопам матери. Извините, вам это неинтересно. Во всяком случае, это уже не имеет значения.

Дэвина просила, чтобы к обеду мы переодевались. Не обязательно платье, но переодевались. Ма… мама вернулась домой на своей машине. Она работает в художественном салоне, она совладелица художественного салона, ее партнерша — женщина по имени Джоан Гарланд. И салон называется «Гарландс». Наверное, вам это покажется пошлым, но такая у нее фамилия, так что, по-моему, нормально. Она вернулась на своей машине. Мне кажется, что Дэвина и Харви весь день были дома, но точно не знаю. Бренда знает.

Я пошла к себе и переоделась в платье. Дэвина всегда говорила, что джинсы — это униформа и так и должны использоваться, для работы. Все остальные сидели в serre.

— Где?

— В serre. По-французски оранжерея, мы так всегда говорили. Звучит лучше, чем теплица, как вам кажется?

Уэксфорд считал, что это звучит претенциозно, но промолчал.

— Мы всегда что-нибудь выпивали или там, или в гостиной. Ну, знаете, шерри, или сок, или газировку. Я всегда пила газировку, и мама тоже. Дэвина говорила о поездке в Глиндебурн, она яв… была членом чего-то или другом кого-то и обычно ездила туда три раза в год. На все подобные сборища она ездила, на фестивали в Альдебурге, Эдинбурге, Зальцбурге. Во всяком случае, принесли билеты. И она обсуждала с Харви, что заказать там на обед. Потому что обед надо заказывать за несколько месяцев вперед, если не хочешь обедать на природе. А мы никогда не ездили на пикники, так ужасно, если пойдет дождь.

Они как раз говорили об этом, когда в дверь заглянула Бренда и сказала, что обед в столовой и она уходит. Я заговорила с Дэвиной о поездке во Францию через две недели, она собиралась в Париж, участвовать в какой-то телевизионной программе о книгах, и хотела, чтобы я поехала вместе с ней и Харви. У меня как раз были бы пасхальные каникулы, но мне не очень хотелось ехать, о чем я и сказала Дэвине, но вам это тоже неинтересно.

Дэйзи поднесла руку к губам. Глаза ее смотрела на него и сквозь него.

— Я понимаю, — произнес Уэксфорд, — очень тяжело осознать, даже если вы были при этом и видели. Пройдет время, прежде чем вы сможете до конца смириться с тем, что произошло.

— Нет, — произнесла она отрешенно, — понять нетрудно. Я все сознаю. Когда я проснулась сегодня утром, я сразу вспомнила. Знаете, — она пожала плечами, — всегда бывает такой момент, и потом все как бы возвращается. Но это не так. Это со мной постоянно. То, что сказал Николас, что я растеряна, абсолютно неверно. Ладно, не обращайте внимания, я продолжу, слишком много отклоняюсь.

За обедом обычно распоряжалась мама. Бренда оставляла все на столике. Вино подавали обычно по уик-эндам. В тот раз была бутылка французской минеральной воды и кувшин яблочного сока. Мы ели, дайте вспомнить… суп, из картофеля и зеленого лука, типа французского, только горячий. Значит, суп и хлеб, конечно, а потом мама убрала тарелки и начала раскладывать второе. У нас была рыба, палтус, как же это называется? Палтус «bonne femme», когда он в соусе, а по краям картофель со сметаной?

— Не знаю, — слегка усмехнувшись, ответил Уэксфорд. — Не играет роли. Я представляю.

— Так вот, рыба и к ней морковь и французские бобы. Мама всем положила, и мы начали есть. Мама даже не успела начать. Она спросила: «Что это? Судя по шуму, наверху кто-то есть».

— И вы не слышали, как подъехала машина? Никто не слышал?

— Они бы сказали. Понимаете, мы знали, что приедет машина, мы ожидали ее. Не в это время, а начиная с восьми пятнадцати. Дело в том, что она всегда приезжает раньше. Она не лучше тех, кто всегда опаздывает, каждый раз приезжает по крайней мере на пять минут раньше.

— Кто? О ком вы говорите, Дэйзи?

— Джоан Гарланд. Она должна была приехать повидаться с мамой. Был вторник, а по вторникам они с мамой всегда занимаются учетными бухгалтерскими книгами по салону, Джоан сама не может, в арифметике она безнадежна даже с калькулятором. Она всегда привозила книги, и они с мамой работали, НДС и тому подобное.

— Хорошо, понятно. Пожалуйста, продолжайте.

— Мама сказала, что слышала наверху шум, и Дэвина предположила, что это, должно быть, кошка. Шум был довольно сильный, сильнее, чем обычно производит Куини. Как будто что-то бросали на пол. С тех пор я думала об этом, и мне кажется, что, может, это они выдвинули ящик из комода в комнате Дэвины. Харви встал и сказал, что пойдет и посмотрит.

Мы продолжали есть. Мы не забеспокоились, в тот момент не забеспокоились. Помню, как мама посмотрела на часы и сказала, что хорошо бы, чтобы Джоан приезжала на полчаса позже, потому что ей вечно приходится торопиться с едой. Потом мы услышали выстрел, затем еще один, второй. Он прозвучал ужасно громко.

Мы вскочили, мама и я, Дэвина сидела. Мама вскрикнула. Дэвина сидела молча, не двигаясь, только руками… ну, сжала салфетку. Мама стояла и смотрела на дверь, а я отодвинула стул и пошла к двери, нет, мне кажется, что пошла к двери, я хотела… а может, я стояла на месте. Мама сказала: «Нет, нет», или «Нет, не надо», или что-то такое. Я остановилась, я просто стояла, как будто застыла на месте. Дэвина обернулась на дверь. И потом он вошел.

Харви оставил дверь полуоткрытой… нет, слегка открытой. Человек толкнул ее ногой и вошел. Я старалась вспомнить, вскрикнул ли кто-нибудь, но не могла, не знаю. Мы должны вспомнить. Он… он выстрелил Дэвине в голову. Он держал револьвер в обеих руках, знаете, как по телевидению показывают. Потом он выстрелил в маму.

Я плохо помню, что произошло потом. Я изо всех сил старалась вспомнить, но что-то мешает, наверное, так бывает, когда с тобой такое случается, но я жалею, что не могу вспомнить.

Кажется, я оказалась на полу. Я присела. Помню, что слышала, как завелась машина. Тот, второй, был наверху, наверное, мы слышали его. Тот, что стрелял в меня, он все время находился внизу, и когда он выстрелил в нас, то второй быстро выбежал из дома и завел машину. Так мне кажется.

— Того, что стрелял в вас, вы можете описать его?

Уэксфорд затаил дыхание, ожидая, боясь услышать, что она скажет, будто не помнит, что потрясение мешает ей вспомнить. Лицо ее напряглось, почти исказилось от усилий, от сосредоточенности, от воспоминаний о непереносимых, вызывающих боль событиях. Потом оно разгладилось. Как будто что-то успокоило ее, как будто она вздохнула с облегчением.

— Я могу описать его. Я могу. Я приказала себе сделать это. Как я помню. Он был… не очень высокий, но плотный, крепкого сложения, очень светлый. Я имею в виду волосы. Лица не видела, он был в маске.

— В маске? Вы хотите сказать, что он натянул на голову чулок?

— Не знаю. Я просто не знаю. Я пыталась вспомнить, потому что знала, что вы спросите, но я не знаю. Я видела его волосы. Знаю, что у него были светлые волосы, коротковатые, густые, густые светлые волосы. Но я бы не смогла рассмотреть его волосы, если бы он был в чулке, правильно? Знаете, что у меня не выходит из головы?

— Что?

— Что на нем была маска, какую носят во время сильного смога, когда воздух очень грязный, ну, как это называется? Или что-то вроде маски, какую надевают лесники, работая циркулярной пилой. Я видела его подбородок и волосы. Видела уши, самые обыкновенные уши, не большие, не оттопыренные, ничего особенного. И подбородок обыкновенный… может, как бы раздвоенный.

— Дэйзи, вы все очень хорошо рассказали. Исключительно хорошо все смогли запомнить до того, как он выстрелил в вас.

При этих словах она закрыла глаза и сморщилась. Уэксфорд видел, что ей еще слишком тяжело будет говорить о выстрелах, о том, как стреляли в нее. Он понимал, какой страх это может вызвать: ведь она просто могла умереть там, в той комнате смертников.

В дверь заглянула сестра.

— Все в порядке, — сказала Дэйзи. — Я не устала и не напрягаюсь, правда.

Голова сестры исчезла. Дэйзи сделала еще один глоток из стакана.

— С ваших слов мы сделаем его портрет. А потом, когда вы поправитесь и выпишетесь из больницы, я хочу попросить вас повторить все снова в виде показаний. С вашего разрешения мы также запишем их на пленку. Знаю, вам будет тяжело, но прошу вас, не говорите «нет» сейчас, подумайте.

— Мне не надо думать, — ответила Дэйзи. — Я дам показания, конечно, дам.

— А пока мне бы хотелось прийти еще раз и поговорить с вами завтра. Но сначала не могли бы вы сказать мне вот что: Джоан Гарланд приехала или нет?

Ему показалось, что девушка задумалась. Она сидела очень тихо.

— Не знаю, — наконец проговорила она. — Я хочу сказать, что не слышала, как она звонила в дверь. Но после могло произойти все, что угодно, после того, как он в меня выстрелил, я потом ничего не слышала. Я истекала кровью. Думала только о том, чтобы добраться до телефона, я старалась доползти до телефона и вызвать вас, полицию, «скорую помощь», чтобы не умереть от потери крови. Я действительно думала, что умру.

— Да, конечно.

— Она могла приехать после того, как они… эти люди… после того, как они ушли. Не знаю, меня бесполезно спрашивать, я просто не знаю. — Затем, поколебавшись, она произнесла очень тихо:

— Мистер Уэксфорд?

— Да?

Минуту она молчала. Голова бессильно опустилась на грудь, и густые темные волосы упали вперед, закрыв лицо, шею и плечи. Она подняла правую руку, удивительно тонкую белую руку с длинными пальцами и, проведя по волосам, откинула их назад, затем взглянула на него. Выражение лица ее было мучительно-напряженным, верхняя губа чуть поднялась — от боли или от неверия ни во что.

— Что со мной будет? Куда мне идти? Что делать? Я потеряла все, у меня ничего нет, ничего, что что-то значит в жизни.

Не время напоминать ей сейчас, что она богата, что не все потеряно, подумал Уэксфорд. Напоминать о том, что она в изобилии имеет то, ради чего живут многие. Он никогда не верил слепо в житейские мудрости типа того, что деньги не приносят счастья. Но и на этот раз он промолчал.

— Мне надо было умереть. Было бы лучше, если бы я умерла. А я боялась умереть. Когда из меня хлестала кровь, я думала, что умираю, и мне стало страшно, о, как я испугалась! Но вот что странно: мне было не больно. Сейчас больнее, чем тогда. Кажется, что если что-то вонзится в тело, то будет ужасно больно, но боли не было. И все же лучше было бы умереть, теперь я знаю.

— Говоря это, — сказал Уэксфорд, — понимаю, что вы можете посчитать меня одним из тех, кто раздает бесплодные утешения, они стары, как мир. Но это действительно пройдет.

Она посмотрела на него долгим взглядом, затем произнесла несколько повелительно:

— Значит, увидимся завтра.

— Да.

Она протянула ему руку, и он пожал ее. Пальцы ее были холодные и очень сухие.

Глава 9

Уэксфорд уехал домой рано. Он чувствовал, что за ближайшее время — а оно обещало быть долгим — это, может быть, последний раз, когда он вернется домой в шесть.

Когда он открыл входную дверь, Дора как раз стояла в прихожей и опускала на рычаг телефонную трубку.

— Звонила Шейла. Если бы ты вошел на секунду раньше, то смог бы поговорить с ней.

Едкое замечание готово было сорваться с его губ, но он сдержался. С какой стати он должен говорить жене колкости? Она ни в чем не виновата. Действительно, тогда за обедом, во вторник, она делала все возможное, чтобы разрядить атмосферу, сгладить острые углы, смягчить недоброжелательность и сарказм.

— Они приедут к нам, — спокойно сказала Дора.

— Кто придет и куда?

— Шейла и… и Гэс. На уик-энд. Помнишь, она во вторник говорила?

— Много чего произошло со вторника.

Во всяком случае, его, вероятно, почти не будет дома в выходные. Но завтра — конец недели, пятница, и они приедут вечером. Он налил себе пива (местный винный магазин начал продавать его любимое «Эднамс») и шерри для Доры. Она накрыла ладонью его руку. Он вспомнил прикосновение ледяных пальцев Дэйзи. У Доры они были теплые.

— И я должен терпеть этого мерзавца весь уикэнд! — взорвался он.

— Редж, не надо. Не начинай так. Мы виделись с ним только два раза.

— Первый раз, когда она привела его сюда, он стоял в этой комнате у полок с моими книгами и вынимал их по одной. Разглядывал по очереди с презрительной улыбочкой. Взял Троллопа и вот так вот посмотрел на него. Затем вытащил рассказы Джеймса и покачал головой. Как сейчас вижу: стоит с Джеймсом в руках и медленно качает головой, очень медленно. Думал, что он опустит вниз большой палец. Я уже ждал, когда он это сделает, прямо как главная весталка, когда гладиатор на арене спрашивает, убить или помиловать побежденного. Убить. Вот вердикт верховного судьи — убить.

— Он имеет право на собственное мнение.

— Он не имеет права презирать мое и показывать свое презрение. И потом, Дора, дело не только в этом, и ты прекрасно знаешь. Ты хоть раз встречала человека, который бы вел себя так высокомерно и заносчиво? Встречала ли ты человека — среди друзей твоей семьи или тех, кого ты хорошо знаешь, — встречала ли ты хоть раз такого, кто бы так ясно давал тебе почувствовать, что он тебя презирает? Тебя и меня. Все, что он говорил, было направлено на то, чтобы подчеркнуть свое величие, свой ум, острословие. Что она в нем нашла? Ну что она в нем нашла? Он маленький и тщедушный, уродливый, близорукий, не видит дальше своего мышиного носа…

— Знаешь что, дорогой? А женщинам нравятся маленькие мужчины. Они находят их привлекательными. Ты не поверишь, но я знаю высоких крупных женщин, которые обожают таких. Так что это правда.

— Берк сказал…

— Знаю, что сказал Берк. Ты мне уже говорил. Красота мужчины заключается только в его росте или что-то в этом духе. Но Берк не женщина. Думаю, что Шейла ценит в нем ум. Знаешь, Редж, он очень умный. Может быть, он гений.

— Помоги нам, Господи, если каждого, кого включили в окончательный список на литературную премию, ты готова назвать гением!

— Вполне естественно, что молодой человек гордится собственными достижениями. Огастину Кейси только тридцать лет, а его уже считают одним из выдающихся писателей страны. Так пишут газеты. Рецензии на его книги занимают в «Таймсе» полстраницы. Его первый роман получил премию Сомерсета Моэма.

— Успех делает человека почтительным, скромным и добрым, как сказал где-то спонсор этой премии.

— Это редкость. Постарайся быть к нему снисходительнее, Редж. Когда он высказывается, постарайся воспринимать его… с умудренностью старшего.

— И ты это говоришь после того, что услышала от него о жемчуге? Ты великодушная женщина, Дора, — вздохнул Уэксфорд и со стоном добавил: — Только бы она не любила его по-настоящему! Ну хоть бы она смогла увидеть его моими глазами!

Он допил пиво и состроил гримасу, словно оно оказалось хуже, чем он ожидал.

— Уж не думаешь ли ты, — повернулся он к жене, ужаснувшись тому, что пришло в голову, — уж не думаешь ли ты, что она выйдет за него замуж?

— По-моему, она будет жить с ним, вступит — как бы это сказать? — в длительные отношения. Мне действительно так кажется, Редж. Смотри на вещи реально. Она сказала мне… о, Редж, не смотри на меня так. Я должна сказать тебе.

— Сказать что?

— Она говорит, что влюблена в него и что до этого с ней такого не было.

— О Господи!

— Значит, для нее это серьезно, если она сказала мне, а ведь она мне никогда ничего не говорит.

Ответ Уэксфорда прозвучал театрально, как в мелодраме. Еще до того, как он произнес эти слова, он знал, что они покажутся именно такими, но сдержаться уже не мог.

— Он отнимает у меня дочь. Если он и она будут вместе, это означает конец нашим с ней отношениям. Она перестанет быть мне дочерью. Действительно. Я уже понимаю это. А какой толк притворяться? Ну скажи мне, какой толк притворяться?

Перед этим он заставил себя не думать о том обеде во вторник. Или просто события в Тэнкред-хаусе и все последующее заслонило то, что было во вторник. Теперь же он позволил себе мысленно вернуться к этому, помогла вторая бутылка пива, и он вновь видел, как этот человек входит в маленький провинциальный ресторан, оглядывается, шепчет что-то на ухо Шейле. Она спросила, как отец хочет, чтобы они сели, ведь он пригласил их, но Огастин Кейси, не дав ему раскрыть рта, сам выбрал себе место за столиком. Он сел в углу.

— Я сяду здесь, отсюда я смогу видеть цирк, — произнес он со странной улыбочкой, предназначавшейся только для него самого, даже не для Шейлы.

Уэксфорд объяснил такой выбор желанием наблюдать за остальными посетителями ресторана. Возможно, это прерогатива писателя, хотя вряд ли, ибо Кейси считался представителем пост-постмодернизма, если так можно сказать. Он уже написал одно художественное произведение, в котором вообще не было героев. Уэксфорд все еще пытался как-то втянуть его в разговор, сделать так, чтобы тот рассказал о чем-нибудь, даже если темой разговора был сам Кейси. Чуть раньше у них дома он казался разговорчивым, высказывал малопонятные мнения о поэзии Восточной Европы, сознательно умно строя каждую фразу, но, придя в ресторан, замолчал, словно ему стало скучно. Лишь коротко отвечал на вопросы.

Одна черта в нем злила Уэксфорда больше всего остального: он никогда не говорил простым языком и не снисходил до хороших манер. Когда, здороваясь, его спрашивали «Как поживаете?», он отвечал, что плохо и что спрашивать его об этом бесполезно, потому что хорошо поживает он редко. Когда его спросили, что он будет пить, он заказал какую-то необычную минеральную воду из Уэльса, поставляющуюся в темно-синих бутылках. Поскольку таковой не оказалось, он пил бренди.

Проглотив одну ложку супа, от тут же отодвинул его. Уже позже, когда они ели второе, Кейси вдруг неожиданно нарушил молчание, заговорив о жемчуге. Со свого места он разглядел не менее восьми женщин, на шее или в ушах которых был жемчуг. Назвав жемчуг жемчугом один раз, он в дальнейшем называл его не иначе как «конкреции» или «хитиновые образования». Он цитировал Плиния-младшего, который говорил о жемчуге, как о «самом прекрасном товаре мира», он цитировал индийскую литературу и описывал драгоценности этрусков, он многословно распространялся о жемчугах Омана и Катара, которые добывали с пятидесятиметровой глубины. Шейла смотрела ему в рот, ловя каждое слово. Зачем же себя обманывать? Она слушала Кейси, глядя на него обожающими глазами.

Кейси очень красноречиво говорил о жемчужине Боба Хоупа, которая весит триста граммов, и о «Королеве жемчужин», находившейся среди королевских регалий Франции и похищенной в 1792 году. А затем он заговорил о предрассудках в связи с «конкрециями» и, устремив взгляд на скромную нитку жемчуга на шее Доры, сказал, как глупы бывают пожилые женщины, верящие, что нитка жемчуга вернет им утраченную молодость.

И тут Уэксфорд решился высказать все, что он думает, дать отпор, но в этот момент в кармане раздался сигнал телефона, и он ушел, не сказав ни слова. Вернее, ни слова из того, что собирался сказать. Естественно, он попрощался. Шейла поцеловала его, а Кейси произнес, словно читал заголовок:

— Мы встретимся снова.

Злость распирала Уэксфорда, он кипел от ярости, сидя в машине, мчавшей его через холодный темный лес. Только жуткая трагедия Тэнкред-хауса подавила это состояние. Но она не была его трагедией, а вот та, другая, была его трагедией или могла ею стать. Воображение рисовало ему разные картины, он представлял возможный поворот событий, их дом. Он пытался предвидеть, как все будет происходить, если он позвонит ей, а трубку снимет этот человек. Какую скрытую насмешку вложит он в слова, которые запишет на автоответчик Шейлы? И что произойдет, когда он поедет по делам в Лондон и как отец Шейлы заглянет к ней — а он так любил это делать, — и этот человек окажется там?

Эти мысли неотступно преследовали его, и, ложась спать, он был уверен, что ему приснится Кейси, что было бы вполне объяснимо. Но уже под утро, когда начало светать, ему приснился кошмар о кровавых событиях в Тэнкред-хаусе. Он сидит в той комнате, за тем столом вместе с Дэйзи, и Наоми Джонс, и Дэвиной Флори, а Копленд пошел проверить, что за шум наверху. Он, Уэксфорд, не слышит никакого шума, он рассматривает алую скатерть и спрашивает у Дэвины Флори, почему она такая яркая, такая красная. А она смеется и отвечает, что он ошибается, наверное, потому что дальтоник, многие мужчины дальтоники. Скатерть белая-белая, как снег.

Она часто пользуется такими избитыми сравнениями, отвечает Дэвина, да-да, говорит она с улыбкой и дотрагивается до его руки, при описании чего-либо такие клише нередко лучше всего. Просто вы слишком умный.

Звучит выстрел, и в комнату входит человек. Уэксфорд незаметно выскальзывает из комнаты, окно с выпуклым толстым стеклом как бы тает, и он оказывается на улице и видит, как машина, на которой собираются бежать бандиты, въезжает во двор и за рулем сидит второй человек. Кен Гаррисон.



На следующее утро, когда Уэксфорд появился в конюшнях — он перестал называть это место следственной комнатой, это были конюшни, — ему показали словесный портрет, составленный по описанию Дэйзи. В тот же день он будет показан по телевидению в вечерних программах новостей по всем сетям.

Она так мало рассказала ему! Воссозданное лицо выглядело пустым и безжизненным, в реальной жизни таких лиц не бывает. Художник, возможно, бессознательно несколько утрировал черты, описание которых дала Дэйзи. Что ж, пока это все, с чем он мог работать. У человека, смотревшего на Уэксфорда с листа бумаги, были широко расставленные глаза, прямой нос и ничем не примечательные губы, ни тонкие ни толстые, волевой раздвоенный подбородок, выразительные уши и густые соломенного цвета волосы.

Быстро просмотрев заключение Самнер-Куиста по результатам вскрытия, Уэксфорд взял машину и поехал в Кингсмаркхэм, чтобы присутствовать на слушании дела. Как он и ожидал, оно было возбуждено, заслушали показания патологоанатома, и дело было отправлено на доследование. Выйдя из здания суда, он перешел на другую сторону Хай-стрит, спустился вниз по Йорк-стрит и вышел к торговому центру; он хотел разыскать художественный салон «Гарландс».

Салон оказался закрыт, хотя табличка, висевшая за стеклянной дверью, извещала потенциальных покупателей, что салон работает пять дней в неделю с десяти до пяти тридцати, в среду с десяти до часу и закрыт по воскресеньям. В витринах по обеим сторонам двери он увидел знакомый ассортимент кухонной утвари и керамики, букеты из засушенных цветов, плетеные изделия, мраморные рамки для фотографий, составленные из ракушек картинки, керамические домики, серебряные украшения, инкрустированные деревянные шкатулки, безделушки из стекла, фигурки животных — резные, тканые, литые, вязаные, сшитые и из дутого стекла; все остальное пространство между ними было заполнено огромным количеством постельного и столового белья с набивным рисунком в виде птиц, цветов и деревьев.

Но это бесполезное множество ничем не освещалось. В глубине салона, погруженного в полумрак, он разобрал очертания свисающих со стилизованных балок халатов, шалей, платьев; между грудой, как показалось Уэксфорду, животных из фетра, лишенных всякой уютной привлекательности, и застекленной витринкой с вазами из терракоты и фарфора, стояла касса.

Была пятница, но салон не работал. Уэксфорд не исключал возможности того, что миссис Гарланд закрыла салон до конца недели, отдавая дань уважения памяти своей совладелицы Наоми Джонс, погибшей такой ужасной смертью. А может быть, решила не открывать его сегодня, потому что просто была слишком огорчена. Хотя он все еще не знал, насколько тесная дружба связывала ее с матерью Дэйзи. Уэксфорд пришел в салон с одной целью: узнать, приезжала или нет Джоан Гарланд в Тэнкред-хаус во вторник вечером.

Если приезжала, то почему не сообщила им? Средства массовой информации уделили трагедии огромное внимание. Они обращались к любому, кому хоть что-то известно о случившемся или имеющему малейшее отношение к Тэнкред-хаусу. Если она была там, то почему не сказала? Если же нет, то почему не связялась с ними и не объяснила причину?

Где она живет? Дэйзи не сказала, но выяснить это просто. Во всяком случае, не в том здании, где находится салон. Три этажа торгового центра сплошь занимали магазины, бутики, парикмахерские, здесь же располагался огромный супермаркет, магазин «Сделай сам», два ресторана-закусочные, садоводческий центр и тренажерный зал. Он мог позвонить в следственную комнату и через несколько минут узнать ее адрес, но главный почтамт Кингсмаркхэма находился всего через дорогу. Перейдя улицу, Уэксфорд вошел в здание почтамта и, минуя очередь к окошку за марками, пенсиями и пособиями, змеившуюся в отгороженном для этого пространстве, попросил у служащего регистрационный журнал избирателей. Давным-давно, еще до всех этих технических нововведений, он именно так и поступил бы, но иногда и сейчас, как бы в знак протеста, ему нравилось действовать по-старомодному.

Списки избирателей были составлены не по фамилиям, а по названиям улиц. Задание было явно для подчиненного, но коль он сейчас здесь, то взялся за него сам. Ему очень, очень хотелось узнать, и как можно скорее, почему же Джоан Гарланд закрыла салон, закрыла, как он предполагал, на три дня.

Наконец он отыскал в списке ее фамилию, оказалось, что дом ее находится на Брум-вэйл, всего через две улицы от его собственного дома. Дом был довольно большой, и район лучше по сравнению с его районом. Из журнала избирателей Уэксфорд узнал также, что женщина живет одна. Из журнала, правда, не явствовало, проживают ли с ней несовершеннолетние, но это вряд ли. Уэксфорд вернулся к зданию суда, где оставил машину. Парковать машину в городе нынче совсем непросто. Он с легкостью мог представить себе крохотную заметку в «Кингсмаркхэм курьер», написанную каким-нибудь бойким молодым репортером (может, Джейсоном Сибрайтом?) о том, что машина старшего инспектора Уэксфорда была замечена на двойной желтой полосе с блокировочными скобами на колесах.

Дома никого не оказалось. Соседи из домов справа и слева также отсутствовали.

В дни его молодости женщин обычно заставали дома. Но времена изменились. В этой связи он почему-то вспомнил о Шейле, но тут же отогнал от себя эти мысли. Он посмотрел на дом, на который никогда раньше не обращал внимания, хотя проходил мимо сотни раз. Обычный дом с ухоженным садом вокруг, стоит несколько обособленно, свежепокрашен, видимо, четыре спальни, две ванные комнаты, в окне второго этажа телевизионная «тарелка». На миндальном дереве перед домом начали появляться первые цветы.

С минуту Уэксфорд раздумывал, потом обошел вокруг. Дом выглядит так, как будто его закрыли надолго. Но в это время года, ранней весной, дома так и выглядят, окна еще не открывали. Он заглянул в кухонное окно. Внутри все чисто убрано, хотя на сушке он заметил тарелки.

Вернувшись к той стороне, что выходила на улицу, он сквозь замочную скважину заглянул в гараж. Внутри стояла машина, но он не мог разобрать какая. Подойдя к узкому окошку возле двери, он рассмотрел на полу в прихожей несколько газет и пару писем. Может быть, утренняя почта? Нет, одна была «Дейли мейл», заголовок второй закрывал большой коричневый конверт. Повертев головой, он старался увидеть заголовок третьей, но от нее торчал лишь небольшой угол и часть фотографии на первой полосе — принцесса Уэльская в полный рост.

По пути в Тэнкред-хаус он остановился у газетного киоска. Как он и предполагал, фотографию принцессы опубликовала сегодняшняя «Мейл». Таким образом, с тех пор, как Джоан Гарланд в последний раз была дома, пришло уже три газеты. Значит, она не появлялась там с вечера вторника.

* * *

— Гэббитас мог быть в том лесу во вторник днем, сэр, — произнес своим обычным бесстрастным тоном Бэрри Вайн, — а мог и не быть. Со свидетелями в том месте, где он был или говорит, что был, можно сказать, плоховато. Лес находится на земле, которая принадлежит одному человеку, у него более тысячи гектаров. Часть земли он отвел под то, что называет органическим земледелием, скот бродит беспрепятственно. Он сделал свежие лесные посадки, а часть земли не задействована — правительство платит, чтобы на ней ничего не сажали.

Дело в том, что от леса, где работал или говорит, что работал, Гэббитас, километры до ближайшего жилья. Можно идти по дороге километра два и не увидеть ни одного дома, даже амбара, как будто это на краю света. Знаете, я всю жизнь прожил за городом, но ни за что бы не поверил, что в центральных графствах есть такие места.

То, что он делал, называют прореживанием молодняка. Если бы это были не деревья, а розы, то это называлось бы подрезкой. Он работал там, точно, и видно, что он работал, мы сравнили следы протектора с протектором его «лендровера». Но мы с вами можем только гадать, сэр, был ли он там во вторник.

Уэксфорд кивнул.

— Бэрри, я хочу, чтобы вы поехали в Кингсмаркхэм и разыскали некую миссис Гарланд, Джоан Гарланд. Если вы не найдете ее — а я думаю, что вы ее не найдете, — постарайтесь узнать, куда она уехала, фактически все ее передвижения со дня вторника. Возьмите с собой кого-нибудь, возьмите Карен. Джоан Гарланд живет на Брум-вэйл, пятнадцать, у нее в торговом центре есть кич-магазинчик. Проверьте, на месте ли ее машина, поговорите с соседями.

— Сэр?

Уэксфорд поднял брови.

Серж Брюссоло

— Что такое кич-магазин? — Вайн сделал ударение на первом слове, как если бы он произнес «рыбный магазин». — Помню, что знал, но сейчас выскочило из головы.

Лабиринт фараона

Это почему-то напомнило Уэксфорду далекие дни его детства и дедушку, у которого была скобяная лавка в Стоуэртоне. Как-то раз он велел нерасторопному мальчишке-помощнику пойти и купить масла для ручек, и мальчишка послушно пошел исполнять поручение. Но Вайна нельзя назвать ни ленивым, ни глупым; Вайн — хоть о мертвых принято говорить только хорошее — на порядок выше бедняги Мартина. Оставив байку про масло для ручек при себе, он объяснил значение слова.

Уэксфорд застал Бердена, когда тот ел ланч за своим столом. Он стоял в углу за ширмой, где была аккуратно сложена и закрыта тканью мебель Дэйзи — книжные шкафы, стулья, подушки. Берден ел пиццу и шинкованную капусту на гарнир. Уэксфорд не любил ни того, ни другого, ни вместе, ни по отдельности, но все равно поинтересовался, откуда это взялось.

Как хочется вырваться из современного мира, где мое перо столько напачкало; а окружающее так надоело, что смотреть противно. Гюстав Флобер
— От нашего поставщика, его фургончик стоит на улице и будет здесь с половины первого до двух каждый день. А разве не вы договорились?

— Впервые об этом слышу, — ответил Уэксфорд.

А теперь я собираю твое тело и укрепляю кости. Я заботливо подобрал твои руки и ноги, разбросанные по земле. Но вот члены Божественного Тела твоего соединены, и я стерегу их. Книга Мертвых
— Пусть Карен сходит и принесет вам что-нибудь. Там прекрасный выбор.

Уэксфорд объяснил, что Карен Мэлахайд уехала в Кингсмаркхэм вместе с Бэрри Вайном, и он попросит Дэвидсона. Тот знает, что он любит. Затем, налив в кружку грязновато-коричневого кофе из кофеварки, уселся напротив Бердена.

1

— Так что насчет Гриффинов?



— Сын безработный, живет на пособие, хотя нет, получает материальную поддержку, для пособия он уже слишком долго без работы. Живет дома с родителями. Его зовут Эндрю, Энди. Родителей зовут Терри и Маргарет, пожилые или чуть старше.

— Как я, — съязвил Уэксфорд. — Ну и формулировки у вас, Майк.

Берден не обратил внимания на замечание.

Наклонившись над крашеным деревянным саркофагом, благовонщица Ануна из Пер-Нефера в Сетеп-Абу увидела, что мумия, с которой она возилась три дня, исчезла. Из погребального короба тянулась узкая льняная лента, отмечавшая путь сбежавшего мертвеца. Тонкая, почти гладкая полоска ткани, пропитанная драгоценными смолами, походила на сброшенную змеей кожу. Девушка хотела было закричать, поднять тревогу, но ни звука не слетело с ее губ. Пришлось поверить в невозможное: покойник воспользовался ночной темнотой и покинул Дом бальзамирования, оставив за собой непрерывный след из разматывающейся ленты, которая должна была образовать долговечный каркас. Почему он ушел? Потому ли, что отказывался войти в царство мертвых… или был недоволен работой бальзамировщика, выбранного его семьей? Ануна остановилась на втором предположении, ибо знала, что качество работ в Пер-Нефере оставляло желать лучшего, особенно когда речь шла о погребении по второму разряду. Она кинулась вдогонку; для этого ей пришлось пересечь подготовительные помещения, где укладывали внутренности покойников в строго определенные горшки. Пол скользил под ее босыми ногами, казалось, что она ступает по болоту или по наносному илу, покрывавшему землю во время разлива Нила. Невероятно, но ее товарищи по работе ничего не заметили. Безучастные к ее крикам, они не отвлекались от обмывания трупов, подготавливая их к вскрытию.

— Они на пенсии и не знают, чем заняться, меня поразило, что им нечего делать. И у них какие-то параноидальные идеи. Все плохо, и все против них. Когда мы приехали, они ждали мастера из телефонной компании, чтобы починить телефон, они и подумали, что мы оттуда, и накинулись на нас, не дав нам рта раскрыть. Как только был упомянут Тэнкред-хаус, они начали распинаться, что отдали этому месту лучшие годы своей жизни, о том, какой необыкновенной хозяйкой им была Дэвина Флори, ну, можете представить. Самое смешное заключается в том, что, хоть они знали о случившемся, — на столе даже лежала вчерашняя газета с фотографиями, — они не заговорили об этом, пока мы сами не коснулись. Понимаете, ни слова, как все это ужасно. Когда я сказал, что нам известно, они работали там, они просто обменялись взглядами. Гриффин довольно мрачно подтвердил, что да, они там работали, все было хорошо, они никогда об этом не забудут, и так по очереди до тех пор, пока мы их не остановили.

Ануна очутилась на улице. Перед ней тянулась чистая лента, терявшаяся в пустынных переулках. «Что-то тут не так, — подсказывал ей внутренний голос. — Такого не может быть… Льняная полоска не такая уж длинная, она не может тянуться через весь город». И все-таки именно ее она видела в этот момент. Мертвец сбежал, когда его последнее одеяние еще не было должным образом закреплено, и сейчас он терял его с каждым шагом. Скоро на нем ничего не останется, и взорам прохожих предстанет плоть, испещренная ритуальными надрезами, обтянутое тонкой кожей хрупкое тело, могущее опрокинуться от легкого ветерка… или даже взлететь к облакам, точно надутый воздухом свиной мочевой пузырь.

Уэксфорду вспомнилась строка:

— «Случилось нечто, о чем трудно говорить и невозможно молчать».

Ануна бежала, опасливо заглядывая за повороты на перекрестках. Какая непростительная оплошность — позволить исчезнуть трупу! Начальник бальзамировщиков Хоремеб непременно строго накажет ее за это. Он заставит бить ее палками, да еще по самым болезненным местам.

Берден посмотрел на него с подозрением.

Ануне, вероятно, было около шестнадцати. Точной даты своего рождения она не знала, так как еще в детстве ее похитили какие-то бродяги; она и лица-то своих родителей уже позабыла. Ануна была рослой, стройной девушкой, с очень темной кожей и тонюсенькими косичками. Волосы у нее были рыжими — очень редкий в Египте цвет, — и их приходилось подкрашивать черной хной, потому что все рыже-красное считалось проклятым; красный цвет связывался с богом Сетом, убийцей Осириса. Ее часто называли «негритянкой», но она лишь посмеивалась. Мужчины обращали на нее внимание, однако недолюбливали за то, что ростом она была выше их, напоминая женщину-воительницу с мягкими девичьими движениями.

— Так пришел мастер из телефонной компании? — спросил Уэксфорд.

Она обежала весь город, но так и не обнаружила беглеца. Пугающая тишина окутала Сетеп-Абу. Обычно оживленные улицы его были безлюдны. Город, прокаленный солнцем, казалось, вот-вот треснет и развалится, как пережженная глиняная посуда. Он будто вымер и готов превратиться в прах. Даже ящерицы, вжавшиеся в стены, походили на мазки кисточкой, окунутой в разведенную сажу.

— Да, наконец пришел. Мне все время приходилось ждать, каждые пять минут она бегала к двери и смотрела на дорогу, не идет ли мастер. Кстати, Энди Гриффина не было, он подошел позже. Его мать сказала, что он бегает.

Неожиданно для себя она очутилась в месте, откуда были видны силуэты трех пирамид на горизонте; эти символические лестницы предназначались для того, чтобы облегчить восхождение умерших к небесам.

В этот момент за ширму заглянул Дэвидсон. В руках он держал картонную коробку, в которой лежал жареный цыпленок, горка рисового плова и манговая кисло-сладкая приправа.

— Жаль, что я этого не взял, — пожалел Берден.