Совсем неудобно, Николас, — сказала девушка. — Удобно только дома. К тому же потребуется вечность, чтобы добраться отсюда до станции. Вы этого и представить не сможете, пока на себе не испытаете. — Она говорила с нежностью, по-прежнему не выпуская его руки. На мгновение лицо ее, когда она взглянула на Николаса, озарилось радостью. — К тому же вы ведь не полицейский. — В голосе послышались дразнящие нотки. — Вы уверены, что способны меня защитить?
— Я стреляю без промаха, — заявил Вирсон, словно престарелый полковник.
— Не хотелось бы, чтобы здесь снова пошло в ход оружие, мистер Вирсон, — довольно сухо заметил Уэксфорд.
От его слов девушка вздрогнула. Лицо стало сумрачным, словно тень от тучки, набежавшей на солнце, пала и на него.
— Одна из бабушкиных знакомых пригласила меня погостить у нее в Эдинбурге на выходные. Ишбел Максэмфайр. Помните, я как-то показала ее вам, Николас? Сказала, что пригласит также свою внучку, видимо полагая этим привлечь меня! Меня попросту передернуло! Конечно же, я сказала «нет». Может, как-нибудь в другой раз, но только не теперь.
— Жаль, — сказал Уэксфорд. — Очень жаль.
— И она не единственная. Престон Литтлбери пригласил меня в Форби. «Живите сколько хотите, дорогая. Будьте милостивы». Убеждена, он и не догадывается, что у этого выражения — «будьте милостивы» — есть и второе значение. Еще зовут к себе две подруги по школе. Я становлюсь популярна. Просто звезда.
— И все эти приглашения вы отвергли?
— Мистер Уэксфорд, я намерена жить здесь, в моем собственном доме. Я уверена, что это безопасно. Неужели вы не понимаете, что если сейчас я уеду, то могу никогда не вернуться обратно?
— Нам необходимо поймать тех двоих, — твердо ответил Уэксфорд. — А это вопрос только времени.
— Чрезвычайно длительного времени. — Вирсон неторопливо отпил воды — или джина? — из бокала. — Уже скоро месяц.
— Три недели, мистер Вирсон. Еще одна мысль, которую я хотел бы обсудить с вами, Дэйзи. Когда вы вернетесь к занятиям, неважно, через две или три недели, почему не подумать о том, чтобы последний семестр провести в пансионе?
Она ответила так, словно он предложил нечто чрезвычайно странное, почти неприличное. Разделяющая ее и Вирсона пропасть в характере и вкусах, которую он всегда ощущал, исчезла. В обоих ему вдруг почудилось горькое согласие, сходство, подкрепленное общими ценностями и одинаковой культурной базой.
— Я вовсе не собираюсь возвращаться в школу. Зачем это? После того, что произошло? Едва ли в будущем помогут мне отличные оценки.
— Но разве место в университете не связано с оценками?
Вирсон метнул в Уэксфорда взгляд, оценивающий подобное заявление по меньшей мере как дерзость.
— Место в университете, — отозвалась Дэйзи, — можно и не занимать. — Она говорила как-то странно. — Я просто сделала попытку, чтобы доставить удовольствие Дэвине, а теперь… Теперь ее уже ничем не порадуешь.
— Дэйзи бросила школу, — заметил Вирсон. — Все уже решено.
Уэксфорд понял, что сейчас последует какое-то откровение. Нечто старомодное и помпезное и вместе с тем ошеломляющее, как разорвавшаяся бомба.
Дэйзи только что дала согласие стать моей женой.Но откровения не последовало. Вирсон сделал еще глоток.
— Я побуду еще, дорогая, если позволите, — сказал он. — Дадите мне перекусить или поедем куда-нибудь пообедать?
— Да этот дом просто забит едой, — легко проговорила девушка. — Как прежде. Бренда все утро что-то стряпала — сейчас, когда в доме осталась я одна, она просто не знает, чем еще занять себя.
— Вы заметно повеселели, — сумел выдавить из себя Уэксфорд, когда она провожала его к выходу.
— Да, я начинаю выкарабкиваться. — Нет, дело, похоже, не только в этом. Он не мог освободиться от мысли, что время от времени Дэйзи намеренно пытается вернуть ощущение прежней боли, просто приличия ради. Но боль выходила искусственной. Естественным же было счастье. Словно в нежданном приступе вины, она добавила: — В какой-то степени мне никогда о том не забыть. Полностью никогда не избавиться.
— В любом случае, не сейчас.
— В другом месте будет еще хуже.
— И все же мне бы хотелось, чтобы вы еще раз все взвесили. И возможность отъезда, и решение оставить школу… и университет. Хотя последнее не мое дело.
Ответный порыв Дэйзи его поразил. Они были уже у выхода, у распахнутой двери, и он собрался было шагнуть за порог, как девушка внезапно обвила его руками за шею и поцеловала. Поцелуи, жаркие и крепкие, пришлись на обе щеки. Он на мгновение ощутил прикосновение ее тела, источающего восторг и радость.
Уэксфорд решительно высвободился из объятий.
— Сделайте одолжение, — сказал он, как когда-то давно говаривал дочерям, обычно без толку, — доставьте мне удовольствие, поступив так, как я прошу.
Фонтан все так же бил неустанными струйками, и все так же плескались в мелких волнах декоративные рыбки.
— То есть мы утверждаем, что машина, которой воспользовались преступники, уехала, а возможно, и приехала лесом? Это был джип, может, «лендровер», что-то в этом духе, рассчитанный специально на бездорожье, и водитель знал этот лес как свои пять пальцев.
— Энди Гриффин знал его, это точно, — сказал Уэксфорд. — И его отец тоже, может, даже лучше всех. И Гэббитас знает лес отлично, и Кен Гаррисон, но этот похуже. Погибшие тоже прекрасно в нем ориентировались, а значит, вполне допустимо, что лес исхожен и Джоан Гарланд, и членами ее семьи.
— Ганнер Джонс сказал, что едва ли отыщет в нем дорогу. Зачем заводить об этом разговор? Только если внутренне ты уверен в обратном. Я его ни о чем не спрашивал, на то была его воля — выдать мне подобную информацию. Речь шла о том, кто проехал через лес, а не прошел сквозь него пешком; если допустить, что вы движетесь по интуиции или по компасу, рано или поздно вы попадаете на дорогу. Тот парень должен быть здорово натренирован, чтобы проехать на такой громаде по лесу в темноте, не зажигая огней, кроме габаритных, а то и вовсе без них.
— А второй шел перед машиной с фонарем, — сухо добавил Уэксфорд, — как на заре автомобильной эры.
— Что ж, может, и так. Это трудно представить, Редж, но что мы имеем взамен? Каким образом они разминулись с Биб Мью или Гэббитасом, почему не встретили их, если ехали по шоссе на Помфред-Монакорум?.. Разве что Гэббитас был одним из них — тем, вторым.
— А что вы думаете о мопеде? Не могли они проехать через лес на мопеде Энди Гриффина?
— Но Дэйзи отличила бы шум приближающегося мопеда от шума автомобиля. Не могу что-то вообразить себе Гэббитаса, оседлавшего заднее сиденье мопеда Энди. Мы держим в уме, надеюсь, что у Гэббитаса нет алиби на вторую половину дня и вечер одиннадцатого марта.
— Знаете, Майк, последнее время с алиби происходит нечто странное. Установить надежное алиби становится все труднее. С одной стороны, преступникам стало сложнее, с другой — в чем-то и легче. Думаю, дело все в том, что люди изолированы друг от друга. С одной стороны, их стало больше, но они все чаще и чаще предпочитают уединение.
Взгляд Бердена постепенно начал подергиваться пеленой, стекленеть, как всегда, стоило Уэксфорду завести свою «философию». С годами Уэксфорд научился остро подмечать подобные перемены, а поскольку ничего ценного, имеющего отношение к делу, добавить не мог, то оборвал себя на полуслове, пожелав напарнику спокойной ночи. Однако по дороге домой все продолжал размышлять об алиби и о том, что подозреваемым все реже удается подтвердить на деле клятвенные заверения.
Во времена спада и высокой безработицы мужчины стали реже выбираться в забегаловки. Кинотеатры пустовали, бесславно проиграв схватку за публику телевидению. В Кингсмаркхэме единственный кинотеатр закрыли лет пять назад. Почему-то стало больше одиноких людей, ведущих холостяцкую жизнь. Дети, вырастая, все реже остаются с родителями. По вечерам, а уж тем паче ночью, улицы Кингсмаркхэма, Стоуэртона и Помфреда пустеют, ни автомобиля, ни случайного прохожего, разве что промчится тяжелый грузовик, за рулем которого опять же водитель-одиночка. Одинокие мужчины и одинокие женщины, забившись в свои крошечные одиночные квартирки или комнатки, в одиночку проводят вечера у телевизоров.
Чего ж удивляться, как сложно установить точное местопребывание почти каждого, кто так или иначе связан с тем самым мартовским вечером. Кто подтвердит показания Гэббитаса, Ганнера Джонса или пусть даже Биб Мью? Кто может точно сказать, где были Кен Гаррисон, Джон Чоуни или Терри Гриффин, разве только, в двух последних случаях, их жены? Но свидетельские показания жен не учитываются. Все они были дома или на пути к дому, одни или с женами.
Исчезновение — слово довольно сильное; Ганнер Джонс просто отсутствовал. Звонок в магазин спортивного снаряжения на Холлоуэй-роуд подтвердил, что Ганнер взял несколько дней отпуска и уехал, не сказав куда, как частенько случалось. Уэксфорд видел в том некое совпадение. Джоан Гарланд владела магазином и куда-то исчезла. Ганнер, хорошо ее знавший и даже переписывавшийся с нею, тоже владел магазином и тоже «частенько куда-то исчезал». И еще одно совпадение, которое можно признать потрясающим, словно пронзило Уэксфорда: Ганнер Джонс продавал спортивное снаряжение, а Джоан Гарланд переоборудовала комнату в доме под гимнастический зал, набив ее этим самым снаряжением.
Могли они исчезнуть вместе и если так, то зачем?
Владельцы таверны «Радужная форель», что в Плаксэм-он-Дарте, горели желанием поделиться с сержантом Вайном всем, что знали о мистере Дж. Г. Джонсе. Да, он частенько к ним захаживал, когда гостевал по соседству. Они держали для постояльцев несколько комнат, и как-то однажды он даже остановился у них, но только однажды. Теперь же предпочитает снимать коттеджик по соседству. Соседство оказалось в добрых пятидесяти ярдах, в чем Вайн немедленно убедился на собственном опыте, отмерив это расстояние, пока шел вниз по тропинке, ведущей на берег реки.
Одиннадцатое марта? Обладатель лицензии на «Радужную форель» с полуслова понял, о чем говорит Вайн, не требуя дополнительных разъяснений. Глаза его взволнованно заблестели. Мистер Джонс совершенно точно был тут с десятого по пятнадцатое. Как пить дать, был, поскольку мистер Джонс расплачивался за выпивку только перед отъездом, а потому в те дни пришлось вести запись его расходов. Сумма показалась Вайну немыслимой для одного человека. Что же до одиннадцатого числа непосредственно, то хозяин не мог сказать с уверенностью, был или нет гость в тот вечер в таверне, поскольку точных дат на каждом пропущенном мистером Джонсом стакане не ставил.
С тех пор он Ганнера Джонса не видел, да и с чего бы вдруг. На сегодняшний день коттеджик пустует. Хозяин сказал, что на текущий год заблаговременного заказа от Ганнера Джонса не последовало. Коттеджик он арендовал раза четыре и в каждый свой приезд был один. То есть никогда не селился в коттедж вместе с кем-то. Однажды хозяин увидел его с какой-то женщиной за стойкой в «Радужной форели». Обычная женщина. Нет, больше он ничего добавить не сможет, вот разве что никакого впечатления на него лично та женщина не произвела. Нет, не казалась ни слишком молодой, ни слишком старой для Ганнера. Вполне согласен, что в этот раз Ганнер Джонс отправился порыбачить куда-то в другое место.
И все же что таил в себе конверт, хранившийся на камине на Ниневи-роуд? Любовное послание? Или набросок какого-то плана? Почему Ганнер Джонс сохранил конверт, уничтожив, судя по всему, содержимое? И самое важное — почему именно на нем он решил написать адреса, а потом столь небрежно передал его Бердену?
За ужином Дора исподволь завела разговор о том, не уехать ли куда в грядущие выходные. Что ж, может ехать, если ей хочется. Относительно себя он пока перспектив не видел. Жена принялась увлеченно читать что-то в журнале и на его вопрос, что так ее привлекло, ответила: очерк Огастина Кейси.
Уэксфорд с отвращением фыркнул.
— Редж, если ты дочитал «Владельцев Мидиана», дай книгу мне.
Он передал жене роман, а сам взял в руки «Прекрасный, как дерево», в который никак не мог вчитаться. Не поднимая головы и не отрывая глаз от книги, он спросил:
— Ты с ней разговариваешь?
— Ох, Редж, ради Бога, если ты о Шейле, то к чему эти иносказания? Я разговариваю с ней, как и прежде, просто тебя никогда нет дома, некому выхватить трубку.
— Когда она едет в Неваду?
— Недели через три.
Престон Литтлбери владел небольшим загородным домом в георгианском стиле в центре Форби. Форби звалось одно из пяти прелестнейших английских селений, чем и объяснялось, по словам владельца, его желание проводить здесь выходные. Если бы это очаровательное селение находилось под Лондоном, он жил бы там круглый год, но судьбе было угодно поместить его в Уилтшир.
Сказать по правде, сие владение в сторогом смысле слова загородным домом не являлось, иначе почему он оказался тут в четверг? Литтлбери улыбнулся, проговорив эту фразу тоном педанта, и поднес сплетенные пальцы рук с разведенными запястьями к подбородку. Улыбка получилась сдержанной, напряженной и покровительственной одновременно.
Судя по всему, жил он один. Комнаты напомнили Бэрри Вайну антикварную лавку, величественную и разделенную на отделы. Каждая вещь в них, заботливо ухоженная и великолепно сохранившаяся, смотрелась антикварной редкостью. Да и облик хозяина, мистера Литтлбери, с серебристой сединой, в серебристо-сером костюме, розовой рубашке из дорогого бутика и с серебристо-розовым галстуком-бабочкой, лишь усиливал впечатление. Он был старше, чем казался на первый взгляд, — тоже обычное, кстати, явление для истинного антиквара. Должно быть, ему далеко за семьдесят, подумал Бэрри. Когда мистер Литтлбери заговорил, голос его звучал, как у покойного Генри Фонды в роли профессора.
Витиеватая манера говорить не многим прояснила Вайну, чем он зарабатывает себе на жизнь, даже когда мистер Литтлбери принялся сам об этом рассказывать. Он был американцем, родился в филадельфии, жил в Цинциннати, штат Огайо, в то время как Харви Копленд преподавал там в университете. Именно тогда они и познакомились. Престон Литтлбери оказался знаком также с вице-ректором университета Юга. Он и сам в своем роде был академиком, работал в музее Виктории и Альберта, имел репутацию опытного искусствоведа и однажды написал даже столбец об антиквариате для общенациональной газеты. Похоже, что сейчас он занимался покупкой и продажей антикварного серебра и фарфора.
Вот и все, что удалось извлечь Вайну из туманных и уводящих в сторону витиеватостей Литтлбери. Пока он рассказывал, Вайн лишь послушно кивал головой, подобно фарфоровому китайскому болванчику.
— Я довольно много путешествовал, во все концы света, вы знаете, провел значительное время в Восточной Европе — благодарный рынок, знаете ли, особенно после «холодной войны». Позвольте поведать вам об одной забавной истории, имевшей место, когда я пересекал границу между Болгарией и Югославией…
Над Бэрри нависла угроза: он чуял, что придется выслушать очередной анекдот на вечную тему — бюрократической путаницы. Три подобных Вайн уже выдержал, а потому поспешил пресечь очередную попытку:
— Давайте побеседуем об Энди Гриффине, сэр. Одно время он работал на вас? Нам важно знать, где он мог быть за несколько дней до убийства.
Подобно большинству любителей поговорить, Литтлбери не нравилось, когда его прерывают.
— Что ж, хорошо, я именно к этому и подходил. Я в глаза не видел этого человека вот уже почти год. Вы знаете об этом?
Вайн кивнул, хотя на самом деле не знал. Признайся он в обратном, пришлось бы выслушивать дальнейшие разглагольствования мистера Литтлбери о приключениях на Балканах за весь последний год.
— Вы нанимали его?
— Можно и так выразиться, — осторожно проговорил Литтлбери, взвешивая каждое слово. — Все зависит от того, что вы подразумеваете под словом «нанимали». Если вы хотите сказать, что я включал его в… как это называется? Ах, да, вспомнил, в платежную ведомость, то со всей категоричностью позволю себе заявить вам, что это не так. Видите ли, это избавляет от необходимости, к примеру, делать отчисления на медицинскую страховку или же регистрироваться в той или иной налоговой инспекции. Если же, с другой стороны, вы имеете в виду случайную работу, роль чернорабочего, — тогда вы абсолютно правы. В течение весьма недолгого времени Энди Гриффин получат от меня, я бы сказал, минимальное жалованье. — Литтлбери снова соединил пальцы рук и устремил поверх них пронизывающий взгляд на Вайна. — Он исполнял такую интеллектуальную работу, как мытье автомашины и подметание территории. — Употребление последнего слова впервые выдало его филадельфийское происхождение. — Выводил на прогулку мою собачку, ныне, увы, отошедшую в мир иной. Однажды, помнится, поменял колесо, когда оно спустило, — прокололось, хочу добавить для вас лично, сержант.
— Вы когда-нибудь платили ему долларами?
Если бы кто-то сказал Вайну, что этот человек, само воплощение рафинированности, или, скорее, как определил бы он сам, цивилизованности, использует любимое выражение заключенных, привыкших к осторожности, он бы не поверил. Но Престон Литтлбери поступил именно так.
— Возможно.
Ответ сорвался с его губ так быстро, что Вайн едва разобрал его. Ну вот, сейчас последуют привычные уловки типа: «Если быть абсолютно честным с вами» или же: «Сказать вам по правде»… Прибегать к чудовищным клятвам, чтобы выгородить себя, к примеру: «Я невиновен, клянусь жизнью жены и детей», у Литтлбери пока оснований не было. Да впрочем, сдается, у него нет ни жены, ни детей. Одна собачонка, и та уже сдохла.
— И все же, сэр? Не могли бы вы припомнить точнее?
— Но это было так давно…
Чего он боится, подумал Вайн. Ну разве что скандала с Центральной налоговой инспекцией из-за нелегальных сделок. Вполне возможно, он имеет дело с долларами. Восточноевропейские страны предпочитают их фунтам стерлингов и ценят куда выше, чем собственную валюту.
— Мы обнаружили некоторое количество долларов… — И тут же поправил себя: — Э-э, долларовых банкнот, у Гриффина.
— Но это универсальная валюта, сержант.
— Да. Поэтому иногда вы могли платить ему долларами, сэр, постарайтесь вспомнить.
— Вполне возможно. Раз или два.
Не склонный более иллюстрировать каждый ответ забавной басенкой из собственной жизни, Литтлбери, казалось, сделался на редкость стеснительным. Словно лишился вдруг дара красноречия. Глаза его потеряли блеск, руки неподвижно застыли на коленях. Вздохнув, Вайн быстро проговорил:
— У вас есть банковский счет в Кингсмаркхэме, сэр?
— Нет.
Ответ прозвучал отрывисто и быстро. Вайн вспомнил, что он жил в Лондоне, то ли приезжал туда на выходные, то ли еще зачем. Наверняка ему случалось задержаться там до понедельника, а значит, могли понадобиться и наличные…
— Вы хотите еще о чем-то спросить? У меня сложилось впечатление, что вас интересует, скорее, Энди Гриффин, чем лично мои финансовые проблемы.
— Последние дни его жизни, мистер Литтлбери. Признаться, мы так и не знаем, где он их провел. — Вайн назвал собеседнику интересующие его даты. — С утра в воскресенье до второй половины дня во вторник.
— Уж точно не со мной. Я был в Лейпциге.
* * *
Полиция Манчестера подтвердила смерть Дейна Бишопа. В свидетельстве о смерти говорилось, что он скончался от сердечной недостаточности, и в качестве сопутствующего диагноза называлась пневмония. Ему было двадцать четыре года, проживал он в Олдхэме. Причина того, что ранее он не попал в поле зрения Уэксфорда, заключалась в отсутствии у Бишопа приводов в полицию. За ним официально числился лишь один случай правонарушения, да и тот произошел спустя три месяца после смерти Кейлеба Мартина, — грабеж магазина в Манчестере.
— Я намерен возбудить против Джема Хокинга дело по обвинению в убийстве, — сказал Уэксфорд.
— Но он ведь уже в тюрьме, — вяло возразил Берден.
— Не в той тюрьме. Эта ненастоящая.
— Не узнаю я вас что-то, — вздохнул Берден.
Глава 20
— Если бы мисс Джонс погибла, я хочу сказать, мисс Дэвина Джонс, — сказал Уилсон Бэрроуби, поверенный, — то несомненнно, что и поместье, и прочее имущество унаследовал бы ее отец, Джордж Годвин Джонс. Других наследников не существует. Мисс Флори была младшей в семье. — Он печально улыбнулся. — Вы же помните — «Маленькая негодница большого семейства». И вправду, она на пять лет моложе младшего из единокровных братьев и сестер и лет на двадцать моложе самой старшей сестры. Двоюродных сестер и братьев у нее нет. Брак профессора Флори был инфантильным, плодовитой их семью не назовешь. Профессор Флори вполне мог бы рассчитывать на кучу внуков, десятка на два, на самом же деле их было только шесть, в том числе — Наоми Джонс. Из ближайших родственников мисс Флори больше одного ребенка в семье было лишь у одного, да и из этих двух один умер в младенчестве. Среди четверых племянников и племянниц мисс Флори, которые были живы десять лет назад, трое — почти ее ровесники, а четвертая лишь на два года младше. Это ее племянница, миссис Луиза Меррит, но и она умерла в феврале где-то на юге Франции.
— А их дети? — спросил Уэксфорд. — Внучатые племянники и племянницы?
— При отсутствии завещания они не имеют права наследовать, если же завещание существует, они наследуют часть имущества лишь в том случае, если их имена в нем оговорены. Их всего четверо — это дети миссис Меррит, которые живут во Франции, а также сын и дочь старших племянника и племянницы. Но я уже говорил вам, вопрос об их наследовании не стоит. По условиям завещания, как вы уже, наверное, знаете, все отходит мисс Дэвине Джонс с оговоркой, что в соблюдение жизненных интересов мистера Копленда ему позволено жить в Тэнкред-хаусе до конца жизни; то же самое касается миссис Наоми Джонс, которой также разрешено оставаться там до самой смерти. Уверен также, что вы знаете — помимо дома, земель, чрезвычайно ценных мебели и украшений, увы, утерянных, есть еще и состояние в размере почти миллиона фунтов стерлингов. По нашим дням не так уж и много. Остаются еще проценты с продажи книг мисс Флори, — если я не ошибаюсь, в размере примерно пятнадцати тысяч фунтов в год.
Уэксфорду цифры показались немалыми. Он не ошибся, назвав Дэйзи в разговоре с Джойс Вирсон богатой. К поверенному Дэвины Флори он отправился с запозданием, поскольку только сейчас окончательно укрепился во мнении, что убийство в Тэнкред-хаусе — дело, до известной степени, «домашнее». Мало-помалу он пришел к выводу, что грабеж напрямую с убийством не связан. Причина крылась где-то в доме, в клубке запутанных семейных отношений, но вот где именно? Не может ли вдруг объявиться еще какой из родственничков, ускользнувший из поля зрения Бэрроуби?
— Не понимаю. Если кровные родственники Дэвины Флори, я хочу сказать, внучатые племянники, не имеют права наследования, то почему оно есть у Джорджа Джонса? Мисс Флори его терпеть не могла, это же ясно как день, и пользовалась взаимностью, да он и не упомянут в завещании.
— Считайте, что к мисс Флори это отношения не имеет, — ответил Бэрроуби, — все дело в мисс Джонс. Вам наверняка известно, в каком порядке следуют смерти, когда убиты несколько человек, состоящих между собой в родстве. Мы склонны предполагать, что выживет самый юный.
— Да, я знаю.
— Следовательно, в нашем случае, пусть он и не вписывается в эту схему, логично допустить, что Дэвина Флори умерла первой, за ней последовал ее муж, потом миссис Джонс. На самом же деле, судя по свидетельским показаниям мисс Джонс, все было иначе. Первым умер мистер Копленд. Теперь допустим, что замысел преступника удался и мисс Джонс тоже погибла. Тогда нам ничего другого не остается, как предполагать, поскольку ни одного из живых свидетелей, кто мог бы нам помочь, у нас нет. Теперь допустим, что Дэвина Флори умерла первой — точного медицинского заключения о времени смерти мы в данном случае, очевидно, не получим, — ее внучка тотчас же вступает в права наследования с той оговоркой, что мистеру Копленду и миссис Джонс до конца жизни позволено будет оставаться в Тэнкред-хаусе.
Далее, в зависимости от возраста, предположительно умирает мистер Копленд, затем миссис Джонс, лишаясь, таким образом, своих прав пожизненно оставаться в имении. В этот знаменательный момент, который, возможно, длится всего лишь секунды, вся собственность в полном объеме переходит к одному-единственному наследнику — мисс Дэвине Джонс. Следовательно, в том случае, если погибает и она, ее прямой наследник вступает в право собственности независимо от того, приходится он кровным родственником мисс Флори или нет. Единственным прямым наследником мисс Дэвины Джонс, после смерти матери, становится ее отец, Джордж Годвин Джонс. Значит, если она умирает, что вполне могло случиться, вся собственность целиком переходит к мистеру Джонсу. И никаких оснований оспаривать его права в судебном порядке. Да никто и не станет.
— Но он не видел ее с колыбели, — возразил Уэксфорд. — За семнадцать лет ни разу не встретился с нею, словом не перемолвился.
— Не имеет значения. Он — ее отец. То есть он вполне вероятно может считаться ее отцом и, конечно же, является им с точки зрения закона. В момент ее рождения он был женат на ее матери, и его отцовство никогда никем не оспаривалось. Он — ее прямой наследник так же, как, в случае его смерти, она остается его прямой наследницей, если не будет других распоряжений в завещании.
* * *
Уэксфорд почти не сомневался, что со дня на день услышит объявление о помолвке.
Николас, единственный сын миссис Джойс Вирсон, и Дэвина, единственная дочь мистера Джорджа Годвина Джонса и покойной миссис Наоми Джонс…Сегодня автомобиль Николаса подкатил к Тэнкред-хаусу еще раньше обычного: уже в три часа. Должно быть, взял на работе отгулы, а может, чтобы не упустить миг удачи, часть дней в счет очередного отпуска. Хотя какая необходимость ловить этот миг, если Дэйзи и так согласна стать миссис Вирсон?
Нет, не по вкусу ему эта идея. Конечно, Вирсон — напыщенный осел с раздутым самомнением, с завышенной оценкой собственной важности и положения, но дело не в нем. Дэйзи уж слишком молода. Ей только что минуло восемнадцать. Сильвия, его старшая дочь, тоже выскочила замуж в этом возрасте, вопреки их с Дорой желанию, ринулась напролом, пришлось играть свадьбу. И до сих пор они с Нилом вместе, хотя Уэксфорда и мучали сомнения, не ради детей ли только. Брак оказался нелегким, хватало и непонимания, и несовпадений характеров.
Понятно, Дэйзи потянулась к Вирсону, чтобы хоть как-то пригасить свою печаль. А он ее утешил. Перемены в ней, в ее настроении, слишком заметны: Дэйзи так безрассудно счастлива, как только можно представить в ее ситуации. Какое же еще искать объяснение счастью, как не признание Вирсона в любви и ее согласие?
Похоже, Николас — один из тех немногих сверстников, с кем она дружна, не считая школьных подруг, которые, может, и приглашали ее погостить, но чье отсутствие в Тэнкред-хаусе все же подозрительно. Правда, есть еще Джейсон Сибрайт, если можно принимать его в расчет. Ее семья приняла Николаса. По крайней мере, возражений против его поездки прошлым летом в Эдинбург в качестве эскорта Дэйзи не последовало. Вполне возможно, что Дэвина Флори куда благосклоннее отнеслась бы к сожительству Дэйзи и Николаса, чем к их супружеству, но и этот факт можно расценивать как одобрение их дружбы. Он симпатичен, подходит по возрасту, занимает неплохое место и со временем может стать добрым, нудным и, не исключено, верным мужем. Но Дэйзи, в восемнадцать-то лет?..
Уэксфорд назвал бы их союз бессмысленной тратой сил. Жизнь, властно уготованная ей Дэвиной Флори, богатая приключениями, путешествиями, встречами с различными людьми и приобретением знаний, куда более ей подходит. И вместо этого она выскочит замуж, перевезет мужа в усадьбу, а потом, через несколько лет, — в чем Уэксфорд почти не сомневался, — когда время для образования и открытий уже будет упущено, с ним разведется.
Он не мог избавиться от подобных мыслей, сидя за рулем машины по дороге от поверенного к Кэнбрукскому дому престарелых. С миссис Чоуни он еще не виделся, хотя битых полчаса провел впустую с ее дочерью Ширли. Миссис Ширли Роджерс оказалась матерью четырех детей, что хоть как-то оправдывало ее редкие визиты к матери. С сестрой Джоан она тоже виделась не часто и, судя по всему, мало что знала о ее жизни. «В ее-то возрасте?» — воскликнула она, едва Уэксфорд осведомился, нет ли у ее сестры близкого приятеля. Но он прекрасно помнил ломившиеся от нарядов шкафы, дорогую косметику и гимнастический зал, набитый оборудованием для поддержания формы.
У Эдит Чоуни была своя комнатка, в которой она кого-то принимала. Одна из сотрудниц, медсестра или нянечка, проводила Уэксфорда к ней и постучала в дверь. Дверь приотворилась, и в проеме возникла точная копия Ширли Роджерс. Миссис Чоуни, в красном шерстяном платье, на кривых ногах — красные леггинсы в рубчик, вместо тапочек — толстые розовые носки, лучилась улыбкой.
— Вы у них заправляете? — спросила она.
Что ж, можно сказать и так, подумал Уэксфорд, и кивнул.
— Верно, миссис Чоуни.
— На этот раз они прислали самого главного, — сказала она, обращаясь к какой-то женщине, которую тут же представила им как Памелу, свою дочь, прекрасную дочь, поверьте, которая не забывает о своей матушке (последнего, правда, миссис Чоуни вслух не сказала).
— Моя дочь Пэм. Миссис Памела Бумс.
— Рад видеть вас здесь, миссис Бумс, — вежливо проговорил Уэксфорд, соблюдая дипломатию, — поскольку уверен, что вы сможете быть нам полезны. Прошло более трех недель, как миссис Гарланд куда-то уехала. Вы что-нибудь знаете об этом?
— Она никуда не уехала. Я же говорила тем, другим — вам разве не передали? Никуда она не уехала, не могла уехать, не сказав мне ни слова. Она никогда так не поступает.
Уэксфорд не стал признаваться этой немолодой уже женщине, что серьезно обеспокоен, и не столько местопребыванием миссис Гарланд, сколько ее безопасностью. Изо дня в день его не отпускало предчувствие, что вот-вот раздастся звонок и ему сообщат об очередной жуткой находке. В то же время его мучил вопрос, способна ли миссис Чоуни спокойно выслушать подобное известие? Что за жизнь выпала ей самой? Одиннадцать детей, а значит, бесконечные тревоги и волнения, связанные с ними. И это еще мягко сказано. Нежеланные женитьбы и замужества, еще менее желанные разводы, расставания, смерти. И все-таки он колебался.
— Вы не ждете ее приезда сюда в ближайшее время, миссис Чоуни?
— Большая разница — чего жду я и что делают они, — резковато ответила женщина. — Накануне я не видела ее недели три. Пэм — единственная, на кого можно положиться. Одна-единственная из всей этой гвардии, которая с утра до ночи только о себе и думает.
Памела Бумс, казалось, похвалой осталась довольна. На губах ее мелькнула едва заметная сдержанная улыбка.
— Все это как-то связано с Наоми Джонс? — проницательно спросила вдруг миссис Чоуни. — Имеет отношение к случившемуся? Джоан всегда за нее переживала. Нередко делилась своими тревогами и со мной — когда удавалось отвлечься от себя любимой.
— В каком смысле переживала, миссис Чоуни?
— Ну, говорила, что у нее нет жизни, что ей нужно найти кого-нибудь. Что жизнь у нее пустая. Ничего себе пустая, еще подумала я, это в такой-то домине, без проблем и с деньгами? Когда забавы ради можно позволить себе продавать фарфоровые безделушки и всю жизнь не знать ни трудов, ни забот? Не-ет, это не пустая жизнь. Я бы, скорее, сказала, обеспеченная. Но вот теперь и ее нет, и былого уж не вернешь.
— У вашей дочери был близкий друг?
— У Джоан, — поправила его миссис Чоуни. Он не сразу понял, что с таким количеством детей каждый раз необходимо уточнение. — У моей дочери Джоан. Она была дважды замужем. — Слова прозвучали так, словно в этой сфере человеческого бытия существовала определенная норма и ее дочь использовала уже большую и лучшую часть отпущенного. — Может, кто еще и был, она бы не сказала, разве только он миллионер. Вот тут уж скрывать не станет — непременно похвастается подарками, но этого вроде бы не было, правда, Пэм?
— Не знаю, мама. Мне не говорят, а я не спрашиваю.
Уэксфорд решился наконец коснуться вопроса, который определял цель его визита. Он чувствовал легкое волнение — многое будет зависеть от реакции: виноватой, оборонительной или негодующей.
— Она знала бывшего мужа Наоми — мистера Джорджа Годвина Джонса?
Обе женщины наградили его взглядами, недвусмысленно говорившими, что подобное безбрежное невежество достойно лишь сожаления. Памела Бумс даже слегка качнулась вперед, будто собираясь попросить повторить сказанное, усомнившись в том, что правильно поняла его.
— Ганнера? — наконец отозвалась миссис Чоуни.
— Ну да, мистера Ганнера Джонса. Она его знала?
— Ну конечно, знала, — подхватила Памела Бумс. — Естественно. — Она сплела пальцы рук в неторопливом жесте: — Они были не разлей вода, все четверо, они с Брайаном и Наоми с Ганнером. Шагу друг без друга не могли ступить.
— Джоан как раз второй раз вышла замуж, — вступила миссис Чоуни. — Ох, да ведь с тех пор прошло почти что двадцать лет!
Они никак не могли поверить, что кто-то может не знать очевидного. Выходило, что ему негодующе напоминали об общеизвестном, а вовсе не рассказывали что-то впервые.
— Именно через Брайана Джоан и познакомилась с Наоми. Он был приятелем Ганнера. Помню еще, она как-то сказала: какое совпадение! Ганнер женится на девушке из этих мест. А я еще подумала: ну-ну, не столько из этих мест, сколько из такой семьи! Что ж, Джоан получила тогда доступ в свет. Брайан обычно говаривал, что он всего-навсего бедный миллионер, это он так шутил. Они были так близки, — продолжала миссис Чоуни, — что я сказала Пэм: «Интересно, Ганнер с Наоми и в свадебное путешествие поедут вместе с этими двумя?»
— А после развода эта близость сохранилась?
— Извините?
— Я хочу сказать, после того, как их браки распались, они продолжали поддерживать отношения? Конечно же, мне известно, что миссис Гарланд и миссис Джонс продолжали дружить.
— Но Брайан же уехал в Австралию, помните? — В голосе миссис Чоуни вновь прозвучало недоумение, словно ей пришлось объяснять Уэксфорду, что солнце сегодня утром взошло на востоке. — Так что им трудновато пришлось бы любезничать с ним, даже если б они захотели. К тому же Ганнер с Наоми разбежались еще раньше. Их брак был обречен с самого начала.
— Джоан приняла сторону Наоми, — живо включилась Памела Бумс. — Вполне понятно, и вы бы так поступили, правда? Такие близкие подруги… Они с Наоми объединились. Тогда она еще с была с Брайаном, так вот, даже Брайан высказался против Ганнера. — И добавила нравоучительно: — Семью ведь не бросают лишь из-за того, что невозможно ужиться с тещей, особенно если у вас ребенок. Малышке было тогда всего-то месяцев шесть.
* * *
Фургон с продуктами, следуя заведенному распорядку, медленно полз между усадьбой и конюшнями, источая ароматы карри и мексиканских пряностей.
— У Фриби и по этому поводу нашлось бы, что заметить, доведись ему только узнать, — сказал Уэксфорд Бердену.
— Но есть-то мы должны?
— Должны, к тому же ни с какой вокзальной забегаловкой или дешевым городским кафе не сравнить. — Переговариваясь с Берденом, который увлеченно жевал приготовленный по индивидуальному заказу киш
[18], Уэксфорд наслаждался пловом с цыпленком.
— Забавно: всего в нескольких метрах от нас молоденькой девочке отдельно готовят целый обед и прислуживают за столом, и для них это совершенно нормально.
— Это и есть образ жизни, Майк, мы просто к подобному не привыкли. Не думаю, что он сулит особое счастье или хоть как-то ему способствует. Когда в том магазинчике ждут Ганнера Джонса обратно?
— Не раньше понедельника. Но что мешает ему вернуться домой пораньше? Если только он не смылся, не удрал из страны. Но я от него подобного не ожидал бы.
— Удрал, чтобы присоединиться к ней, вы думаете?
— Не знаю. Я был уверен, что ее нет в живых, а теперь просто не знаю. Хотел бы я придумать, как вы говорите, другой сценарий для двоих, но, как ни пытаюсь, ничего не выходит. У Ганнера Джонса самые веские мотивы решиться на это убийство — при условии, конечно, что Дэйзи тоже погибнет, но ведь сомнений нет: кто б ни был тот убийца, он был уверен, что бьет наверняка. В этом случае он наследует все имущество полностью. Но вот когда в этом сценарии выход Гарланд? Могла она оказаться его возлюбленной и рассчитывать на свою долю награбленного? Или была лишь невинной гостьей, которая помешала — ему и кому-то еще? Мы не смогли проследить цепочку между Джонсом и Энди Гриффином, за исключением того, что Ганнер пару раз видел его мальчишкой. Потом еще этот транспорт, на чем они прибыли. Автомобиль Джоан Гарланд отпадает. Ребята из следственного отдела прочесали все насквозь. Это не «БМВ». Ни намека на то, что в течение нескольких месяцев им пользовался кто-то другой, кроме самой Джоан.
— А где выход Энди?
Биб Мью вернулась на работу в Тэнкред-хаус, где Уэксфорд с Вайном уже предприняли по попытке каждый, надеясь разговорить ее. Любое упоминание о повешенном, как бы тщательно ни выбирали они слова и выражения, неизменно оборачивалось очередным приступом дрожи, а однажды вызвало даже припадок, вылившийся в череду коротких пронзительных воплей.
— Она даже проходить мимо того места боится, — со злорадством подала голос Бренда Гаррисон. — Обходит его за версту. Сначала по дороге на Помфрет, потом вдоль шоссе на Черитон. Добирается часами, а это не шутка, когда льет как из ведра. Дэйзи, — тут тираду прервало громкое фырканье, — просит Кена привозить ее на машине — хоть что-то для нее, мол, сделать. Вот пусть сама и привозит, коль такая добрая, говорю я. Нас вообще выгоняют, говорю. Не понимаю, с чего это нам выкладываться? «Надеюсь, Бренда, вы еще выпекаете хлеб? — спрашивает. — К ужину я жду гостей». И при этом выкидывает нас на улицу. Дэвина в гробу бы перевернулась, увидь она это!
Когда Уэксфорд еще раз решил попытать удачи с Биб, та спряталась от него в крохотной подсобке на кухне, где стоял холодильник, и заперлась изнутри.
— Не знаю, чем уж вы так ее запугали, — продолжала ворчать Бренда. — Она чуть глуповата, вы же знаете. Ведь знаете? — Она постучала по лбу двумя пальцами, затем, понизив голос, почти торжественно добавила: — Родовая травма.
Уэксфорду многое хотелось бы знать. Видела ли Биб кого-нибудь у рокового дерева? Вообще не заметила ли кого в лесу во вторник к вечеру. Но рассчитывать мог только на Тэнни Хогарта, хоть как-то связанного с происшествием: в разговоре с Биб он мог сыграть роль переводчика.
— А значит, — проговорил Уэксфорд, расправляясь с пловом, — придется пригласить его сюда после обеда, чтобы взять показания. Как Биб оказалась под его дверью и что сказала о том, как нашла тело Энди Гриффина. Правда, боюсь, на потрясающие открытия лучше не рассчитывать.
Тэнни Хогарт приехал на велосипеде. Уэксфорд увидел его в окно. Молодой человек ехал через двор к конюшням, не держась за руль: просто крутил педали ногами, сложив руки на груди и сосредоточенно слушая что-то в наушники.
Когда он неторопливо вошел в помещение, наушники уже болтались на шее. Перехватив Хогарта у входа, Карен Мэлахайд отвела его к Уэксфорду. Длинные волосы Тэнни сегодня были перехвачены на затылке шнурком: стиль, в мужчине Уэксфорду ненавистный, хотя втайне он готов был признать, что это предрассудок. Как и в последнюю встречу, Тэнни был небрит, с двух-трехдневной щетиной на щеках и подбородке. Похоже на заведенный обычай. Интересно, как это ему удается? Уэксфорд позволил себе на мгновение отвлечься. Может, подравнивает щетину ножницами? В ковбойских сапогах, расшитых и разукрашенных декоративными гвоздиками, с красным платком на шее, Тэнни напоминал юного красавца-пирата.
— Прежде чем начать, мистер Хогарт, — сказал Уэксфорд, — мне бы хотелось удовлетворить свое любопытство в одном вопросе. Если ваш курс творческой композиции начинается осенью, почему вы приехали сюда на полгода раньше?
— На летние курсы. Это подготовительные занятия для студентов, собирающихся писать магистерскую работу по искусству.
— Понятно.
Проверить у доктора Перкинса, хотя можно не сомневаться, здесь все будет чисто. Карен с блокнотом в руках записывала показания Тэнни Хогарта. Одновременно работал магнитофон.
— За что купил… — бодро начал юноша, и Уэксфорд склонен был согласиться с подобным началом. Какова цена этому краткому отчету, включившему в себя пару-тройку слетевших с языка ужасающих слов? — Она сказала: «Мертвец. Повешенный, повешенный на дереве». Я ей не поверил. Хотел отмахнуться, да бросьте, мол… Или чуть-чуть поразмышлять. Попросил рассказать все с начала. Я как раз приготовил кофе и заставил ее отхлебнуть немного, но не уверен, что она это заметила. Кофе был слишком крепкий. Она вся облилась им, такой ее колотун колотил. Тогда я сказал: «А может, нам прогуляться туда вдвоем, и вы мне его покажете?» Это была моя ошибка. Все началось сначала. Ну ладно, говорю. Нужно все рассказать полиции, верно? Вот тут она и сказала, что у нее нет телефона. Уму непостижимо! Предложил ей позвонить от меня, но она не стала. Ну, то есть я понял, что она не хочет. Ладно, говорю, позвоню сам, ну и позвонил.
— Она ничего не говорила, был ли в лесу кто-то еще? В тот день или раньше, неподалеку от места, где нашли тело?
— Ни слова. Вы же понимаете, она не из ораторов. Вообще почти не говорит. Издает какие-то звуки, но назвать это речью…
Помимо Карен Мэлахайд и магнитофона, записывающих беседу, Уэксфорд делал какие-то записи для себя, пока не отказала шариковая ручка. Вместо записей стержень оставлял на бумаге рытвины и канавки. Подняв голову, он потянулся за другой, наряду с прочими торчавшей в особой подставке рядом с мохнатым кактусом, и тут заметил, что в конюшни вошла Дэйзи, застыв в дверях и задумчиво осматриваясь по сторонам.
Она заметила его мгновением позже, чем он ее, и тут же двинулась навстречу, улыбаясь и протягивая ему обе руки. Так заходят со светским визитом, давно обещанным. Казалось, сознание, что здесь следственное помещение, детективы, расследующие убийство, мало ее останавливало. Она не подозревала о сопричастности и была свободна от знаний, тяжким грузом давящих на других.
— Как-то вы предложили мне заглянуть, а я отказалась, — то ли устала, то ли хотела побыть одна… Уже не помню. А потом подумала, что это невежливо. Решила сегодня заглянуть к вам, увидеть все своими глазами — и вот я здесь!
Карен, похоже, ее вторжение шокировало, да и Бэрри Вайна тоже. Открытая планировка конюшен имела свои недостатки.
— Через десять минут я с радостью устрою вам экскурсию, — сказал Уэксфорд, — а пока сержант Вайн покажет вам, как работает компьютерная система.
Она мельком взглянула на Тэнни Хогарта и тут же перевела взгляд, но Уэксфорд заметил в нем любопытство и размышление. Бэрри Вайн попросил ее подойти, он покажет компьютерную связь, которую они поддерживают с полицейским участком. Уэксфорду показалось, что девушка подчинилась неохотно, сознавая, что выбора у нее нет.
— Кто это? — спросил Тэнни.
— Дэвина, она же Дэйзи Джонс, живет в том доме.
— Та самая, в которую стреляли?
— Да. Пожалуйста, прочтите ваши показания и, если все в порядке, подпишите их.
Прервавшись на середине, Тэнни поднял глаза от листа и взглянул на Дэйзи, которой Вайн что-то объяснял на компьютере. «Скажи, кто та, чья прелесть украшает…» — невольно вспомнил Уэксфорд. «Ромео и Джульетта»…
[19]А что, почему бы и нет?
— Весьма признателен. Не стану вас больше беспокоить.
Тэнни, похоже, не очень-то спешил покидать их. Нельзя ли и ему взглянуть на компьютерную систему? Страшно интересно, поскольку он как раз подумывает заменить пишущую машинку. Уэксфорд не был бы инспектором полиции, не умей он справиться с подобной ситуацией. Быстро извинившись, он сослался на занятость.
Пожав плечами, Тэнни неспешно двинулся к выходу. У двери чуть помешкал, о чем-то глубоко задумавшись. Наверное, так и стоял бы там, пока Дэйзи не закончит осмотр, если б констебль Пембертон, распахнув перед ним дверь, не выпроводил его наружу чуть ли не силой.
— Кто это? — спросила Дэйзи.
— Американский студент, зовут Джонатан Хогарт.
— Какое приятное имя. Мне нравится, как оно звучит. — На мгновение, всего лишь на один момент, в замешательстве, она заговорила точно как ее бабушка. Точнее, поправил себя Уэксфорд, так, наверное, могла бы говорить ее бабушка. — Где он живет?
— В коттедже, в Помфрет-Монакоруме. Он приехал сюда, чтобы, написать магистерскую по композиции в Университете Юга.
О чем-то она задумалась, отметил Уэксфорд. Если он так тебе понравился, хотелось ему сказать, поступай в университет — там таких хоть пруд пруди. Слова рвались с губ, но он сдержался. В конце концов, он что ей, отец родной? При всем его родительском благоволении, отец все же Ганнер Джонс. Правда, Джонсу полностью наплевать, пойдет ли она в Оксфорд или на панель.
— Похоже, я больше не буду пользоваться этим помещением, — проговорила она. — Уж тем более для уединения. Да это и не нужно. Зачем, когда теперь в моем распоряжении целый дом. Пусть остаются одни счастливые воспоминания о нем. — Она говорила так, словно ей семьдесят, снова напомнив свою бабушку, перебирающую события давно ушедшей юности. — Это было так мило — вернуться из школы домой и убежать сюда. Я могла привести с собой друзей, знаете? И никто бы нас не потревожил. Да, поистине только сейчас я оценила его по достоинству… — Она взглянула в окно. — Этот юноша приехал на велосипеде? Я видела какой-то у стены.
— Верно. Это недалеко.
— Недалеко, если знать дорогу через лес. Не уверена, что он ее знает. Тем более на велосипеде.
Когда она вернулась в дом, Уэксфорд позволил себе немного пофантазировать. Предположим, что их и вправду потянуло друг к другу, тех двоих. Тэнни может позвонить ей, они встретятся и тогда — кто знает? До свадьбы или серьезных отношений, конечно, не дойдет, он бы не пожелал ей подобного, в ее-то возрасте. Но вот оставить Николаса с носом, сменить гнев на милость в отношении Оксфорда — соблазнительная идея!
Ганнер Джонс вернулся домой намного раньше, чем ожидалось. Он был в Йорке, навещал друзей. Берден, говоривший с ним по телефону, попросил назвать их адреса и имена, но тот отказался. Пока суть да дело, ему удалось кое-что выяснить в Центральном полицейском управлении: хотя Джонс и утверждал, что не знает, с какой стороны подступиться к оружию, выяснилось другое — он был членом Стрелкового клуба в Северном Лондоне и даже владеет сертификатом на пользование ружьем или ручным оружием, почему, собственно, полиция и проверяет его время от времени.
Ручным оружием оказался не «кольт», а «смит-вессон» 31-й модели. Открывшиеся обстоятельства позволили Бердену попросить Джонса явиться в полицейский участок Кингсмаркхэма. Поначалу тот заартачился, однако жесткие нотки в голосе Бердена дали ему понять, что выбора нет.
Именно в полицейский участок, а не в Тэнкред-хаус. Уэксфорд намеревался провести допрос в строгой рабочей обстановке, а не там, где до его дочери рукой подать. Он не мог объяснить, почему, возвращаясь домой, выбрал шоссе на Помфрет-Монакорум. Путь по нему длиннее, пришлось дать крюка. Возможно, оттуда красивее вид на закат, но, скорее, все же потому, что, если ехать на восток, не нужно двигаться навстречу полыхающему алым огромному солнечному шару, чьи лучи, пронизывая лесные просторы яркими стрелами, слепили, мешая различать дорогу. А может, просто хотелось взглянуть, как весна все увереннее окутывает яркой зеленой вуалью молодую поросль.
Он увидел их, проехав от силы полмили. «Лендровер» он не заметил. То ли машину оставили в лесу, то ли она просто сегодня не потребовалась. Джон Гэббитас был не в привычной защитной одежде, а в джинсах, короткой куртке и без инструментов, на Дэйзи тоже были джинсы и толстый свитер. Они стояли далеко, у самого края свежей лесопосадки, он едва разглядел их в просвете между деревьями, ухватил краем глаза. Стояли почти вплотную друг к другу, о чем-то разговаривая, и даже не заметили его машины.
Опускающееся за горизонт светило залило их золотисто-алым светом, превратив в неподвижные фигурки, кистью художника вписанные в пейзаж. Вдоль рыжеватой травы по земле тянулись длинные, вытянутые тени. Он видел, как девушка положила руку на плечо Гэббитаса — движение тотчас же повторила ее тень, — и проскочил мимо.
Глава 21
Веревкой обычно пользуется лесник. Берден вспомнил «операцию», которую проводили с деревом в соседском саду. Воспоминания времен его первого брака, когда дети были еще совсем маленькими. Все вместе они наблюдали за священнодейством из окон второго этажа. «Древесный хирург», прежде чем начать обрезать больную ветвь, привязал себя веревкой к самому крепкому суку ивы. Работает сегодня Джон Гэббитас или нет, он не знал, но на всякий случай позаботился прибыть в коттедж пораньше. У двери он оказался в восемь тридцать две. Настойчивые звонки ни к чему не привели: Гэббитас либо еще спал, либо уже куда-то отправился.
Берден обошел строение с тыла, изучая всевозможные постройки: деревянный навес, сарайчик для инструментов, приспособление для сушки заготовленного леса. В самом начале следствия полицейские их тщательно обыскали, вот только знали ли они тогда, что ищут?
Когда он вернулся ко входу в домик, появился Гэббитас. Казалось, он прошел не тропинкой, бегущей вдоль сосновых насаждений, но возник откуда-то из гущи деревьев, из той части леса, которая простиралась к югу от садов. Вместо рабочих сапог на нем были кроссовки, а вместо одежды лесника или знакомой уже куртки — джинсы и плотный свитер.
— Позвольте узнать, где вы были, мистер Гэббитас?
— На прогулке, — ответил лесник. Слова прозвучали резко и отрывисто. Вид у Гэббитаса был оскорбленный.
— Прекрасное утро для прогулки, — согласился Берден. — А меня вот интересует веревка. Вы ведь пользуетесь веревкой в работе?
— Случается. — Гэббитас поглядывал на него с подозрением: зачем это вдруг полицейскому веревка, но спрашивать ни о чем не стал, похоже, вспомнил, как погиб Энди Гриффин. — Давненько уже не пользовался, но все равно стараюсь держать под рукой.
Как Берден и предполагал, если предстояло работать на большой высоте или задача была сопряжена с иными опасностями, он тоже привязывал себя к дереву веревкой.
— Должна быть в сарае, — продолжал Гэббитас. — Даже точно помню, где именно. С закрытыми глазами найду.
Уверенность, увы, оказалась преждевременной. Ни с закрытыми, ни с открытыми глазами веревку отыскать не удалось. Она исчезла.
Уэксфорд, не раз задававший себе вопрос, откуда берут начало те черты во внешности девушки, которые впрямую не повторяли Дэвину Флори, теперь получил возможность воочию лицезреть виновника. Сидевший перед ним человек поражал неуловимым сходством с Дэйзи. Хотя чему же здесь поражаться? Ганнер Джонс приходился ей отцом — какие в том сомнения, разве что найдутся скептики, признающие лишь физическое сходство в росте, цвете глаз и волос. Тот же, что и у Дэйзи — или наоборот? — взгляд искоса, с легким подрагиванием уголков рта, тот же изгиб ноздрей, вздернутая верхняя губа, прямые брови, чуть надломленные у висков.
Правда, Ганнер Джонс полноват, и это мешает сходству. Крупный, тяжелый человек с жестким взглядом. Когда его проводили в комнату для допросов, где его ждал Уэксфорд, он держался так, словно явился со светским визитом или разведать обстановку. Пробуравливая глазами окно, самым примечательным за которым был задний двор с мусорными бачками, Джонс бодренько отметил, что привычная обстановка здорово переменилась с тех пор, как он последний раз бывал здесь, и не лучшим образом.
Уэксфорд подумал, что в его манере говорить есть что-то пренебрежительно-вызывающее. Сделав вид, что не замечает протянутой с наигранной сердечностью руки, он принялся пристально изучать бумаги, скопившиеся в папке на столе.
— Пожалуйста, присядьте, мистер Джонс.
Эта комната была поудобней обычных, используемых для допросов: штукатурка не грубая, светлых тонов, на окнах шторы и никаких металлических решеток, пол не бетонный, а кафельный, и даже стулья со спинками и мягкими сиденьями. Конечно, на кабинет не тянет, да и полицейский у двери. Констебль Уотерман даром старался сохранить безразличный вид, призванный доказать, что торчанье в углу унылого полицейского участка — его любимый вид досуга субботним утром.
Уэксфорд быстро черкнул что-то на листке бумаги, вложил его в кучу таких же, набитых в папку, перечитал написанное, поднял глаза и заговорил о Джоан Гарланд. Он ожидал, что Джонс удивится, может быть, даже смутится. Но ничего подобного не последовало.
— Мы были дружны когда-то, верно, — кивнул он. — Она вышла замуж за моего дружка, Брайана. Были не разлей вода, ну, две наши пары. Мы с Наоми и она с Брайаном. Понимаете, я работал на Брайана, когда жил здесь. Был торговым представителем его фирмы. Может, вы знаете, я подвернул ногу, ну и пришлось распрощаться со спортом еще в «нежном» возрасте — в двадцать три года. Несладкий хлеб, правда?
Уэксфорд счел вопрос риторическим и задал свой:
— Когда вы в последний раз виделись с миссис Гарланд?
Джонс хрипло рассмеялся в ответ.
— Виделись? Да я не видал ее — сколько там воды утекло? Лет семнадцать-восемнадцать! Когда мы с Наоми разошлись, Джоан осталась на стороне подружки. Позволю предположить, вы бы назвали это верностью. Брайан тоже поддержал ее, и я таким образом терял работу. Как это назвать, приятель? По-моему, предательство. Чего только они обо мне ни говорили, а в чем реально моя-то вина? Да ни в чем, сказать по правде. Может, я бил ее? Гулял с другими женщинами? Пил? Да ничего подобного, даже на дух. Просто эта старая ведьма меня допекла, так что мочи не было терпеть ее больше.
— С тех пор вы не видели миссис Гарланд?
— Я ведь уже сказал. Не видел ее и не говорил с ней. Чего ради? Она никогда мне не нравилась, ни секунды. Как вы могли уже вычислить, властные женщины, которым до всего дело, меня не волновали, к тому же она на добрых лет десять старше. Короче, я не видел Джоан и не бывал в тех местах с того самого дня, как я уже говорил.
— Можно не видеться и не говорить с нею, но связь вы поддерживали, — сказал Уэксфорд. — Совсем недавно вы получили от нее письмо.
— Это она вам сказала?
Лучше бы уж не спрашивал. Это наигранное возмущение и шумный протест под стать плохому театру. А может, и не театру, кто знает.
— Джоан Гарланд исчезла, мистер Джонс. И ее местонахождение неизвестно.
Теперь на лице Джонса отразилось предельное недоверие вкупе с ужасом — в комиксах так изображают перепуганного насмерть героя в преддверии катастрофы.
— О нет…
— Она исчезла в ту самую ночь, когда произошло убийство в Тэнкред-хаусе.
Ганнер Джонс надул щеки, втягивая воздух, плечи медленно поползли вверх. Удивления больше не было. Скорее, он выглядел виноватым, хотя это мало что значит. Уэксфорд понимал, что так ведет себя человек, не приученный к откровенности. Он уперся в Уэксфорда остекленевшим взглядом, затем в нем мелькнула растерянность, и Джонс отвел глаза.
— Я был в Девоне, в Плаксэм-он-Дарте, — сказал он. — Вам, наверно, не сказали. Рыбачил.
— Нам не удалось отыскать подтверждения вашим словам, что вы провели там одиннадцатое и двенадцатое марта. Назовите мне человека, который подтвердил бы это. Вы сказали, что в руках не держали оружия, мы же выяснили, что вы состояли в Стрелковом клубе Северного Лондона и имеете сертификат на владение двумя видами огнестрельного оружия.
— Да это же просто шутка, — ответил Джонс. — Бросьте, вы что, правда, не понимаете? Вот смеху-то — в глаза не видеть оружия и прозываться Артиллеристом!
— Должно быть, у нас с вами разное представление о смешном, мистер Джонс. Расскажите мне о письме, которое вы получили от миссис Гарланд.
— О каком именно? — спросил Джонс. И тут же продолжил, словно вопроса и не было: — Да это неважно, оба они об одном. Она написала мне три года назад — я только что развелся тогда со второй женой, — убеждая меня, что нам с Наоми нужно снова сойтись. Откуда она узнала о разводе, не знаю, может, сказал кто-нибудь из знакомых, у нас ведь были общие приятели. Написала потому, что теперь, «когда я свободен» — это ее выражение, — ничто не мешает «воссозданию нашего с Наоми брака». Знаете, что я думаю? В наши дни люди пишут письма только тогда, когда боятся говорить по телефону. Голову кладу. Она знала, что я отвечу, если она позвонит.
— Вы написали ответ?
— He-а, приятель, нет. Отправил ее письмо в мусорное ведро. — Джонс лучился довольством от собственной хитрости и изворотливости. Ну чисто театр пантомимы. Хотя не исключено, что сам он об этих своих способностях и не догадывается. Как не догадывается и о том, насколько пройдошистый у него вид, когда лжет. — А примерно с месяц назад, может, чуть больше, получил другое, такое же. Отправил следом за первым.
Уэксфорд расспросил его о рыбалке, об умении обращаться с оружием. Он шел тем проторенным путем, как в первый раз, когда спросил его о письме и получил такие же уклончивые ответы. Довольно долго Джонс отказывался говорить, где именно он остановился в Йорке, но под конец сдался, сердито признавшись, что у него там приятельница. И даже назвал имя и адрес.
— Но больше бросаться с головой в омут я не собираюсь.
— На сегодняшний день вы не были в Кингсмаркхэме практически восемнадцать лет?
— Точно.
— А в понедельник, тринадцатого мая прошлого года, по случаю?
— Ни в понедельник, ни по какому другому случаю.
День уже клонился к вечеру и к хорошему ужину — прошло добрых два часа после проглоченных за обедом пары сандвичей, — когда Уэксфорд попросил Джонса подписать показания и неохотно признался самому себе, что должен отпустить того с миром. Оснований к задержанию у него не было. Джонс уже начал поговаривать, не «пригласить ли сюда адвоката», похоже, дабы показать Уэксфорду, что больше знает о преступлениях по американским телесериалам, чем по опыту. А может, просто снова начал играть.
— Теперь, коль скоро уж я здесь, стоит подумать о свидании с дочерью. Что вы на это скажете?
Уэксфорд сдержанно ответил, что эту проблему решать не ему. Сказать, что мысль Джонса пришлась ему по душе, не скажешь, но повредить Дэйзи это не может. В усадьбе полным-полно полицейских, в конюшне — тоже полна коробочка. Он позвонил Вайну, предупредив его о намерении Джонса.
На деле Ганнер Джонс, который приехал поездом, на нем же вернулся в Лондон обратно, благосклонно приняв предложение полицейских подбросить его до железнодорожной станции в Кингсмаркхэме. Уэксфорд же продолжал ломать голову над дилеммой, действительно ли Ганнер Джонс бесконечно глуп или, напротив, очень умен. Единственное заключение, которое ему удалось сделать, сводилось к тому, что Джонс относится к тем людям, для которых ложь — столь же оправданный выбор, что и правда. На чаше весов перевешивает то, что может облегчить жизнь.
Субботний день подходил к концу, и все же Уэксфорд отправился в усадьбу. На центральных воротах, у правого поста, он снова увидел цветочный венок: на этот раз бутоны красных роз были уложены в виде сердца. Интересно, кто тот даритель? Возможно ли, что их несколько, или все же только один? Пока Доналдсон открывал ворота, он вышел из машины, чтобы как следует разглядеть цветы. На карточке, приложенной к подношению, была лишь короткая надпись: «Доброй ночи, любимая». Ни имени, ни даже подписи.
На полпути, когда мчались по убегающей через лес дороге, они заметили лисицу, метнувшуюся наперерез; к счастью, зверек оказался далеко и Доналдсону не пришлось остнавливаться. Лиса нырнула в густые зеленые заросли и скрылась под кустами. На обочине, в молодой траве и новой апрельской поросли, начинали распускаться первоцветы. Окно машины было опущено, и Уэксфорд наслаждался свежестью и негой напоенного ароматами весеннего воздуха. Его не отпускали мысли о Дэйзи, о непредвиденном визите ее отца. Он перебрал в голове все возможные варианты и признался себе, что на этот раз не испытывает ни тревожного беспокойства за девушку, ни парализующего страха, ни абсолютной любви.
Его как бы слегка встряхнули. Исчезло вседовлеющее желание видеться с Дэйзи, потребность быть с нею рядом, заботиться о ней как о дочери, стать ей отцом и добиться, чтобы она признала его в этой роли. У него словно открылись глаза, когда он понял, что намерение Ганнера Джонса приехать в Тэнкред-хаус не ужаснуло и не рассердило его. Ну, может, насторожило, вызвало легкое раздражение. Да, он по-прежнему питает к девушке нежность, но не любовь.
Умение разобраться в себе пришло к нему с опытом. Он научился отличать любовь от влюбленности, научился видеть разделяющую их пропасть. Дэйзи заняла в его сердце то место, которое, впервые в жизни, уступила Шейла и которое могла бы занять любая другая молодая женщина, милая, обаятельная, дружески к нему расположенная.
Ему отпущена его мера любви — к жене, детям и внукам, вот и все, и ничего больше. Да ему никто и не нужен. Чувство к Дэйзи — всего лишь забота, желание, чтобы жизнь у нее сложилась как следует.
Последнее умозаключение логически сформировалось в тот самый момент, когда за окном, в отдалении, он заметил бегущую среди деревьев фигурку. День выдался безоблачным, и косые солнечные стрелы-лучи пробивались сквозь чащу леса, образуя в этих участках туманную, порой почти непроницаемую для глаз завесу. Слепящие солнечные прожектора мешали разглядеть бегущего человека, затмевали взор. В легкости, с которой фигурка перемещалась с четкого, ясного пространства на залитые светом слепые участки, чередуя их, было нечто радостное, непринужденное. На расстоянии невозможно было с точностью определить, мужчина это или женщина, молодой или в возрасте. Уэксфорд поручился бы лишь в одном: человек этот не стар. Еще мгновение — и фигурка исчезла из виду, растворившись в том направлении, где в чаще пряталось зловещее дерево-виселица.
Когда зазвонил телефон, Гэрри Хинд разговаривал с Берденом о цветах, оставленных на воротах. Таких ни в одной цветочной лавке не сыщешь. К примеру, захоти ты преподнести цветочки жене, тебе тотчас предложат обычный букетик, наскоро собранный, так что дражайшей половине первым делом придется расставлять их по-своему. Его жена так и призналась в открытую, что терпеть не может цветочных подношений, поскольку, чем бы она в тот момент ни занималась, приходится бросить все и мчаться ставить их в воду. В общем, хлопот куча, причем не ко времени: то на плите что-то горит, то ребенок капризничает.
— Не помешало бы выяснить, откуда берет эти цветочки таинственный даритель. Именно в таком виде.
Бердену не хотелось отвечать, что районному уполномоченному Хинду задача может оказаться не по зубам, и он поднял трубку.
Сам он в жизни во многом следовал строжайшим правилам пуританской этики, согласно которым не стоило ехать на машине, если можно преодолеть расстояние пешком, не говоря уж о том, чтобы звонить соседям по телефону — последнее просто грех. Услышав в трубке голос Гэббитаса, сообщившего, что он дома, в коттедже, Берден едва сдержался: почему же тогда не прийти сюда, если есть что сказать? От резкой отповеди его удержали мрачные, почти гробовые нотки, отчетливо различимые в голосе лесника.
— Не могли бы вы зайти ко мне? Вы и еще кто-нибудь?
У Бердена с языка уже рвались слова о том, что Гэббитас не похож на человека, страстно мечтающего этим утром о его обществе, но он снова сдержался.
— Может быть, вы намекнете хотя бы, чем вызвана ваша просьба?
— Лучше я подожду, пока вы придете. Это насчет веревки. — Голос звонившего слегка дрогнул. Не совсем ловко Гэббитас поправил себя: — Нет-нет, ни тела ни чего-то другого я не нашел.