Приятной новостью было то, что мистер и миссис Голдшмидт готовы приобрести дом 5 по Спринг-клоуз, не дожидаясь продажи своего прежнего дома.

— Вопрос о цепочке не встает, — сказал Сойер.

— Цепочке? — переспросил Теренс.

— Это означает, что мистер и миссис Голдшмидт не ставят условием покупки вашего дома предварительную продажу их собственного.

— Я понял. Великолепно. Просто замечательно!

Казалось, что появился повод отпраздновать такое событие. Теренс стал серьезно подумывать о продаже облигаций внутреннего займа, принадлежавших покойному Джону Говарду Фиппсу. Он был уверен, что способен в совершенстве подделывать его подпись. А ему нужно было подписаться лишь на одном бланке. Он узнал, что даже нет необходимости лично присутствовать в конторе для сверки подписей.

А пока на данный момент он имеет полное право промотать очередное пособие по безработице. Он позвонил Терезе и пригласил ее в кино. Они отправились в новейший кинотеатр на Холме и вернулись на Спрингклоуз вскоре после десяти. Впервые он воспользовался машиной Фреды в ее отсутствие. Теренс не сомневался, что вскоре станет обладателем не менее высококлассного автомобиля.

Он отметил, что машина застоялась, и требовалось хорошенько погонять ее, чтобы подзарядить аккумулятор. Он снова загнал машину в гараж, и они вошли в дом через заднюю дверь.

Тереза спросила, можно ли ей принять ванну? Роскошная ванная комната Фреды напомнила ей фото, виденное в последнем номере журнала «Дом и сад», когда она томилась в приемной зубного врача.

Теренс подошел к окну спальни и опустил занавеску из черного шелка с китайской вышивкой. Он не из скромности или стыдливости не включил свет, прежде чем отгородился от внешнего мира. Ему не хотелось привлекать внимание соседей. Вид голой парочки в спальне Фреды вряд ли приведет к немедленному звонку кого-то из соседей в офис «Стейнера и Уальдвуда» и не смешает всю игру, но вызовет подозрения насчет его поведения, что в данный момент — если цитировать Сойера — «крайне нежелательно».

Но кое-что слегка испортило приподнятое настроение Терри.

Задергивая занавески, он успел заметить, что под аркой, которая служила входом на Спринг-клоуз, стоит мужчина. Теренс мог видеть его вполне отчетливо в свете причудливых, сделанных под старинные каретные фонари, ламп.

Мужчина был молод, очень молод, совсем юнец.

Не имея склонности поддаваться беспричинной панике, Теренс, однако, сразу проникся убеждением, что юноша находится в арке не просто так, а интересуется именно домом номер 5 по Спринг-клоуз.

Он был высок, темноволос, красив особой грубоватой красотой, одет в джинсы, кожаную куртку и свитер с высоким горлом. Так мог одеться констебль, желающий выдать себя за обычного прогуливающегося юнца.

Теренс знал, что незнакомец не имел возможности разглядеть его, однако не отрывал глаз от затемненного окна.

Что ему здесь надо? Неужели полиция что-то унюхала, как-то узнала о планах Терри? Откуда, каким образом? «Нотариус…» — подумал Терри, и его сразу бросило в пот.

Возможно, нотариус лично знал Джона Фиппса. Или даже был его другом.

Теренс облокотился о прикроватный столик, доставая оттуда валиум. Он проглотил разом две таблетки. Его раздражало, что Тереза так долго плещется в ванне.

Но почему полиция следит за домом? Почему бы им просто не войти и не арестовать его?

Ему пришло в голову, что тот человек в арке как раз и собирается это сделать, но думает, что Теренс еще не вернулся.

Скоро Теренс узнает, как обстоит дело. Он должен узнать.

Какое преступление, в конце концов, он совершил? Никакое. Он еще ничего не подписал. Он скажет, что приходится Фреде кузеном и она поручила ему продать дом в свое отсутствие.

А если они спросят ее, Фреда его не предаст. Она может возненавидеть его, облить презрением, прогнать с глаз долой, но никогда не выдаст полиции.

Теренс глубоко вздохнул, ощущая благотворное действие принятых таблеток, щелкнул выключателем, зажигая верхний свет.

Тереза вышла из ванной, распространяя волны ароматов самых дорогих духов из запасов Фреды. Но ее запах, как и ее нагота, не возымели никакого эффекта. Желание у Теренса пропало. Он только надеялся, что с божьей помощью его потенция восстановится.

Настала его очередь идти в ванную.

Он почистил зубы. Потом взобрался на край биде и выглянул в окошко. Улица была пуста, только чья-то белая кошка попалась ему на глаза. Молодой мужчина, видимо, удалился.



В слабом свете лампы над крыльцом Эдвард выглядел бледным и изрядно похудевшим. Он вошел молча, как будто его специально ждали.

И вдруг, когда он разматывал длинный шарф и вешал на крючок пальто, Бенет осознала, что в действительности его приход не случайность, а давно подготовлен. Эдвард, наверное, был в числе тех анонимных собеседников Мопсы, которым один бог знает что она говорила.

Конечно, Мопса приглашала его. Это была ее заветная мечта — увидеть их поженившимися, несмотря на несовместимость характеров, разницу в чувствах, испытываемых друг к другу, и все ради какой-то иллюзорной благопристойности и… ради Джеймса, которого уже нет на свете.

— Полагаю, что моя мать приглашала тебя сюда?

— Она сказала, что это ты меня приглашаешь.

— Эдвард, опомнись. Такого не могло быть.

— Ты была больна, не вставала с постели, когда я звонил. Она сказала, что ты будешь рада видеть меня.

Его тон отнюдь не был наглым; он говорил с печалью, пребывая в давно знакомой ей унылой хандре, может быть, более ощутимой, чем в прежние времена. Это было какое-то заразное состояние духа: тоска окружила ее кольцами.

— Я тебя не приглашала. Это первое, что я намерена тебе сказать.

— А у меня была надежда, что, войдя в этот дом, я попаду в теплые объятия.

— Только не в мои.

Он не изменился. Так же был эксцентрично одет и так же напоминал атлетично сложенного подростка. Тот же мальчишеский взгляд из-под нависшей надо лбом густой копны золотых волос. Рот его был изящно очерчен, но появились предательские морщинки в уголках.

Эдвард постарел, но постарела и она. Только вот чудесная голубизна его глаз осталась прежней.

— Входи и выпей чего-нибудь, — предложила Бенет.

Она собиралась провести его в гостиную, где в буфете хранились напитки, но вспомнила про Джейсона. Мальчик оставался одни в цокольном этаже, где располагалась кухня и такие опасные вещи, как электрический чайник, газовая плита, ножи и прочее.

Она чувствовала при каждом шаге, как он следует за ней тигриной мягкой походкой, как будто на нем совсем не было обуви. Когда они путешествовали вместе по экзотическим местам, Эдвард там был своим среди диких племен, крался бесшумно, как кошка, и считался неплохим охотником.

Присутствие в ее доме Джейсона требовало объяснения, вероятно, такого же, какое было дано Иэну Рейборну. Можно было повторить ту же ложь. Почему бы и нет?

Для Эдварда этого будет достаточно, и он не проявит излишнего интереса. В прошлом он неоднократно заявлял, что вообще не любит детей.

— Я прочел твою книгу, — сказал он. — Мне понравилось. Отличная книга, достойная полученной премии.

Бенет была удивлена и даже тронута. Обернувшись к нему, она искренне произнесла:

— Мне приятно услышать от тебя похвалу.

— А мне приятно осознание того, что многим в этой книге ты обязана мне.

Ей нечего было сказать в ответ. Он как бы заткнул ей рот кляпом.

— Во-первых, только благодаря мне ты вообще решилась поехать в Индию и проникла в такие места, куда без меня тебе доступ был бы закрыт. Во-вторых, оставим за скобками то, что умению излагать свои мысли на бумаге научил тебя я. Ты могла бы оценить мой вклад хотя бы одной строкой, выразить признательность Эдварду Гринвуду, без чьей помощи… и так далее…

— Значит, моральное удовлетворение, которое ты испытываешь, не компенсирует твое участие в моей работе? Ты хотел бы получить вознаграждение в материальной форме?

Бенет стремительно преодолела оставшиеся ступеньки. Гнев душил ее.

Джейсон на время прекратил забавляться с ксилофоном и теперь нагружал игрушечную тележку Джеймса кубиками.

Увидев Бенет, он улыбнулся ей, и личико его радостно засветилось. Он ждал, не хныча и не зовя ее, и был вознагражден за хорошее поведение тем, что она возвратилась к нему. Раскинув ручонки, мальчик направился к ней. Бенет подхватила его, прижала к себе, и прикосновение к детскому тельцу погасило в ней гнев.

Эдвард пристально рассматривал их обоих. Чуть заметный румянец проступил на его лице. Со свойственной ему угрюмостью он прокомментировал увиденную сценку.

— Значит, вот он каков, мой сын.

Для Бенет это было неожиданностью. Допуская Эдварда в свой дом, она не предвидела, как он отнесется к ребенку, хотя, очевидно, должна была подумать о последствиях. Сейчас не было ничего легче, чем сказать «да» и таким образом выйти из сложной ситуации.

В конце концов, Эдвард вряд ли появится здесь снова. Она приложит все усилия, чтобы этого больше не случилось. Нет никакого повода для возобновления их отношений.

Если бы Джеймс был жив, если б ребенок, которого она сейчас обнимает, был его сыном, Эдвард имел хоть какое-то право навещать ее дом. А раз Джеймс мертв, ее с Эдвардом ничего не связывает.

Не желая произносить ложь вслух, Бенет лишь молча кивнула, неопределенно пожав, однако, при этом плечами. Ее сдержанность должна пресечь все дальнейшие вопросы, все его попытки что-то разузнать поподробнее, погасить все подозрения, возможно, возникшие у него. Ей будет достаточно кивнуть утвердительно головой, сделать один маленький шажок вперед и показать хорошенького, светловолосого, голубоглазого малыша этому красивому светловолосому, голубоглазому мужчине, чтобы тот рассмотрел ребенка вблизи.

И все-таки она не могла так поступить. Ее совесть противилась этому шагу. Значит, что-то еще существовало между Эдвардом и ею. Возможно, он еще что-то значил для нее. И эти жалкие остатки былого чувства мешали ей заявить прямо, глядя ему в лицо, что это его сын.

— Нет. Это ребенок моей подруги. Я присматриваю за ним.

Эдвард не поверил ей.

— Не морочь мне голову, Бенет. Ты полностью отсекла меня от себя, от своей книги, от своего успеха. Ты все подгребла под себя, как последний скряга. А теперь ты даже отрицаешь, что у нас есть общий ребенок

— Я ничего не отрицаю, Эдвард. Но этот ребенок — не Джеймс.

Она посадила Джейсона на лошадку и попыталась раскачать. Но мальчику надоели лошадки, ксилофоны и тележки. Он потер кулачками глаза и заявил:

— Джей хочет соку.

Он всегда говорил это, когда уставал. Бенет поднесла его к холодильнику, вместе с ним выбрала бутылочку, подержала ее немного под струей горячей воды, усадила малыша на колени и дала ему пить. Эдвард наблюдал за ним, потом подошел и встал почти вплотную.

— Если он не мой сын, то где же Джеймс?

Набираясь мужества и сил для тяжкого признания, Бенет поступила странно даже для себя самой. Она еще крепче стиснула ребенка в своих объятиях, словно он был и надежным щитом, и источником, питающим ее энергией.

— Джеймс умер, Эдвард.

— Что?!

— Ты слышал, что я сказала. Джеймс мертв. Он умер от крупа в больнице шесть недель тому назад.

— Дети не умирают от крупа в наши дни, — сказал он и повторил: — Дети теперь не умирают от крупа.

— Я тоже так думала, но ошибалась. Такое случается.

Джейсон предпочел потягивать напиток на свободе, и ей пришлось пересадить его в широкое виндзорское кресло, выложенное подушками.

Эдвард не отрывал от мальчика глаз.

— Я не верю тебе, Бенет. Это вполне в твоем духе — изобретать всяческие уловки, чтобы лишить меня сына, целиком присвоив его себе. Знаю, я не имею законных прав на него, но то, что он мой сын — это факт. Ты это знаешь, я это знаю, и этого достаточно, чтобы тебе не жилось спокойно на свете. Вот ты и решила обрубить все концы, и даже пошла на такую подлую ложь.

Она вздрогнула от оскорбления, но произнесла с каменным лицом:

— Я покажу тебе свидетельство о смерти.

Когда Бенет выписали из больницы, Мопса в тот же день съездила туда и привезла продолговатый темно-желтый конверт, который постаралась незаметно от дочери спрятать в самом дальнем ящике письменного стола.

Мать и дочь не обмолвились ни словом, но Бенет знала, что содержится в конверте. Сейчас она достала конверт и, не заглядывая в текст документа, вручила его Эдварду.

Тот прочел внимательно все, что было напечатано на большом листе бумаги, поднял на нее взгляд, и в глазах его она увидела страдание.

Он еще больше осунулся.

— Как ты могла допустить подобное? Он скончался от удушья. Здесь указан латинский термин, а фактически его задушили. И ты была рядом.

Эдвард опустил голову и закрыл ладонями лицо.

Как она ненавидела Эдварда в эту минуту! За его незаслуженные упреки, за его показную скорбь… Бенет молила бога, чтобы он скорее ушел, сыграв свой маленький спектакль, выступив в роли отца, скорбящего по сыну, которого никогда не видел и не любил.

Она готова была выслушать еще парочку оскорблений, может быть, угроз и обвинений в эгоизме, черствости, скаредности и неблагодарности по отношению к такому благородному человеку, как Эдвард, готова была дать ему возможность выговориться, лишь бы он потом удалился и исчез из ее жизни навсегда.

Однако в финале спектакля ее ждала неожиданность.

Эдвард отнял руки от лица и взглянул на Бенет покрасневшими глазами.

— Полчаса назад ты приглашала меня выпить с тобой. Я это воспринял как шаг с твоей стороны к нашему воссоединению, но колебался, будучи неуверенным, насколько это серьезно. После того, что я услышал от тебя, признаюсь честно: мне необходимо выпить.

Бенет вдруг поняла, кого он ей напоминает.

Мопсу.

Существовало ли это сходство и раньше? Может, в характере самой Бенет заложена потребность в Мопсе, в личности-паразите, который откармливается за ее счет и изводит оскорблениями и подавляет своим чудовищным эгоизмом?

У нее даже вырвался смешок, такой неуместный и оскорбительный для Эдварда.

— Когда мы расставались почти три года назад, я удивлялся твоей жестокости и упрямству и считал, что тебя ничто не сломает… Однако, оказывается, я ошибался. Хочешь знать, зачем я пришел? Я думал, что мы сможем снова быть вместе. Я даже не исключал вероятности, что мы поженимся.

— Но теперь ты окончательно лишился всех иллюзий?

Не дожидаясь ответа, Бенет, осторожно отняв у уснувшего Джейсона бутылочку с соком, собралась отнести его в спальню.

— Если ты хочешь выпить на дорожку, Эдвард, обслужи себя сам. В гостиной есть буфет, в нем стоят бутылки. Уходя, просто захлопни входную дверь.



Весь вечер дом, за которым следил Барри, был погружен в темноту, и только под конец, когда он потерял всякую надежду увидеть на этот раз Теренса Ванда, крошечный просвет мелькнул в окне одной из задних комнат и был замечен им из арки, где он устроил себе наблюдательный пункт.

Теренс сначала загнал машину в гараж, а потом проник почему-то в свой дом с черного хода. Это показалось Барри странным.

Покидая свой наблюдательный пост, Барри обошел дом и разглядел в гараже сияющий голубой «вольво» самой престижной модели.

Смутило Барри то, что Теренс явно заметил его в арке, и потому спешно задернул штору.

Барри рассчитывал, что, придя в свой дом и зажигая по пути свет, Теренс будет расхаживать по комнатам, заниматься привычными делами и не обратит внимания на какого-то парня в арке.

Но у него создалось впечатление, что Теренс чего-то испугался и спрятался за шторами.

Теперь Барри оставалось гадать, насколько хорошо разглядел его Теренс и догадался ли, что он имеет отношение к Кэрол.

Его поведение вызывало подозрения: чего он боится?

Если Барри и имел раньше какие-то сомнения по поводу Теренса Ванда и Кэрол, то теперь они начисто рассеялись.

Пнув ногой приставучую белую кошку, Барри решил больше не унижаться.

Что заставляет его смотреть на закрытые темными шторами окна богатого дома? О ревности не могло быть и речи. Эти дела остались в прошлом. Только шестое чувство заставляло его подозревать что-то нечистое в этой ситуации. Но шестое чувство существует, и оно не покидало его…

От станции метро Барри шел домой через Китайский мост. Он считал огни в домах, но не увидел света в окошке Кэрол. Возможно, она еще не вернулась с работы или с гулянки.

Бевин-сквер словно вымерла. Даже подростки на мопедах не крутились там. Лайла Курар, которая никогда не занавешивала свои светящиеся окна и всю ночь напролет гладила белые сари, только она одна продолжала заниматься привычным делом. Голая, без абажура, лампочка, слишком сильная для маленькой комнаты, слепила глаза.

У Спайсеров шторы были задернуты, зато телевизор работал на полную мощность, и оттуда грохотал бессмысленный смех.

Из темноты перед мысленным взглядом Барри выплыло лицо Теренса Ванда. В реальности он видел его не более пяти секунд, но оно запечатлелось в его памяти, будто высеченное навечно.

У Барри не было резиновых перчаток. Он воспользовался перчатками Кэрол, подвешенными на крючке на кухне. Перед ним все время маячило лицо Джейсона, каким бы он мог стать тридцать лет спустя.

Натянув перчатки, Барри отыскал шариковую ручку. Конверт он купит завтра, а пока напишет послание, не оставляя отпечатков пальцев и тщательно подбирая слова.

16

Любопытное анонимное письмо пришло в полицейский участок. Без всяких отпечатков пальцев и прочих следов, которые могли бы навести на след отправителя. Тщательная экспертиза ничего не дала.

К тому времени как листок из ученической тетради в линейку попал к детективам, он был уже изрядно помят.

По поводу письма состоялось совещание с привлечением лучших умов.


«Отцом Джейсона Стратфорда является Теренс Ванд. Спринг-клоуз, 5, Хэмпстед».


Сочинитель анонимного послания, очевидно, хотел убедить полицию, что этот Ванд похитил собственного сына и где-то его прячет. Цель, вероятно, заключалась в том, чтобы причинить неприятности мистеру Ванду. Кто-то имел на него зуб.

Треддик не сомневался, что Джейсон мертв, что его нет в живых со дня исчезновения; даже раньше чем о пропаже было заявлено. Мальчик был убит и закопан где-то, подобно маленькому африканцу в саду на Финчли-роуд, и со временем земля сама выдаст свои тайны.

Лэтхем, наоборот, придерживался другого мнения. Он по-прежнему считал, что Джейсона держат где-то взаперти с неизвестной целью. Он навидался всякого и хорошо знал о жестокости современного мира взрослых, но убийство малолетнего ребенка без четких мотивов казалось ему бессмысленным. И вообще он любил детей. После исчезновения Джейсона он стал внимательнее относиться к своим маленьким сыновьям. Отцовское чувство проснулось в нем.

Треддик делал упор на версию о виновности Барри. Еще чуть-чуть, и он расколет этого парня, и Барри сам выдаст себя и выведет к могиле Джейсона.

Треддик был терпелив. Он умел ждать, как паук в паутине зазевавшуюся муху.

Они спорили друг с другом, но одно их объединяло — убеждение в том, что анонимное письмо послал Барри. Предметом спора была лишь цель его поступка.

В любом случае, стрелка, указывающая на Теренса Ванда, не должна была быть оставлена без внимания.



Миссис Голдшмидт позвонила рано утром. Могла ли она зайти и еще раз осмотреть дом и сделать дополнительные измерения? Теренсу вовсе этого не хотелось, но он не мог отказать.

Кроме него, никто не должен присутствовать в доме, а день полон неожиданностей… Лучше встретить ее пораньше. Он принял две таблетки валиума.

Она явилась в половине одиннадцатого, одетая в бледно-розовый кожаный плащ с меховым воротничком. Теренс отметил, что она имеет пристрастие к мехам.

Она изменила прическу, и ее дотоле гладкие волосы были высоко взбиты. Казалось, что она чего-то нанюхалась или наглоталась, но не сильнодействующего наркотика. Первая ее фраза была странной:

— Ваш дом меня притягивает и страшит одновременно.

— Что больше?

— Больше притягивает…

— Я рад.

— Да, да, конечно. — Она мерила рулеткой стены, заносила в записную книжечку цифры.

Эмоции в ее речи по-прежнему отсутствовали. Все произносимое ею звучало как-то механически. Так монотонно обычно говорят о затянувшейся до бесконечности плохой погоде или о состоянии хронического больного.

Теренс обошел с ней весь дом. Они заглянули в каждый уголок. В восточной спальне миссис Голдшмидт сняла плащ и бросила его на один из низеньких японских стульчиков. Под плащом на ней было надето коротенькое обтягивающее платьице розового цвета с большим воротником поло.

— Так свободнее! — прокомментировала она.

Миссис Голдшмидт взобралась на скамеечку, намереваясь обмерить окно для будущих занавесок, а закончив, оперлась рукой о плечо Теренса, чтобы он помог ей спуститься, хотя высота была совсем небольшая.

Затем, уже без туфель, в чулках, она ступила на оттоманку, занимавшую оконную нишу в хозяйской спальне. Она растянула свою рулетку, потеряла равновесие и непременно бы упала, если бы Теренс не успел ее поймать.

Он обхватил ее талию и довольно бесцеремонно прижал к себе, но вместо пружинящего, нервно сопротивляющегося тела ощутил полную расслабленность и податливость женщины. Он задался вопросом, что делать дальше.

Что-то обязательно должно произойти.

Теренс знал, что чем-то привлекает женщин, и зарабатывал этим на жизнь. Он сам не понимал, почему пошел по этому пути и на основании каких данных. Как раз данными для подобной «профессии» он не обладал. Роста он был ниже среднего, внешне — абсолютно невыразителен, а цвет его волос в безжалостном женском лексиконе определялся как «мышиный».

Кэрол Стратфорд однажды спросила его, кто он — мужчина или мышь, и правда, он часто ощущал себя мышью, маленькой, серенькой, пугливой. Вероятно, это почему-то и нравилось в нем женщинам.

Он убрал руки с талии миссис Голдшмидт и слегка шлепнул ее по бедру. Он был не совсем уверен в себе в этот момент, не знал, каков будет отклик, если он начнет действовать активнее: нарвется ли он на скандал, за которым последует отказ от покупки дома, или с молчаливого согласия дамы ему позволят продолжить штурм?

Времени для раздумий не было, но тут взгляд Теренса случайно уперся в окно, а за окном он увидел двух мужчин, вышедших из-под арки и теперь осматривавших дома по его стороне улицы.

Если Теренс так и не пришел к определенному выводу, кто был незнакомец, наблюдавший за домом в памятный и не очень приятный вечер, то в этих двух он сразу распознал полицейских.

Теренс был из тех людей, у кого на полицию особый нюх.

Ни у кого больше нет таких мутных, усталых глаз, одежды, которая выглядит так, будто ее обладатели потеряли внезапно немало в весе, а также давно не чищенной обуви.

Пять домов в этом уединенном местечке стояли почти вплотную. Мужчины оглядели их, затем двинулись через двор к дому номер один. Теренс, затаивший дыхание, наконец выдохнул.

Миссис Голдшмидт протянула ему руку, ожидая, что он поможет ей слезть с оттоманки, а может, для поцелуя.

Целовать ей руку ему в голову не пришло, поддерживать даму он тоже не спешил, поэтому она спустилась самостоятельно и присела на оттоманку, обуваясь. Потом Теренс в молчании повел ее вниз в холл.

По пути он мельком взглянул в одно из окошек, через которые падал свет на лестницу. Полисмены зашли в дом номер один, но входная дверь осталась приоткрытой. Теренсу это не понравилось.

Он хотел поскорее избавиться от миссис Голдшмидт.

Она шла впереди него, медленно, с томным видом скользя рукой по перилам, один раз оглянулась через плечо, одарив его задумчивой, с неопределенным подтекстом улыбкой. В холле возле статуи с дырой в голове она задержалась, делая какие-то пометки в блокноте крупным размашистым почерком.

— Я забыла плащ. Я оставила его наверху.

«Она пойдет за ним, — подумал Теренс, — затем позовет меня, а затем…»

— Я сейчас принесу его.

Он помчался наверх.

В спальне Теренс первым делом выглянул в окно. Оба полисмена теперь стояли на узкой гранитной террасе перед входом в дом номер три, и беседовали с проживающей там женщиной.

Теренс схватил кожаный плащ, чуть ли не смяв его в комок, и устремился обратно вниз.

Но на первой же лестничной площадке он кое-как поборол панику, расправил плащ, спустился неспешным шагом и помог даме одеться, как и подобает джентльмену.

Ему потребовалось все мужество, — а его было немного, — чтобы открыть дверь на улицу.

Полицейские были уже в трех ярдах и оглядывали крыльцо. Потом в их поле зрения попал он. У Теренса перехватило дыхание, а в глубине грудной клетки сердце дало о себе знать. Оно прямо запрыгало от страха.

Каким-то образом они все-таки вышли на него. Кто-то, по всей вероятности, «добрая» душа из соседей, узнала, что дом выставлен на продажу. Может быть, это был хороший знакомый Сойера, может, он переписывался с Фредой…

Миссис Голдшмидт медленно спустилась по ступенькам, гордо вытянув свою лебединую шею и загадочно улыбаясь.

Полиция не обратилась к ней с вопросами. Это было величайшим проявлением такта со стороны слуг государства. Теренс возблагодарил господа, хотя преждевременно. Она сама могла спровоцировать опасную ситуацию.

Миссис Голдшмидт обернулась к нему.

— Что ж, до свидания, и благодарю вас за ваши хлопоты.

«Только не назови меня мистером Фиппсом!» — мысленно взмолился он.

— Мы свяжемся с вами в ближайшее время. Я вернусь сюда очень скоро.

Это звучало почти как угроза. Теренс не нашел подходящих слов для ответа, и вряд ли мог их произнести, так как голос ему отказал. Его рот был словно набит мягким пирогом, который ни проглотить, ни выплюнуть невозможно.

Она прошла мимо полицейских, как будто они оба были невидимками, еще раз обернулась, посмотрела на дом, чуть раздвинула губы в прощальной улыбке, и далее Теренс видел только ее удаляющуюся спину.

Зато полисмены ожили. Они взошли на крыльцо, и тот, кто постарше, рыжий, в плаще с распущенным поясом, отчего плащ раздувался на ветру, обратился к нему почти ласково.

— Мистер Теренс Ванд? Вот мы и свиделись. Вы ведь и есть мистер Ванд?

Теренс кивнул. Он ощущал себя податливым, как вялый лист.

Он даже не заметил, как они вошли, только защелкнулся замок на входной двери.

Он безропотно впустил их в свой дом, в «свою крепость».

Войдя, полицейские оглядывали холл, оформленный согласно вкусу Фреды: уродливые статуи, копии Модильяни, ковры, так до конца и не очищенные от шерсти спаниеля.

Полицейские ни о чем не просили, но Теренс сам открыл перед ними двойные стеклянные двери, ведущие в гостиную. Как бы ему хотелось, чтобы там не было следов его прежних трапез — ни кукурузных хлопьев на полу и на столе, ни яичной скорлупы и зачерствелого круассана после поспешного завтрака, вызванного ранним визитом миссис Голдшмидт! Его самого тошнило от зрелища собственной неаккуратности. Но полицейским, наверняка, приходилось видеть и не такое.

Они вошли и с интересом огляделись, меряя комнату взглядами, словно сами собирались на пару приобрести этот дом.

Осмотр продолжался в молчании вплоть до ванных комнат, пока младший из полицейских не спросил спокойно.

— Где вы прячете Джейсона Стратфорда? Мы пришли за ним.

Сначала Теренс ничего не понял. Сказанное было слишком далеко от того, что он ожидал и чего боялся. Его просто парализовало.

— Разрешите нам присесть?

Теренс кивнул.

Однако сам он не сел на ближайший стул, а остался стоять в напряженной неподвижности, опасаясь, что, сидя, тут же раскиснет и признается во всем.

— Вы, конечно, знаете, что маленький Джейсон исчез. Думаю, что нет никого в округе, да и во всем Лондоне, кто бы ни знал об этом. Если я не ошибаюсь, то вы — близкий друг его матери, миссис Кэрол Стратфорд?

К лицу Теренса будто приложили освежающе прохладное полотенце, и он воспрял духом. В такую удачу трудно было поверить. Ищейки не разнюхивали его аферу с продажей дома и занимались тем, что его вовсе не касалось.

Но страх все же не покидал его.

— Согласно нашим сведениям, вы отец Джейсона Стратфорда.

— Я?! — Это было первое слово, которое смог исторгнуть из себя Теренс.

Они промолчали, только посмотрели на него далеко не дружелюбно.

— Это она вам ляпнула такую глупость? — расхрабрился Теренс.

— Нет-нет, мистер Ванд. Мы не имеем права открывать источник нашей информации, но, будьте покойны, вы можете в условиях полнейшей конфиденциальности сообщить нам сведения о рождении ребенка миссис Стратфорд.

Теренс им не поверил. Это Кэрол навешала им лапшу на уши. Это как раз в ее характере — подыскать наиболее уязвимую жертву. Без сомнения, она защищает истинного отца Джейсона, потому что он или слишком опасен для нее, или вправду похитил мальца.

— Я даже не знал, что у нее есть ребенок такого возраста, пока не увидел по телевизору сюжет о его исчезновении.

Они были предельно вежливы, эти полицейские.

— Чем вы занимаетесь, мистер Ванд? Вы женаты?

Теренс неопределенно пожал плечами. Как объяснить, особенно этому молодцу, свою профессию?

— Вы готовы показать нам весь дом, не дожидаясь официального ордера?

— Да, пожалуйста, — чуть не вскрикнул от радости Теренс и, заглотнув без виски две таблетки валиума, пустил полицейских шастать по дому. Тут он был чист, и осознание этого доставляло ему счастье.

Они ушли, и это было счастьем вдвойне, даже втройне. Он справился со своей трусостью. Он мог позволить себе отметить грядущее завоевание ста тридцати тысяч фунтов двойной порцией виски.

Теренс знал свой характер. Страх, пережитый сегодняшним утром, чуть не довел его до смерти. Если визит двух полицейских привел его в состояние ужаса и почти полной потери контроля над собой, не упадет ли он в обморок, подписывая купчую и получая из банка сто тридцать тысяч и скрываясь с ними неизвестно куда?

В какую мышиную нору забиться? Как он будет себя чувствовать с сумкой, полной денег, в аэропорту или уже на борту самолета?

Не умрет ли он от сердечного приступа, как умирают загнанные зайцы?

Не разумнее ли взять чек на десять процентов от всей суммы, внесенные Голдшмидтом на депозит в качестве задатка, и смыться, ограничившись этими тринадцатью тысячами фунтов? Но что делать с чеком?

Теренса опять пробрала дрожь. Он поспешил поставить стакан с виски на стол, чтобы не расплескать его содержимое.

Кое-что, очень важное, он не продумал, упустил из виду.

Голдшмидты — или их юристы — выпишут чек и переведут деньги на счет Джона Говарда Фиппса. Следовательно, Теренс должен предъявить чек и снять деньги со счета, которого не существовало, как и самого Фиппса.

Ничто не могло помешать Теренсу открыть, например, счет в другом банке на имя Джона Говарда Фиппса, если там не потребуют рекомендации от какого-нибудь их клиента, пусть даже из другого отделения, но который был постоянен, надежен и кредитоспособен. Как и Фиппс. Теренс знал, хоть и немного, об этих банковских делах Джессика однажды открыла счет на его имя в «Англо-Виктории», и там ей пришлось поручиться за него.

А сейчас? Кто в целом мире поручится теперь, что Теренс Ванд есть Джон Фиппс, уважаемый гражданин? Кто осмелится подтвердить это при внимательном взгляде банковского служащего?

Никто. Он никого не мог взять в сообщники. Делить сто тридцать две тысячи фунтов с кем-нибудь значило не только отдавать кому-то чуть ли не половину, но и стать возможным объектом шантажа партнера. Дальнейший ход операции требовал тщательного обдумывания.



Ночью выпал снежок и скрыл уродство крыш и все грехи архитекторов, а почтальон наконец обнаружил свою неустанную деятельность четкими следами на тонкой белой пелене.

Закончив завтрак, Джейсон вновь расположился на полу и занялся рисованием. Он нарисовал саксофон, из которого, как из трубы, вылетали ноты. Причем разного цвета. Для двухлетнего малыша это была странная фантазия. Бенет пыталась угадать смысл, но отступила, озадаченная.

Собираясь в поездку, Бенет купила накануне теплую одежду для малыша. Предварительно она спорола все этикетки, чтобы обновки не навели на след. На Джейсоне теперь были синие вельветовые брючки, теплая матросская тельняшка и свитер из натуральной неокрашенной шерсти. На ногах желто-коричневые носки и светлой кожи полуботинки на шнурках.

Бенет посадила его себе на колени, напяливая на малыша твидовое пальтишко фасона «Черная гвардия». Оно не вызывало у нее положительных эмоций, и не потому, что не нравилось ей само по себе. Купила она его в Хэмпстеде, в дорогом магазине, где провела с Джейсоном при выборе довольно много времени, чтобы его как следует примерить. Продавщица могла их запомнить. Но уж очень хотелось Бенет одеть малыша согласно собственному вкусу, отсечь его от уродливого прошлого. Зима обещала быть суровой.

Ездить в машине мальчику очень нравилось, и он не создавал для Бенет никаких проблем даже в уличных пробках. Он не капризничал, и его не укачивало. Ей было интересно, как он поведет себя на Лордшип-авеню, когда увидит знакомые места. И запомнил ли ее дом в Долине Покоя, в котором теперь живет?

Сейчас это, может быть, не так уж важно, но когда он вырастет и проедет здесь, что-то защемит в его сердце или нет, притормозит он или попросит водителя замедлить ход? Возникнет ли в нем чувство, что мы называем дежавю? — я был здесь когда-то? Вспомнит ли он, что провел здесь шесть недель, возможно, самых странных в своей жизни, как бы она ни сложилась.

Бенет не слишком опасалась за себя. Она не из тех личностей, что находятся на подозрении у полиции. Однако если они начнут допрашивать подряд всех женщин, которые при разных обстоятельствах в недавнее время потеряли ребенка, то со временем доберутся и до нее. Работа эта несложная, но уж как-то не похоже на полицейских, что им придет в голову первым делом заподозрить молодую писательницу — автора бестселлера, недавно поселившуюся в престижном районе и не знакомую с той средой, где родился и рос Джейсон. И все-таки она находится в опасности, пока Джейсон не будет найден живым и здоровым.

Остановившись на красный свет светофора, она оглянулась назад и спросила у малыша, что уже вошло у нее в привычку:

— Как дела, Джей? Что новенького?

— Белое, — сказал мальчик — Все белое. Снег.

— Сейчас его мало, но потом будет много, и ты сможешь слепить снеговика.

— Снеговик! — повторил Джейсон, словно смакуя это слово. — Снеговик снеговик

Ей захотелось поделиться с ним вдруг тем, что она задумала:

— Я собираюсь оставить тебя в библиотеке на Лордшип-авеню. Я часто бывала там в детстве, думаю, тебе там понравится. Там есть детский отдел с большим круглым столом и маленькими стульчиками. Я усажу тебя на один из таких стульчиков, достану с полки книжку с картинками, а потом уйду. Но сначала я прикреплю к твоему пальто бумажку, где будет написано, кто ты такой: «Это Джейсон Стратфорд».

— Пальто, — повторил Джейсон. — Пальто Джея.

— Да, а на нем бумажка с твоим настоящим именем. И когда люди увидят, что на стульчике сидит одинокий мальчик в пальто с именем, написанным на бумажке, они сразу все поймут и позовут твою маму.

«И полицию», — подумала Бенет, представив, как все это будет происходить — суматоха, суета, шум. Ей стало тяжко. Она уже ощущала, как изменится ее жизнь после расставания с Джейсоном.

— Мамочка, — вдруг произнес Джейсон вполне разумно. — Мамочка, зеленый свет, поехали.

Она проезжала вдоль Редьярд-гарденс, выискивая место для парковки. Проблема усугубилась с тех лет, когда она жила здесь. Везде были запрещающие желтые двойные линии. Бенет выискивала место поближе к зданию библиотеки. Пришлось сделать большой круг, проехать вдоль канала и мимо гаража, откуда мог выйти Том Вудхаус и увидеть ее, проезжающую на медленной скорости. Он так и сделал — вышел, посмотрел, но узнал ли?

Оголенные сучья деревьев были облеплены снегом. Свинцовое, низко нависшее небо угрожало уже серьезным снегопадом. А те ветви, откуда снег осыпался, торчали, как голые кости скелета.

Она повстречалась с Эдвардом именно в это время года и в такую погоду. Он нашел для себя, а может и для них обоих, уютную комнатку, достаточно дешевую, со всеми удобствами в этом районе, и она пришла к нему, чтобы согреться и перезимовать, не планируя ничего большего. Тяжело было вспоминать, как складывалась их совместная жизнь. Ее тело еще не привыкло к испытаниям, было нежно, отзывчиво, а он впивался в него ногтями, заделал ей ребенка и все требовал, чтобы они узаконили свой брак

Он соблазнил ее на поездку в Индию, и это был подарок судьбы. Поболтавшись с ним там немного и отпустив от себя изучать наркоту на практике, она засела за роман. Индийские женщины открыли ей такое, что стало интересным для Америки и Европы, а главное, убедили ее в том, что ее призвание — писать.

Бенет обнаружила просвет между стоящими вплотную машинами у Китайского моста.

Она выкинула Эдварда из головы, как мусор, потому что предстояло заняться серьезным делом.

Бенет вытащила из багажника прогулочную коляску Джейсона, сомневаясь, стоит ли оставлять ее на месте преступления. Коляска была настолько потрепанная и убогая, что годилась на свалку, но, может быть, и такая вещь представляет ценность для Кэрол Стратфорд, и Бенет не имела права распоряжаться чужой собственностью.

Но, с другой стороны, с этой коляской могут не впустить в библиотеку, а спорить и привлекать к себе внимание Бенет совсем ни к чему.

Она решила оставить коляску на месте, там, где она был похищена. Если кто-то польстится на нее, новая одежда Джейсона послужит многократной компенсацией за утерянную вещь.

Бенет взяла на руки Джейсона и опустила его на тротуар рядом с машиной. Он оглядел то, что должно было быть знакомо ему с рождения, но никак не переменился в лице. Холодный воздух подрумянил его щеки. Он крепко держал Бенет за руку, потом вдруг резко вырвал свою руку и указал на высокую башню в центре Бевин-сквер.

— Что это? — спрашивал он возбужденно. — Что это?

— Ты здесь жил, Джей.

Он остановился, и Бенет подхватила его на руки.

— Прости, Джей. — Это была последняя возможность назвать его так. — Мы все жертвы обстоятельств. Бедная Мопса больна, и она не понимает, что делает, поэтому тебя похитила. Что касается меня — то мне нет прощения, я удерживала тебя так долго. Я сама не знаю, почему так получилось. Я трусила, боялась полиции… Но я надеялась, что ты не был так уж несчастлив со мной.

Мальчик нахмурился, потом закусил нижнюю губу в глубоком раздумье.

— Скажи мне что-нибудь, — попросила Бенет. — Если не доброе слово на прощание, то хотя бы до свидания.

— Собака! — воскликнул Джейсон, завидев залаявшего на них крупного добермана, и прижался к Бенет в страхе. — Мамочка!

Две библиотекарши распоряжались в главном зале. Одна изучала каталог, вторая выдавала книги, ставя штампы в читательские билеты. Бенет заметила, как какой-то подросток прижимает к груди ее книгу и показывает библиотекарше свое свидетельство о рождении, а значит, право на прочтение такой книги.

Бенет с трудом узнала себя на фотографии на суперобложке — там была изображена красавица с обольстительной улыбкой и гривой волос. Сейчас она выглядела совсем иначе.

Увидев круглый стол в отделе детской книги, она представила за ним Джеймса, и глубокая тоска овладела ею, и никакие плакаты и забавные рисунки, развешанные по стенам и созданные детскими руками, не вызвали у нее улыбки.

Отдел располагался на прежнем месте, и мало что изменилось со времен детства Бенет. Лишь маленькие стульчики теперь были окрашены в разные яркие цвета, и прибавилось коллажей и плакатов на стенах. Она сразу же заметила среди них скромное по размерам изображение «Рук дерева», и улыбка ее тут же угасла. Откуда оно здесь? Может быть, какой-нибудь ребенок побывал в той же больнице, где скончался Джеймс, и скопировал странное творение из тамошней игровой комнаты?

Это выглядело как предзнаменование. Но предзнаменование чего? Бенет не верила ни в приметы, ни в пророчества. Она усадила Джейсона на живописный стульчик с арабским орнаментом, достала для него с полки книгу с картинками. В библиотеке царила уважительная тишина, лишь иногда ее нарушали шаги тех, кто переходил от стеллажа к стеллажу, да какой-то мужчина, примостившийся при входе у столика для свежих газет, читая, не сдержал своих эмоций и выразил их ироническим покашливанием.

Он не смотрел в их сторону, и Бенет с Джейсоном были практически одни в обширном помещении. Джейсон листал книгу, где на каждой странице изображался какой-нибудь предмет или животное — автомобиль, лошадь в упряжке, кошка.

— Что это? Собака? — громко спросил Джейсон, узнав черного добермана.

Она приложила палец к губам — сначала к своим, потом к его, призывая соблюдать тишину. Руки дерева, изображенного на плакате, были совсем как ее руки — худые, смуглые, без колец на пальцах, и все указывали куда-то вниз. Ее пальцы тоже потянулись вниз, к сумочке, за приготовленной запиской и булавкой.

Джейсон указал на раскрытую книгу и перешел на шепот, как велела ему Бенет:

— Не люблю собак… Они лают…

Он едва ли не впервые произнес связное предложение, правда, слегка запинаясь. Но оно звучало четко, мальчик правильно артикулировал. Он ощущал себя триумфатором, и гордая улыбка светилась на его личике.

— Не люблю собак, — повторил Джейсон и по контрасту со смыслом своих слов радостно хихикнул.

Листок с фамилией мальчика был у Бенет в левой руке, булавка — в правой. Она ощущала слабость, будто была близка к обмороку. До нее со всей ясностью дошло, что она собиралась сделать. И ей представилось, что последует за ее поступком сразу же и потом — в остальные часы дня, вечером, ночью. Пустыня, одиночество.